«Святой преподобный Максим Грек». Протоиерей Александр Задорнов

У нас в студии был протоиерей Александр Задорнов, проректор по научно-богословской работе Московской Духовной академии, настоятель храма Вознесения Господня на Большой Никитской («Малое Вознесение»).

Мы поговорили о том, как складывался духовный путь святого преподобного Максима Грека. Интеллектуал эпохи Возрождения, афонский монах, приглашенный в Москву для перевода священных книг, — его работы пополнили наследие Русской церкви.

— Почему после трудов при дворе Василия III он провел четверть века в заточении?

— Можно ли считать Максима Грека, отправленного в конце жизни на покой в Троице-Сергиеву Лавру, продолжателем традиции Сергия Радонежского?

На эти и многие другие вопросы ответил наш гость.

Ведущие: Кира Лаврентьева, архимандрит Симеон Томачинский

---

Кира Лаврентьева 
— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА, здравствуйте, дорогие друзья! Меня зовут Кира Лаврентьева, у микрофона архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии. А в студии у нас сегодня протоиерей Александр Задорнов — проректор по научной работе Московской духовной академии, настоятель храма «Малое Вознесение» на Большой Никитской. Отче, здравствуйте ещё раз! Очень рады вас видеть в нашей студии.

Протоиерей Александр Задорнов
— Здравствуйте, взаимно.

Кира Лаврентьева 
— Не впервые, дорогие слушатели, был у нас еще один очень интересный разговор в формате программы «Лавра» с отцом Александром. Направляю вас туда жизнерадостно, послушайте обязательно. Ну а я напомню вам, что «Лавра» — это цикл исторических программ об одном из духовных центров России, Троице-Сергиевой Лавре и ее основателе, преподобном Сергии Радонежском. Мы поговорим с нашими гостями о том, какую роль играл преподобный в духовном становлении Российского государства, какие важные вехи и события проносит сквозь века история Троице-Сергиевой Лавры и почему важно знать об этом сегодня. Цикл программ подготовлен при поддержке культурно-просветительского центра Троице-Сергиевой Лавры «Кинови́я». И сейчас отец Симеон по доброй традиции начнет нашу программу с цитаты. Чья она сегодня будет, отче?

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Протоиерея Сергия Булгакова.

Кира Лаврентьева 
— Вот так. Слушаем и внимаем.

Архимандрит Симеон (Томачинский) (читает цитату)

«Мы в своем нынешнем богословском самоопределении сознаем себя находящимися в духовном вертограде преподобного Сергия, внемлем его заветам», — пишет протоиерей Сергий Булгаков в своей замечательной работе «Благодатные заветы преподобного Сергия русскому богословствованию».

— Отец Александр, у нас сегодня разговор о преподобном Максиме Греке, который, как известно, не был непосредственным учеником преподобного Сергия, вроде бы даже из другой традиции совсем происходил. В нашей прошлой замечательной передаче о западных современниках преподобного Сергия мы говорили о Флоренции, о той эпохе преподобного Сергия, откуда тоже вышел каким-то образом и будущий преподобный Максим Грек, судьба которого потрясающая совершенно. Но всё-таки можно его считать находящимся каким-то образом в традиции, в орбите влияния преподобного Сергия, или это некоторое преувеличение?

Протоиерей Александр Задорнов
— Да, безусловно, если мы формулируем саму эту традицию прежде всего как исихазм на Руси, как многократно говорилось (можно спорить об оттенках значения этого слова и так далее), но именно та монашеская традиция, которая была в обители преподобного Сергия, — конечно, преподобный Максим в нее замечательно вписался. Потому что мы говорим прежде всего о поствизантийской эпохе, не о том времени, когда жил сам преподобный Сергий, когда связи с Византией, естественно, были и это накладывало свой отпечаток на духовную жизнь. Максим Грек уже пребывает, во-первых, у себя на родине: он не византиец, он грек из Эпира — это та часть, которая сейчас находится на границе между Грецией и Албанией. Он принадлежит совершенно другой культуре, которая, конечно, наследует поздневизантийским временам, когда вот эти латинско-греческие связи активизировались вплоть до унии. Но по крайней мере общение между западной и восточной частью христианства всё-таки продолжалось. То, что Максим Грек прибывает прежде всего учиться в Италию, конечно, говорит об упадке образования в греческой среде, но с другой стороны, говорит и о том, что греки себя там прекрасно чувствовали: он знал, куда ехать, — это была целая программа. А потом, уже попав на Русь, человек с таким, простите за это слово, бэкграундом действительно представлял не византийскую традицию, а уже ту православную традицию, которая училась жить и существовать дальше без Византии. Это очень интересный опыт, и мне кажется, что во многом его жизнь, его судьба связана именно с этим обстоятельством. Да, это грек, который приехал для того, чтобы помочь своим православным братьям на Руси в исправлении книг, в переводах и так далее, но это уже не представитель Византии. Вот этот аспект, мне кажется, принципиальный.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Отче, а можно поподробнее напомнить нашим слушателям путь — такой замысловатый, необычный, скорбный очень путь преподобного Максима Грека?

Протоиерей Александр Задорнов
— Скажу так: замысловатость его пути начинается после того, как он покидает Ватопед и приезжает на Русь. А до этого, как я и говорил, это обычный путь греческого интеллектуала, который едет учиться в Италию. Мы знаем его главный эпизод — то, что он несколько лет пребывал в Доминиканском монастыре святого Марка во Флоренции, будучи свидетелем жизни и гибели Савонаролы. Но при этом мы знаем, что он был и в других местах: известны его поездки в Милан, в Падую, в Венецию. Он сам пишет о том, что общался с представителем знаменитого рода Мануциев Альдом Мануцием, которые как раз занимались книгоизданием. Это целая книжная культура, семья, которая долгие-долгие века обеспечивала именно греческое книгоиздание на Западе. И преподобный Максим прямо говорит, что он у них учился, с ними общался, то есть явно у него был некий план своего образования, индивидуальная траектория обучения, безусловно, была. Что касается его духовной личной жизни, монашеской жизни: действительно, он обращается к тому примеру, который для него был очень ярок, — тот же самый Джироламо Иероним Савонарола. Он был свидетелем его проповеди, это точно известно, потому что у него есть похвальное слово, где он говорит о жизни Савонаролы. Но есть работы, которые, к сожалению, называют его чуть ли не учеником Савонаролы, но учеником он не был даже по годам: Максим Грек поступил в монастырь уже после гибели Савонаролы, провел там пять лет, но в результате всё-таки потом вернулся в Грецию и ушел на Афон. Тут тоже есть разные спекуляции на тему того, был ли у него второй постриг, но вряд ли он был совершен в то время, поскольку канонический постриг и каноническое вступление в монастырь — это одно и то же, точно так же, как и каноническим преступлением является не выход из монашества, а самовольный уход из монастыря, то есть наказание именно за самовольное оставление обители, уход в мир. Поэтому скорее всего его приняли в том положении, хотя, с другой стороны, мы знаем, что только в Ватопеде он меняет свое имя, получает монашеское имя Максим; до этого он Михаил Триволис. И здесь можно очень долго рассуждать о том, повлияло ли это пребывание в Сан-Марко на его дальнейшую жизнь, но если он помнил спустя десятилетия, уже будучи узником, а потом освободившись от уз, свое пребывание в этом монастыре — наверное, что-то ему это дало, и это тоже не могло остаться бесследным в любом случае, хотя каких-то явных свидетельств этому нет, мы можем только догадываться. В советское время, я напомню, особенно в позднее советское время, было две книги, из которых можно было узнать о преподобном Максиме. Это такая популярная, очень хорошо написанная работа Михаила Громова в серии «Мыслители прошлого» и роман «Сцены из жизни Максима Грека», его греческий автор Мицос Александропулос, уже современный, XX века, гуманист, там понятные идеи все такие. Это примерно как советские писатели (Сергей Бородин, ещё кто-то) писали о преподобном Сергии или об Андрее Рублеве, то есть давали им право на историческое существование благодаря каким-то гуманистическим идеям. Ну понятно, что это не рассказ о святом, это рассказ просто о действительно необычной жизни человека.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— По-моему, в «ЖЗЛ» тоже была книга Громова?

Протоиерей Александр Задорнов
— Нет, там была книга Синицыной. Синицына — замечательный историк, исследователь, но она изучала именно уже русский период его жизни. У нее есть книга как раз «Максим Грек в России», где она рукописи его изучает. Замечательная последняя ее работа была посвящена идее Третьего Рима, где Максим Грек тоже присутствует как раз как противник этой идеи, и она поясняет, почему и почему это связано именно с его взглядами, убежденностью и прочее.

Кира Лаврентьева
— Отец Александр, давайте, наверное, о трудах преподобного Максима Грека поговорим, потому что они действительно очень значимы для Церкви и сегодня в том числе. Хотелось бы узнать, что он сделал, что перевел — самое известное, если можно.

Протоиерей Александр Задорнов
— Вот о чем мы знаем: он занимался переводом того, что нужно было переводить для русской книжности начала XVI века, — Священного Писания и богослужебных книг, причем той книги, которая совпадает и подпадает под обе категории, то есть Псалтири. Мы знаем, что у него было несколько переводов. И поначалу все исследователи объясняют факт того, что перевод был двойной или даже тройной тем, что, естественно, русского, славянского языка, когда он приехал, не знал, ну или по крайней мере в той степени, которая необходима для перевода, и это был перевод первоначально с языка оригинала на латинский, а уже с латинского переводил на славянский. Понятно, что все историки литературы, античные историки философии сетуют на то, что Аристотель до Запада дошел не путем Одиссея напрямую из Греции, а путем Синдбада, то есть через арабские пересказы, сирийский перевод, еще какой-то диалект и так далее, и что в результате получилось для схоластики, все схоластические споры свидетельствуют. Здесь ситуация, как вы понимаете, тоже очень опасная для переводчика — собственно, как это и получилось, когда преподобный Максим, в том числе, помимо политических обвинений, был обвинен и в том, что допускал искажения в тексте Священного Писания и богослужебных книг. Но это вечная проблема всех переводов. Здесь понятно, что его непосредственное командировочное задание было именно в этом: его посылают с Афона по просьбе князя Василия для того чтобы он участвовал и как-то корректировал то, чем занималась переводческая группа в Москве. А если говорить именно о его авторских произведениях — знаете, здесь надо сразу повесить табличку, что дальше начинается поле политической некорректности, потому что всё то, что он писал об исламе, на какие-то темы об отношениях с государством, какие-то его обличения — вот одна работа, сейчас я отдельно об этом скажу, мне кажется, самая актуальная, — обличение жизни своих современников: это читается сейчас как вполне актуальная литература. Вот ты читаешь и понимаешь, что это не проблема начала XVI века, это наша сегодняшняя проблема. Отдельно я хотел бы сказать его «Слово против астрологии», но здесь тоже надо понимать исторический контекст. Смотрите: он появляется во Флоренции в 90-х годах XV века, там разная датировка, но 1492 год — это знаковый год, с которого начинается Новое время, уже умирает Лоренцо Великолепный, но тем не менее вся эта среда еще жива, это флорентийское Возрождение. Считается, что он мог общаться даже с Марсилио Фичино, одним из главных неоплатоников того времени. И вроде бы все они, будучи такими родителями Возрождения, в том числе и античных представлений, античной науки, должны были пропагандировать и астрологию. Для нас сейчас астрология, наверное, невинное увлечение в лучшем случае, хотя мы понимаем, что, к сожалению, многие наши граждане этим увлекаются постоянно, и социологические опросы показывают вовлеченность, начинающуюся с астрологии и заканчивающуюся уже оккультными практиками на совершенно другом уровне. Вот преподобный Максим пишет именно об этом уже тогда. И не он один — это, можно сказать, классический жанр для русской литературы тогда. Но интересно, что он, будучи в той среде, где это всё как раз поощрялось, выступил против. Почему? Потому что известно, что он общался — опять же, неправильно пишут, что с самим Пико делла Мирандола, — он общался с его племянником, и как раз это тот автор, который написал сочинение против астрологии. Сам Пико делла Мирандола, один из самых знаменитых, рано погибший из-за отравления, выступил с этой знаменитой речью о достоинстве человека, тезисами, которые были запрещены папой как еретические и так далее, при всем своем неоплатонизме выступает против астрологии, потому что астрология ограничивает человеческую свободу, данную Богом. Вот у него такой тезис, и у Максима Грека тот же самый, то есть понятно, откуда, что называется, ноги растут в этой аргументации.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Ну в точку попал.

Кира Лаврентьева 
— Да. Люди думают, что, наоборот, расширяют свои познания, выходят в какую-то сферу, но это такая ловушка.

Протоиерей Александр Задорнов
— Это ловушка, которая, во-первых, говорит о неверии человеческом, о недоверии даже Богу, потому что, к сожалению, люди, называющие себя православными, и даже прихожане, могут невинно посмотреть гороскоп утром, а у кого-то вполне такие... Мне приходилось общаться с вроде бы разумными людьми, которые серьезно пытались доказать, что Господь же как-то через звезды, в том числе и в Ветхом Завете, что-то говорил разным героям. Ну, приходится всегда смирять, говорить, что это в Ветхом Завете и героям — причём здесь вы? Странно серьезно думать, что действительно это всё работает. Ну, это обычное человеческое желание подстраховать себя в будущем, но вот как раз преподобный Максим Грек выступает против этого, он обличает веру в астрологию как свидетельство недоверия Богу, именно вот так.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— За что и пострадал, собственно.

Протоиерей Александр Задорнов
— У него там целый клубок обвинений, по-разному можно интерпретировать, там и политические мотивы, какие-то моменты, связанные с государственной властью. Но в принципе, да, он попал в общество, где это было модно, и на тех рациональных основаниях, которые он получил в своей молодости, итальянских, он выступает против этой беды, которая никуда не делась, к сожалению.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Да, но здесь интересный вопрос встает: вы объяснили рационально его поездку во Флоренцию и индивидуальную траекторию обучения, но мы же понимаем, что это было после Ферраро-Флорентийского собора, после унии, то есть греки к итальянцам, насколько я понимаю, сильной симпатии никогда не испытывали, а тем более в таких условиях. Как всё-таки это получилось, или это немножко по-другому воспринималось в то время?

Протоиерей Александр Задорнов
— Понимаете, это примерно как после схизмы XI века, всё равно какое-то время общение оставалось, вплоть до того, что были латинские монастыри в Константинополе, так же как греческие монастыри на юге Италии, в Калабрии, где они, собственно, и сейчас даже остались. То есть здесь вопрос скорее этнический, культурный, что всё равно эти связи были всегда. Причем интересно, что преподобный Максим не ехал в те южно-итальянские колонии, где было много греков и, естественно, униатов, но там были и православные общины какое-то время. Он остался строго на севере. Историки спорят, был ли он в Риме, но свидетельств этому нет явных, да и логически, судя по его интересам, вряд ли ему хотелось приезжать в Рим эпохи папы Борджиа, глядя на то, что сделали с Савонаролой. Что ему там было делать, собственно? Но то, что он, будучи греком и, соответственно, крещеным православным, поступает в доминиканский монастырь, наверное, воспринималось не как что-то удивительное. Говоря о той же Венеции, там целая греческая колония, память о которой существует до сих пор: в топонимике есть и названия, и набережные, и храмы, всё это остается. Поэтому я не думаю, что это воспринималось как чужая территория. И интересен еще один момент: помимо общения с латинянами, он же смог не заразиться теми философскими учениями, которые в то время были и в Болонье, и в Падуе, где он точно был и, видимо, какое-то время учился. Это номинализм Оккама, который в то время процветал, еще какие-то вещи, которые в данном случае мыслительно ничем не менее опасны для него как православного, чем пребывание в католической среде. И он как-то, Божьим Промыслом, от этого был совершенно огражден, спокойно прошел эти испытания.

Кира Лаврентьева 
— Цельный, конечно, человек. Ведь есть какой-то труд, который он отказался переводить, потому что там были письма Ария? Было такое, отец Александр?

Протоиерей Александр Задорнов
— Мне сложно сказать, я не настолько об этом знаю.

Кира Лаврентьева 
— Я перед программой прочитала.

Протоиерей Александр Задорнов
— Есть одна черта, очень важная в его произведениях: он, в отличие от даже русских книжников того времени, уж не говоря о греках и латинянах, не писал ничего просто ради каких-то риторических игр. Любое его произведение — это всегда либо обличение очень жесткое, либо поучение, всё. У него всегда практика на первом месте. Даже в похвальном слове об истинном монашестве, где он как раз говорит о доминиканцах, о том же Савонароле — это именно поучение. Поэтому здесь вполне могло быть такое, он был очень строг в выборе не то что текстов переводных, а даже просто тематики своих произведений: ему не интересна эта риторическая игра. Да простит меня отец Симеон, я здесь говорю совершенно без осуждения риторики, ораторского искусства.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Ну вообще преподобный Максим не вписывается в какие-то рамки и наши устоявшиеся стереотипы даже подвижнического пути. Мы видим его этот переход: вначале Флоренция, потом Афон, потом Русь, и везде он предстает таким оригинальным мыслителем и церковным деятелем. Даже есть версия, не знаю, насколько она соответствует истине, что и на Афоне как-то от него постарались избавиться в том смысле, что отправили на Русь — вот кто нам не нужен. Хотя я понимаю, что это спорно, но факт остается фактом, его направили. Может быть, его направили как самого, наоборот, просвещенного и продвинутого переводчика, но есть и другая точка зрения.

Протоиерей Александр Задорнов
— Судя по тому, что за него потом пытались заступиться и вытребовать его обратно, я думаю, всё-таки братия за него переживала. То, что его не отпустили — другой вопрос, но тем не менее хотя бы как-то пытались воздействовать.

Кира Лаврентьева
— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА продолжается, еще раз здравствуйте, дорогие друзья! У микрофонов архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии и Кира Лаврентьева. А в студии у нас сегодня протоиерей Александр Задорнов — проректор по научной работе Московской духовной академии, настоятель храма «Малое Вознесение» на Большой Никитской города Москвы. Отче, интереснейше вы рассказываете о преподобном Максиме Греке, который сегодня и является темой нашей программы — преподобный Максим Грек, его труды, его вклад, его жизнь в том числе — очень многострадальная и интересная. Давайте поговорим о том, за что его все-таки заключили в темницу — ни много ни мало на двадцать лет, бедного, абсолютно несправедливо. Но тоже, наверное, не без Промысла Божьего туда его заключили, мы же верим в то, что ничего без Промысла Божьего не происходит. Но, тем не менее, факт остается фактом: такое было в его жизни, и хочется понять, почему.

Протоиерей Александр Задорнов
— Даже не двадцать лет, а четверть века: двадцать пять лет он там провел. А вот что значит — он был в темнице: он был в монастыре всё-таки. Да, он одно время был в цепях и так далее, судя по словам митрополита Даниила, но всё же пребывал в монастыре. Ему там запрещалось творчество, известен эпизод, когда он углем написал канон Святому Духу на стене. Но здесь были два процесса, совершенно разных, и эти процессы связаны с теми спорами интеллектуальными, общественными, которые были на Руси в это время. Это очень такой странный историографический термин, который всегда ставил в тупик, когда у нас говорят о споре «иосифлян» и «нестяжателей». Но это разные понятия — либо тогда уж «иосифляне» и «ниловцы», или спор «стяжетелей» и «нестяжателей». Но не хочется обидеть Иосифова Волоцкого, назвать «стяжателями», поскольку лично он был аскетом, мы знаем, как его монастырь помогал всем окружающим крестьянам в голодные годы, скольких он кормил, то есть «стяжателями» они никакими не были. Здесь речь именно о программе и о том вопросе, который на латинском Западе ставился за несколько веков уже до процесса Максима Грека, — это вопрос о монастырском землевладении, вообще об имуществе монастырей. Мы знаем, что на Западе он был разрешен в странной форме, когда так называемые новые ордена, имеются в виду как раз доминиканцы и францисканцы XIII века, о которых сегодня историки, говоря уже о XIV–XV веках, обычно бросают интересную фразу, некий оксюморон: «самые богатые нищенствующие ордена Католической Церкви» — так хорошо звучит. Но по крайней мере они смогли найти обоснование тому, почему имущество может быть в монастыре и вообще у Церкви. Мы знаем практическое обоснование, которое давал и преподобный Иосиф Волоцкий, и его последователи, оно такое очень практичное: что если вдруг захочет принять кто-то из аристократии, то ему будет очень непривычен монастырский быт поначалу и так далее. Ну, такое объяснение, конечно, обсуждаемое. Кстати говоря, Римско-католическая Церковь в своем каноническом праве (правда уже позднее, после I Ватиканского собора) нашла другое объяснение тому, почему Церковь должна быть обеспечена имуществом. Здесь богословский аргумент, как ни странно: просто всё церковное имущество служит для обеспечения мессы — такая большая просфора. Банки, заводы, пароходы, всё что угодно, землевладение — это всё такая просфора для того, чтобы могла совершаться месса. Я, опять же, не хочу оценивать, но хотя бы это претендует на богословский аргумент, что это всё нужно для обеспечения мессы, если считать богослужение центральным пунктом всей церковной жизни. Может ли православное богословие, православное каноническое право взять такой аргумент? Всё-таки он звучит, с моей точки зрения, легковесно. Вполне понятно, что есть имущество религиозного назначения и прочее. Но то, что эта тема обсуждалась именно в то время, в начале XVI века — мы же понимаем, что это отголоски тех споров, которые начались до прибытия преподобного Максима на Русь. Он прибывает в 1518 году, а все Соборы, которые как раз разрешали эти споры, были в самом начале XVI столетия. И мы знаем, что государственная власть эпохи Ивана III и отца Василия, при котором Максим Грек появился на Руси, — она-то как раз по понятным причинам, и преподобный Иосиф это понимал, поддерживала нестяжателей, потому что это имущество, которое возвращается государству. Поэтому это был очень сложный вопрос, и то, что считается — подчеркиваю: считается, что якобы победила партия Иосифа Волоцкого, — тоже спорный момент. В каком-то смысле — да, потому что митрополиты московские первой половины XVI столетия в основном придерживались его позиции, но с точки зрения государства — нет, там всё-таки Церковь была ограничена в своих имущественных правах и прочее. Но прибыв уже на последнем этапе в Москву, когда эти споры проводились, преподобный Максим принес то отношение, которое он мог видеть у себя на родине, на Афоне, да и в Италии, что — да, конечно, у монастыря принципиально может быть имущество, здесь не было каких-то противоречий, но оно должно быть ограничено и обеспечивать деятельность самого монастыря, но не более — как это и делал Савонарола в Сан-Марко. Я не знаю, можно ли считать аскетичной келью, в которой для каждого брата и для каждой кельи была икона, написанная величайшим мастером...

Архимандрит Симеон (Томачинский) 
— Фра Анджелико, да? У каждого маленькая Третьяковская галерея и галерея Уффици.

Протоиерей Александр Задорнов 
— Ну да. Сейчас в монастыре Сан-Марко музей, но там сохраняется специальная келья самого Савонаролы. Она отличается от обычной только тем, что там две комнаты, два помещения: жилое и то, где он молился и, как настоятель, решал дела, где хранится его одежда и всё прочее. То есть этот аскетический образ впитывался преподобным Максимом и странно было бы, если бы он как-то вел себя по-другому. Но помимо этого спора «иосифлян» и «нестяжателей» политические моменты привлекались: это и развод великого князя, и еще какие-то моменты, связанные с политикой, и в них приехавший на Русь человек просто не мог разбираться. Естественно, его неосторожные высказывания, круг, с которым он общался, вызвали негативную реакцию. Так что здесь был целый клубок вопросов, из-за которых он попал сначала под государственный, потом под церковный суд.

Кира Лаврентьева
— А правда ли, что он просто высказался против развода царя?

Протоиерей Александр Задорнов
— Да. Ну еще не царя, а великого князя. А в результате развода, после которого состоялся второй брак, как раз таки появился первый русский царь. Поэтому некоторые историки с таким немножко ёрничаньем говорят, что прав был преподобный Максим: ничем хорошим этот развод не закончился — Иван Грозный родился. Ну, хорошим-нехорошим — опять же, спорно-исторический вопрос, но, действительно, он выступал за каноническое право. Напомню: в Византии всё, что касается брака, — это всегда творение государства, и Церковь, только исходя из этого, могла что-то добавить, какие-то конкретные вопросы. При этом император Лев Мудрый больше всего издал новелл относительно брака именно потому, что его эта тема непосредственно касалась: у него были эти знаменитые четыре брака, в которых он никак не мог получить наследника, и из-за этого Церкви пришлось идти на какую-то степень икономи́и, которая для обычных людей, наверное, всё-таки не применялась бы. А преподобный Максим считал, что это недопустимое деяние. Здесь еще к тому же накладывается то, что нет точных сведений, участвовал ли преподобный Максим в составлении Кормчей книги. Дело в том, что те Кормчие книги, которые мы относим уже к эпохе XVII века, печатные так называемые, — это тоже разные редакции, причем они частные. Был официальный текст, принятый на Владимирском Соборе в конце XIII века, — то, что у нас называется Кормчей, на самом деле это Законоправило святителя Саввы Сербского. Но при этом каждый важный церковный центр или какая-то кафедра составляли свои сборники, либо добавляли к этому тексту, либо просто изначально. Мы знаем, что такая Кормчая была отдельно используя этот термин «нестяжателей» и «иосифлян», у того же митрополита Даниила и, соответственно, у его противников, то есть каждый составлял свою версию канонического права. И поэтому здесь было бы очень интересно узнать, участвовал ли преподобный Максим каким-то образом в составлении этих текстов, помогал ли переводить какие-то тексты и так далее, потому что это бы помогло по-другому посмотреть на весь его облик и на степень его участия в этих спорах.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Характерно, что Максим Грек попал в келью или в темницу именно в Иосифо-Волоцком монастыре — как раз сейчас шла речь об этом споре так называемых «иосифлян» и «нестяжателей». Как он себя там чувствовал? Явно там не было у него фресок Фра Анджелико и других каких-то выдающихся произведений. Какими были вообще за условия содержания, и сколько он там провел?

Протоиерей Александр Задорнов
— Мы знаем, что это как раз первые годы его многолетнего трудного пути. Ну как он мог провести это время? Со смирением. Наверное, больше всего он страдал от того, что не мог заниматься тем делом, ради которого был послан. Мы условно говорим, что это командировка, но для него это прежде всего послушание; и то, что он не мог выполнять свое послушание, я думаю, для него было самым тяжелым — по крайней мере, это время. И известен эпизод из его жития о том, что ему было запрещено причащаться. А еще был момент — я не думаю, что его провоцировали, но выглядело это именно так: когда ему посоветовали сказаться больным. Как мы знаем, тем, кто при смерти, можно причаститься, и если они потом выздоравливают, то продлевается срок запрета, и он на это не пошел, естественно. Я думаю, что поскольку это специально упомянуто в житии, значит, как для истинного монаха, для него это было на первом месте, больше всего он страдал именно от этого.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— И там он написал канон Святому Духу углем. Любопытно, что потом как раз он был похоронен именно у храма Святого Духа, и его мощи долгое время именно там находились, это удивительное совпадение. А этот канон Святому Духу мы до сих пор читаем на богослужении, он входит в Триодь Цветную.

Протоиерей Александр Задорнов
— Вот это лучшая память о нем, которая осталась. И здесь, мне кажется, есть смысл поговорить о его просветительских трудах именно как о миссионерских трудах. Еще раз напомню, что даже в советские времена, уже более-менее спокойные, он всегда был фигурой просветителя; естественно, это был повод для того, чтобы еще раз критиковать Церковь, что она такого гуманиста в своих казематах держала и так далее, но этот просветительский момент всегда был. Мне приходит в голову одна аналогия: дело в том, что преподобный Максим скончался в один год (тоже интересное совпадение) с Игнатием Лойолой. И здесь, конечно, напрашиваются первичные, может быть, параллели между устройством доминиканского ордена и Общества Иисуса иезуитами. А с другой стороны, мы можем посмотреть по плодам, потому что доминиканцы всегда были в просвещении на первом месте — в конце концов Фома Аквинский, который, кстати говоря, ни разу не упоминается у Максима Грека, он вообще не упоминает западных богословов. А Общество Иисуса ставит не столько на просвещение, сколько на внешнее миссионерство: мы знаем труды в Юго-Восточной Азии, целые форпосты, их попытки создать какое-то идеальное христианское коммунное государство в Южной Америке и прочее, то есть такое деятельное участие. Так вот, на этом фоне, когда западное христианство переходит к формату внешнего, даже агрессивного миссионерства поступательного, подвиг преподобного Максима как-то совсем бледно выглядит, или всё-таки это что-то другое? И по последствиям, если судить с внешней стороны: прислали хорошего специалиста, который должен был выполнить техническую задачу по переводу книг и их изданию, а вместо этого до конца и книжную справу не провели, и сам он пострадал, четверть века провел без возможности что-либо делать, и учеников таких прямых не оставил. Я говорю «прямых», потому что многие потом пытались записать его себе в учителя: мы знаем Андрея Курбского, например. Кстати, многие эпизоды из жизни преподобного Максима — это факты, известные из описания Андрея Курбского, больше нигде не подтвержденные. Максим Грек прекрасно вошел в традицию преподобного Сергия, он в ней пребывает и этого достаточно, но сказать, что была какая-то его собственная традиция, мы не можем.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Ну вот Флоренский неожиданную интересную мысль высказывает, что, собственно, Московская духовная академия рождается из кружка преподобного Максима Грека.

Протоиерей Александр Задорнов
— Ну, видите, отец Павел любил находить соприкосновения там, где обычным глазом их не видишь.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Мы его всегда вспоминаем в нашей программе.

Протоиерей Александр Задорнов
— Наверное, но, опять же, насколько там этот кружок действительно был? Понятно, что у него были какие-то ученики и прочее, но так вот напрямую... Ему действительно Господь послал великое утешение: последние годы жизни он провел уже спокойно, не в узилище, имея возможность приезжать и так далее — это как раз когда он был в обители преподобного Сергия, а до этого в Тверском монастыре, и там он жил как монах. Но мы знаем его встречу, Курбский об этом пишет, знаменитый эпизод, когда Иван Грозный поехал в паломничество в Кириллов монастырь, взяв своего малолетнего сына Дмитрия, и, приехав в обитель преподобного Сергия, встречается с Максимом Греком, а тот ему не дает благословения на дальнейшее путешествие. Но тут всегда говорят о том, что Иван Грозный его не послушал: как какой-то монах, ему будет препятствовать? Он едет, в результате сын погибает, и вот они возвращаются с раскаянием и так далее. Этот эпизод тоже очень характерный: всё-таки братия не была такой уж малочисленной, и почему-то из всей братии Иван Грозный пошел именно к нему — значит, его авторитет, его известность уже были достаточными, хотя это уже последние годы его жизни, чтобы молодой царь пошел именно к нему, и не какие-то высокоинтеллектуальные беседы вести, а именно за благословением, хотя, казалось бы, такое обычное дело, как царское паломничество. Пошел, но не послушал, к сожалению. Здесь тоже образ неуслышанного пророка: и в отношении второго брака, и в отношении этой ситуации. То есть он говорил правду, но то, что его не слушали, — это уже человеческий выбор, ничего не сделаешь.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— То есть фактически Максим Грек в роли такого старца уже выступал, мы можем сказать?

Протоиерей Александр Задорнов
— Безусловно. Поэтому я и говорю, что он очень хорошо вписался именно в традицию духовную, линию преподобного Сергия, и наверняка для него этого было достаточно; то есть говорить о том, что от него собственная какая-то традиция пошла, невозможно. Я думаю, преподобный Максим был смиренный человек, которому было достаточно пребывать в обители Сергия и продолжать его дело.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Это очень любопытное наблюдение, но оно, наверное, всё-таки нуждается в пояснении — действительно вот этот исихазм на Руси: с одной стороны, преподобный Сергий, который вроде бы не имел таких очевидных учителей в этом плане, и Максим Грек, у которого всерьез считать учителем Савонаролу тоже немножко сложно. Вот как он вписался в эту традицию, именно сергиевскую, и почему она стала для него такой органичной, — это интересный, хотя и сложный вопрос.

Протоиерей Александр Задорнов
— А вот можем смоделировать такую ситуацию, что преподобный Максим попадает на Русь, не заезжая на Афон, а сразу из обители святого Марка. Ну были же какие-то сопровождающие, например, при браке великого князя Ивана III и Софии Палеолог, явно какие-нибудь гуманисты могли быть в этой поездке. Ну приехал бы обычный носитель мировоззрения того времени (кстати, Алексей Федорович Лосев в своей замечательной книге о Ренессансе, с восторгом посвятил отдельную главу Савонароле) — ну, чтобы он здесь смог делать? Неоплатонические штудии продолжать? Вряд ли. Переводить какие-нибудь языческие трактаты или собственные оккультные? Тоже не смог бы. То есть мы не можем себе представить человека, получившего такое образование и итальянский ренессансный опыт, напрямую на Руси. Есть замечательные исследования на тему так называемого Ренессанса Сарматии: имелась в виду как раз Восточная Европа, в основном Польша, там были отголоски Ренессанса, и все они сводятся к тому, что каких-то интеллектуальных последствий не было, в лучшем случае это архитектура, живопись и так далее. А уникальность пути преподобного Максима в том, что приезжает всё-таки не итальянский гуманист, а приезжает афонский монах. Что было до его водворения в Ватопедскую обитель, каким был этот путь, как это потом сказалось на его монашеской жизни — отдельный вопрос, но приезжает именно он. То есть в Москве понимали, что им нужен именно исихаст, им нужен человек, который приобрел этот молитвенный опыт. То, что он замечательный специалист, — это первая необходимость, но всё-таки они, наверное, выбирали кого-то. Опять же, можно фантазировать: смогли бы они кого-то попросить прислать из Италии, допустим? Но им нужны были не специалисты-библеисты такого технического толка, а человек, который действительно будет заниматься переводами, основой для богослужения — вот это очень важно.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— То есть можно ли сказать, что он впитал исихастскую традицию именно афонскую и опознал ее подлинной именно как у преподобного Сергия в его обители?

Протоиерей Александр Задорнов
— Наверное, именно так. Мне кажется, что траектория его жизни этим, может быть, объясняется. Понимаете, нам все время хочется, чтобы был какой-то момент в его жизни, где он четко отвергает всю эту латинскую книжность или свой итальянский опыт, но не было такого. Более того, его постоянные возвращения в сочинениях к этой молодости, хотя он себя там не называет, но примерами жизни монашеской и так далее говорит, что он этот опыт воспринимает положительно, для него это важно, он не отрекается от него. Этого момента отречения у него никогда не было.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Позитивное мышление, да.

Протоиерей Александр Задорнов
— Ну, в том числе, да. Потому что именно там, мне кажется, он эту разницу уже понимает. Тот путь, которым пошел западный гуманизм (я понимаю, что сейчас говорю штампами, но то, что принято под этим понимать, такой отрицательный), он не обязательно должен быть богоборческим или атеистическим, но это другой совершенно путь. И тот путь, который вернул его на Афон. То есть вот два этих пути, разницу между ними он осознал уже будучи в Сан-Марко.

Кира Лаврентьева 
— Но удивительно то, что он на первый взгляд действительно не вписывается в плеяду учеников преподобного Сергия, но это только на первый взгляд, потому что он каким-то удивительным образом вписался в нее, несмотря на свое нерусское происхождение, несмотря на свой сильный характер, такой принципиальный, несмотря вообще ни на что — ни на гонения, ни на трудности. В этой лаврской композиции святых, если можно так сказать, в этой плеяде, в этой красоте находится очень гармонично Максим Грек, подтверждая этим, что у Христа все равны и у преподобного Сергия тоже, конечно. То есть нет такого, что он собрал каких-то учеников вокруг себя из ближних областей, вот они и продолжили его дело. Максим Грек — совершенно иной человек во всех отношениях и тоже стал как будто бы продолжателем дела преподобного. Вот это, конечно, удивительно.

Протоиерей Александр Задорнов
— Знаете, очень интересно наблюдать: конечно, были работы о Максиме Греке в XIX веке, но такого филологического больше свойства, уже как история древнерусской книжности. А вот о самой личности преподобного начали появляться труды только в XX веке, и сразу они стали полярными. Например, есть классическая книга Иконникова, такой большой том, он шел как первый том к собранию сочинений первому дореволюционному преподобного Максима, и там автор описывает преподобного Максима как носителя греческой идеи на Руси, постоянно к этому возвращается. Есть памфлет тоже дореволюционный Бориса Дунаева «Преподобный Максим Грек и греческая идея на Руси» — о том, что Максиму Греку вменяли политические преступления, какие-то чуть ли не переписки с турецким султаном и так далее, что он был таким проводником греческой идеи. Но в том-то и дело, что это, скорее, проекция проблем XVII века на ту ситуацию. В XVII веке понятно, когда книжная справа, вроде такая же ситуация похожая; опять же, планы и амбиции Патриарха Никона и прочее, а у исследователей традиционных это почему-то накладывается на время начала XVI веке. Но у него в произведениях нет какой-то гордости за греческий народ, при этом очень у многих авторов того времени это есть — по понятным причинам, потерявшие Византию начинают искать какие-то другие пути самоидентификации. А он как раз от этого свободен. И только потом начинается волна, когда преподобного Максима начинают считать проводником, наоборот, латинства, это прямо противоположное. Есть целое исследование, выходившее в 40-х годах, на эту тему русских авторов, русских католиков и прочих, которые считают преподобного Максима проводником чуть ли не католического влияния. Потом идут более-менее спокойные работы, вот уже упомянутая сегодня Синицына в своей работе показала, что преподобному Максиму удалось Промыслом Божиим уйти от всех этих актуальных вопросов своих идеологических современников, потому что он оставался на своих внутренних, чисто канонических позициях, у него была точка отсчета очень четкая, от которой он постарался не отходить.

Кира Лаврентьева
— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА. Сегодня очень подробный экскурс в житие святого преподобного Максима Грека и его труды провел нам протоиерей Александр Задорнов — проректор по научной работе Московской духовной академии, настоятель храма «Малое Вознесение» на Большой Никитской в Москве. У микрофонов были архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. Ну и завершаю программу, традиционными словами священника Павла Флоренского: «Чтобы понять Россию, надо понять Лавру, а чтобы вникнуть в Лавру, должно внимательным взором всмотреться в основателя её, признанного святым и при жизни, чудного старца святого Сергия, как свидетельствуют его современники». Огромное спасибо, дорогие слушатели, и отдельное, конечно, спасибо отцу Александру. Сил вам и помощи Божией.

Протоиерей Александр Задорнов
— Спасибо.

Архимандрит Симеон (Томачинский) 
— До свидания.

---

Все выпуски программы Лавра. Духовное сердце России

• «Путь прп. Сергия Радонежского». Павел Липовецкий
• «Православная документалистика». Алексей Боков
• «Цифровые проекты с Троице-Сергиевой Лаврой». Константин Попов