«Подмосковные ученики прп. Сергия Радонежского». Иеромонах Иоанн (Мерзляков) - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Подмосковные ученики прп. Сергия Радонежского». Иеромонах Иоанн (Мерзляков)

Подмосковные ученики прп. Сергия Радонежского (11.10.2026)
Поделиться Поделиться

У нас в студии был иеромонах Иоанн (Мерзляков), преподаватель факультета церковно-певческого искусства Московской духовной академии.

Мы говорил об учениках преподобного Сергия Радонежского, которые несли свое монашеское служение рядом с Москвой, об их роли в духовном развитии подмосковных монастырей, а также о феномене святости в монашеской жизни.

Ведущие: Кира Лаврентьева, архимандрит Симеон Томачинский


Кира Лаврентьева:

— Здравствуйте, дорогие слушатели. Программа «Лавра» на Радио ВЕРА. «Лавра» — это цикл исторических программ об одном из духовных центров России — Троице-Сергиевой лавре и её основателе, преподобном Сергии Радонежском. Мы говорим с нашими гостями о том, какую роль играл преподобный в духовном становлении Российского государства, какие важные вехи и события проносит сквозь века история Троице-Сергиевой лавры и почему важно знать об этом сегодня. Цикл программ подготовлен при поддержке Культурно-просветительского центра Троице-Сергиевой лавры «Киновия». У микрофона сегодня архимандрит Симеон (Томачинский), доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. А в гостях у «Светлого радио», у программы «Лавра» сегодня иеромонах Иоанн (Мерзляков), которому мы всегда очень рады, преподаватель факультета церковно-певческого искусства Московской духовной академии. И мы продолжаем разговор об учениках преподобного Сергия. Я так понимаю, что сегодня мы будем говорить о подмосковных его учениках, не только о северных или каких-то других, звенигородских. А вот сегодня у нас такая тема обширная.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Да, «Подмосковные вечера». Да, «Подмосковные вечера».

Кира Лаврентьева:

— Ну, конечно же, мы начинаем программу с цитаты, которую сейчас озвучит отец Симеон. Отец Симеон, кого мы сегодня читаем?

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Сегодня снова Евгений Голубинский, наш историк. Вот что он пишет: «Преподобный Сергий и его ученики и собеседники основали до тридцати монастырей того нового типа или вида, который по имени его вводителя, преподобного Сергия, можно назвать сергиевым или сергиевским, именно монастырей, поставленных если не в настоящих пустынях, то вне мирских жилищ и в большем или меньшем от них отдалении, а в отношении к образу жизни монахов — общинножитных или общежитных». Вот пишет Голубинский, но не только он — и Ключевский, и многие другие историки это отмечают: монастырь нового типа, который можно назвать сергиевским, и действительно их несколько десятков. Но вот сегодня мы остановимся естественным образом на Подмосковье. Это было таким, наверное... может быть, я ошибусь, конечно, мне кажется, таким центром притяжения, потому что и сама Троице-Сергиева лавра в Подмосковье находится, и вроде бы недалеко от столицы совсем — в случае чего помогут. Ну и, как мы уже в некоторых передачах говорили, что князья влиятельные, конечно, хотели бы, чтобы в их отчине был какой-то старец и был какой-то монастырь. Так это или нет?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— Да, действительно, это так. Сначала мы видим с вами по житию преподобного Сергия: не понимают его подвигов, не понимают даже самые близкие люди. Видим его старшего брата Стефана, который не разделяет его стремления к общему житию, о котором вот пишет профессор Голубинский. Но уже после, благодаря благословению митрополита Алексия Московского, большого друга, старшего друга преподобного Сергия, его покровителя и сомолитвенника, общежительный устав начинает распространяться среди монастырей. И в первую очередь проводником этого общежительного устава стал преподобный Сергий и ученики его, воспитанные на этом уставе. Соответственно, ученики эти идеи и правила переносили на новые земли. Оставили они свой след, действительно, и не только на севере, но в первую очередь в Москве и Подмосковье. И вот такие святые обители начинаются при князьях, особенно со времён князя Дмитрия Донского, широко распространяться. Прав, конечно, и историк наш Ключевский, и наш современник, профессор Московского государственного университета Николай Борисов, которые пишут о том, что часто обители, созидаемые по благословению преподобного Сергия его учениками при князе Дмитрии Донском, — это обители обетные. То есть это обители, которые князь Дмитрий Иванович Московский (герой Куликовской битвы, грядущий Дмитрий Донской, святой благоверный князь, об обретении мощей которого мы радуемся, — и часть мощей которого ныне переходит из епархии в епархию Русской православной церкви, укрепляя народ наш, воинов наших православных)... Вот именно это были обители, построенные в честь побед, благодаря тем или иным победам над татарами, и не только в Куликовской битве. Ведь были и предвестники Куликовской битвы — было сражение на реке Воже (Битва на реке Воже), за два года ещё до Куликовской битвы. И вот эти обители — например, Стромынская обитель на реке Дубенке. Там упоминается преподобный Савва. Думали, что это преподобный Савва Сторожевский — думали так и в XVIII веке, в XIX, и только вот уже во второй половине XIX века начали сомневаться. Начали вроде сопоставлять даты, труды Саввы Сторожевского и этой обители — оказалось, что разные Саввы. То есть у преподобного Сергия было уже два ученика по имени Савва: один в Звенигороде, другой — в окрестностях реки Дубенки, на Стромыни. То есть в честь победы как раз над татарами в 1378 году. Но об этих обителях мы ничего не знаем, об их основателях подробно — вот только упоминания в житии самого преподобного Сергия. Мы с вами читаем о преподобном Григории Голутвинском, Коломенском чудотворце. Читаем о том, что это был один из таких учеников, который обратил на себя внимание самого митрополита Алексия Московского. Обратил внимание на себя, видимо, своей учёностью, своей какой-то книжностью, которую он приобрёл, конечно, в монастыре уже Троицком. И вот в городе Коломне основывается Богоявленский монастырь, строится каменный храм даже вперёд Троицкого собора в Троице-Сергиевой лавре. Это очень интересно, это крайняя редкость. То есть Звенигород в это время строит у себя Богородице-Рождественский собор под руководством Саввы Сторожевского и князя Юрия Звенигородского, и Коломна, которая уже является московской землёй и находится под непосредственным руководством князей московских. Коломну мы с вами помним как место сбора, смотра русских войск перед выходом на Куликово поле. То есть поэтому Коломне — особенное внимание, особенное благоволение. Видите, собор Богоявления, Спасский собор... То есть даже здесь усматривают исследователи смысл: Господь явил Свою милость, Господь явил Себя, Свою милость к русской земле через победу на Куликовом поле — вот он, Богоявленский собор. О Григории Голутвинском что мы можем ещё сказать? Есть устоявшееся предположение, что он был потом епископом в Коломне и был епископом коломенским ещё при жизни преподобного Сергия, то есть в конце 1380-х — в начале 1390-х годов, и дожил до 1405 или 1406 года. Погребён был в подклети основанного монастыря в этом соборе. Позже собор не раз перестраивался, и вот сейчас, кто бывал или будет из наших слушателей в Богоявленском Голутвинском Коломенском монастыре, ему обязательно покажут — этому богомольцу или туристу — в подклети уже нового Спасского Богоявленского собора фундамент от первоначального белокаменного и предположительное место погребения святителя Григория, или, как его называют, преподобного Григория Коломенского. Больше никаких сведений о нём мы подробных не имеем. Также мы с вами знаем ещё... Вот так вот просто мы с вами сейчас назовём, а потом отдельно, может быть, ещё на чём-то остановимся — это преподобный Андроник Московский. Преподобный Андроник был одним из первых учеников Сергия и, может быть, даже одного возраста с преподобным Сергием, потому что в 1373 году он уже преставился, то есть за 19 лет до отшествия самого преподобного Сергия. На Андроника обратил внимание тот же святитель Алексий, митрополит Московский. Нужно было монастырь на Яузе в Москве основать. И выбор пал, вот «Игумен Сергий подскажи, вот у тебя там есть хороший монах, я уже с ним встречался», — примерно так могло обстоять это дело. И Сергий направляет Андроника, и тот основывает Спасский монастырь, сейчас известный как Спасо-Андроников, где ныне музей русской иконы преподобного Андрея Рублёва. Андроник — один из тех немногих московских и подмосковных учеников Сергия, который оставил своего ученика. У Андроника был ученик Савва — снова вот имя Савва, но уже Савва Московский. И вот, к сожалению, и мощи Андроника, и мощи Саввы были утеряны в советское время после закрытия монастыря, после Октябрьской революции. С сопостриженниками и, возможно, теми, кто и закончили свои дни земной жизни в этом монастыре преподобный Андрей Рублёв и его соработник, его спостник, как его называют, Даниил Чёрный, замечательный наш древнерусский иконописец. Из подмосковных центров мы, конечно, с вами не можем обойти вниманием Серпухов. О Серпухове вообще должен быть отдельный разговор, потому что это место трудов Владимира Андреевича Храброго, двоюродного брата Дмитрия Донского. И конечно, и Владимир Андреевич Храбрый хотел иметь у себя на своей земле, как вот и сказали, — князья хотели иметь своих старцев. И вот таким был Афанасий Высоцкий Старший, потому что есть ещё Младший Афанасий. И вот когда наши паломники и богомольцы приезжают в Серпухов, они в Зачатьевском Высоцком монастыре в Серпухове, при впадении реки Нары в Оку, подходят к мощам преподобного Афанасия Высоцкого Младшего, который не был учеником Сергия, но который был учеником Афанасия Высоцкого Старшего. А Афанасий Высоцкий Старший — это любимейший, как его называют в житии, ученик Сергия, любимейший, ученейший, который... Сергий был направлен в Серпухов. Замечательный муж книжности, который знал греческий. И тут уже перипетии нашей церковной истории, нестабильность митрополичьего служения при князе Дмитрии Донском... К сожалению, было такое после смерти митрополита Алексия Московского. Киприан сначала не был принят Дмитрием Донским, святитель, потом был принят, потом опять изгнан из Москвы. И вот когда этот болгарин, митрополит Киприан, замечательный сам книжник и просветитель, в очередной раз уезжает из Москвы, с ним вместе уезжает и Афанасий Высоцкий Старший, и едут они в Константинополь. В Константинополе решают спорный вопрос митрополичьего служения, и, представляете, наш русский монах, ученик Сергия, остаётся в Константинополе, вероятнее всего, в Студийском монастыре, передаёт иконы Деисуса (второго ряда иконостаса) в свой Высоцкий монастырь через своего иеромонаха Виктора, знакомого, и переписывает книги для Высоцкого монастыря и для Троице-Сергиевой обители. Киприан ему говорит, святитель Киприан ему предлагает: «Поедем вместе, всё, возвращаемся на Русь, 1389 год, можно вернуться». Дмитрий Донской перешёл в мир иной, отошёл, а князь Василий Дмитриевич не против снова принять митрополита Киприана в митрополичьем служении. Афанасий сказал, что: «Мне здесь, в моей келье, намного тише и спокойнее». И поэтому, знаете, вот они, вот эта плеяда подмосковных учеников — основная плеяда.

Кира Лаврентьева:

— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА, и сегодня в этой часе с нами иеромонах Иоанн (Мерзляков), преподаватель факультета церковно-певческого искусства Московской духовной академии. У микрофонов — архимандрит Симеон (Томачинский), доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. Отец Иоанн, вот вы знаете, мы с вами из программы в программу говорим о святости. Сначала мы говорили о святости, конечно же, самого преподобного Сергия, о святости его ближайших учеников, не ближайших, дальних, каких-то преемников, разных интересных личностей, которые у него окормлялись. И первый из них, конечно, святой благоверный князь Дмитрий Донской. А там интересная тоже история — ведь Алексий Московский отправил Дмитрия Донского к преподобному Сергию, то есть это такой прям транзит духовный получается, это тоже очень интересно. На благословение отправил его святитель Алексий Московский, мудрейший пастырь и вообще великий дипломат и очень духовный человек. Когда-нибудь мы об этом тоже поговорим. Но я хотела вот о чём порассуждать с вами. Ну не я, а хотелось бы вас попросить порассуждать: вот всё-таки феномен святости. Из программы в программу слушают нас люди, да, и слышат каждый раз примерно одну и ту же историю. Потому что по скромности своей, естественно, люди о себе рассказывали мало. Пахомий Логофет всё излагал довольно так вот лаконично.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Они не знали, что нам придётся про программу записывать и нечего будет сказать.

Кира Лаврентьева:

— Да, в 21-м веке. Если бы они знали, может быть, они побольше бы рассказали о своих каких-то духовных переживаниях. Вот и о чём это я, собственно, говорю. Вот кто-нибудь сейчас нас слушает, да, — а нас слушает много народу, — и вот какое впечатление может это произвести? Что вот жил человек благочестивый, у благочестивых родителей, вот он пришёл к преподобному или к ученику преподобного, взрастился духовно, возрос, окреп, значит, может быть, основал свой монастырь, а может быть, вступил в братию какого-то большого, уже основанного монастыря. Благочестиво жил, скромно о себе ничего не говорил, чудеса о нём говорили сами или там какие-то наставления, или дух его невероятный — ну и всё, и потом почил. Но это понятно, да? Но мы же понимаем, что каждый из нас к святости призван. Конечно же, нам далеко до преподобного Сергия или его учеников, но у нас же есть какая-то своя мера, которой мы могли бы достичь в этой жизни. И вот в этом смысле, отец Иоанн, очень интересно спросить, что вы думаете об этом. Ведь они действительно ничего не оставили, практически ничего — о каких-то искушениях, о своём духовном опыте. Даже в книге схиархимандрита Софрония (Сахарова) «Видеть Бога как Он есть» он говорит о том, что каждый человек, каждый человек, приходящий ко Христу, должен всё равно пройти своё горнило. Бояться этого не нужно, горнило это будет у каждого своё. Если с Богом — то посильно всегда. То есть да, тяжело, да, может быть на грани, но это горнило нужно, чтобы человек родился в духе, чтобы он раскрылся как личность в том числе. И это очень важный период вот этих внутренних испытаний, он внешне может быть даже не заметен другому глазу, а что там происходит в душе у человека — знает только Бог. Наверное, ведь эти люди прекрасные, они ведь тоже проходили какое-то своё горнило. Вот эта вот святость 15 века, да, отец Иоанн, и святость современного человека — они вообще сопоставимы в данном разговоре? Их можно вообще как-то составить и сказать: «Вот чтобы быть святыми, давайте делать будем вот так»?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— Во-первых, мы должны с вами, наши дорогие слушатели, — мы с вами, каждый из нас: и те, кто мирянин, и те, кто в священном сане, — мы должны с вами понимать и отдавать отчёт, кто источник святости. Не «что», а именно «Кто». Потому что сейчас, особенно в XXI столетии, можно очень просто: доброго, душевного человека могут назвать святым. «Он свят». Хотя при этом человек никогда не воспринимал Личность Богочеловека, Господа нашего Иисуса Христа в своей жизни, он вообще был от этого далёк, вообще никогда. Но при этом вот он такой добрый, душевный, вот его родственники говорят или друзья: «Он святой». Он святой, и мы его таким почитаем. Есть понятие о том, что, ну, «я же добрый, я же такой хороший, зачем мне вообще Личность Бога и зачем мне нужен Бог? Зачем мне нужна Церковь Христова?» Здесь уже такие вот именно категории. Для людей XIV–XV веков понятие «жизнь вне Церкви» не представлялось вообще возможным. Они жили в Церкви — как уж каждый там, со своими страстями, пороками, недостатками, но Церковь всегда была авторитетом, именно Богочеловеческий организм, Церковь Христова. И святые подвижники — они являли своей жизнью, своим примером решительный шаг к тому, чтобы жить рядом с Личностью Богочеловека. Вот мы с вами говорим, действительно, из программы в программу о житиях святых. Но что их всех объединяет? То, что для них реальность Личности Бога, реальность Личности Пресвятой Девы Марии — это была действительно реальность. Это не было что-то отстранённое, просто красивой иконой в иконостасе. Это не были просто заветы старца, которым вот, ну да, ну вот так, и там каких-нибудь духовных наставников. Нет, это действительно было на личном опыте, на сердечном опыте, на духовном опыте, на мистическом опыте переживаемая реальность, что я хожу, я живу пред лицом Божьим, пред лицом Пресвятой Девы Марии. И соответственно, если я так живу, если я стараюсь жить так, чтобы быть рядом с ними, они могут ко мне и обратиться. Поэтому мы слышим, что преподобный Кирилл Белозерский не боится голоса, который раздался в келье во время чтения акафиста: «Иди на Белоозеро, и там тебе будет хорошо». Мы не видим какого-то такого непонимания со стороны преподобного Сергия, который в келье своей слышит: «Старец Сергий, выйди и посмотри». Он выходит и видит стаю удивительных птиц, которые летят. И он не говорит: «Господи, Господи, что это?» Нет, он понимает, что это.

Кира Лаврентьева:

— Это реальность.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— Да, это реальность. И вот именно в эту реальность они приводят... И вот эту реальность, которую они пережили и переживали ежедневно, ежечасно, они передавали не во многих словах, а своим ярким примером тем, кто был рядом с ними. Они говорили о том, что это может быть, и помогали, сподвигали к тому, чтобы ученики воспитывали так своё сердце, так свой разум, так свой ум, так очищались бы от страстей и всякой нечистоты, чтобы... Пусть это не было бы самоцелью, но что это тоже в их жизни может быть. Потому что Бог — Он и вчера, и сегодня, и завтра один и тот же. И Он — Бог не только, Который являл Свою милость преподобному Сергию, и преподобному Никону, и Савве Сторожевскому, но Он всегда... Для Него вот ты, конкретный человек, — самая высокая ценность. Ради тебя Он пришёл в этот мир, ради тебя Он пострадал, ради тебя Он воскрес. И неужели ради тебя Он не даст тебе помощь очиститься и лицезреть Его свет ещё в этой земной жизни? То есть здесь, наверное, стоит говорить именно вот об этой реальности. А преподобный Серафим Саровский в XIX веке в подтверждение вот этих слов говорит: чего не хватает современному человеку? Это первая половина XIX века, батюшка Серафим Саровский. И отвечает на вопрос сам же: «Решимости не хватает». То есть вот у наших с вами героев, из программы в программу, наших с вами замечательных русских святых эпохи преподобного Сергия, самое главное качество было вот это — решимость, вот это действительно честность перед самим собой. И что они... Вот у меня такая мысль пришла ко мне, Господь на сердце эту мысль положил и я делаю шаг. Вот они в 60 лет — преподобный Кирилл и Ферапонт, они, 60-летние старцы, они делают шаг, говорят: «Господи, я иду к Тебе». А Господь делает им несколько шагов наперёд и говорит: «А Я вас принимаю в Свои объятия». И Пресвятая Богородица им возвещает: «Идите на Белоозеро, там вам будет удобно спастись», — и сохраняет их под своим покровом и от влияния злых людей, и от страхований бесовских и так далее. Вот она, эта реальность. Поэтому здесь, видимо, именно вопрос решимости и вот этой вот осознанности, что ты живёшь, ходишь, дышишь, делаешь всё в присутствии Божьем. Это рождает святых. Ну, вот некоторые такие мысли по вашему вопросу.

Кира Лаврентьева:

— Да, вам спасибо огромное. Это, конечно, высший пилотаж. И преподобный Сергий, его ученики — там какая-то святость такая...

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— И мы с вами можем так же видеть. Семейный человек, конечно, он воспитывает своих детей в присутствии Божьем. Всё делается перед Его лицом. Вот, например, возьмём даже... Если, опять же, вернёмся к святым, которые жили даже намного раньше преподобного Сергия, — блаженный Августин. Его мать, которая постоянно делала...

Кира Лаврентьева:

— Святая Моника, по-моему, да?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— Да, святая Моника, она причислена к лику святых. Она всю жизнь провела пред лицом Божьим. Вот она терпела выходки своего мужа...

Кира Лаврентьева:

— А потом сына.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— ...а потом сына. Потом всё, что он говорил, всё, что он делал. Она действительно терпела от мужчин своей семьи очень много. Но при этом она понимала: она не одна. Рядом с ней — Личность Того, Кого она любит всем своим сердцем. И её вот эта любовь настолько окрыляла, что она могла прощать и выходки, и измены мужа, и несогласие с её позицией сына. То есть она не стучала кулаком и не говорила: «Ты тоже должен пойти в церковь! Я хожу, и ты должен пойти». Ведь для него даже Амвросий Медиоланский для Августина не сразу стал авторитетом. Мать прониклась невозможно как к Амвросию, а для Августина — нет.

Кира Лаврентьева:

— Это же, по-моему, он сказал ей, что не может погибнуть дитя от таких молитв и слёз?

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Один из епископов.

Кира Лаврентьева:

— Да? Да, да, да. Это, кстати, даёт большую надежду многим родителям.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— И мы с вами читаем уже тех наших русских святых: плоды слёз, пота и труда.

Кира Лаврентьева:

— Точно.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— Поэтому... А мы хотим вот сейчас с вами — может быть, я по себе сужу, да простят меня слушатели, — но мы хотим всё очень быстро и сразу. А здесь вот, пожалуйста: что ему, 60-летнему, мешало спасаться в Симоновом монастыре на берегу Москвы-реки? Вообще, на первый взгляд, да ничего. Да живи, радуйся, служи каждый день, к тебе приходят духовные чада, всё у тебя замечательно. Нет, он ищет чего-то именно такого, чтобы был подвиг в его жизни. А для мирянина, для человека мирского, подвиг — сама семейная жизнь. И пусть это будет утешением тем мирским людям, которые задаются этим вопросом, но считают, что они далеки от всего этого. Не далеки, дорогие, потому что подвиг, может быть, семейного человека, как говорит святитель Иоанн Златоуст, даже выше, чем подвиг монашеский. Потому что ты ответственен не только за себя одного. Ты ответственен за супруга или супругу, за детей, за весь ваш дом. Ты ответственен за настроение своего супруга, ты ответственен за здоровье своего ребёнка, ты ответственен за того, кто вырастет потом из этого ребёнка. И вот святая Моника или святая Нонна, мама Григория Богослова, — они были ответственны, они чувствовали эту ответственность, они прожили в миру всю свою жизнь. Или святая Эмилия, мама святителя Василия Великого, тоже причисленная к лику святых. То есть здесь вот мы можем брать такие образы и понимать... Или родители преподобного Силуана Афонского — вот мы память его недавно совершали. Ведь простая тамбовская крестьянская семья, безграмотная: отец — неграмотный мужчина, мать — неграмотная женщина, сегодняшняя Липецкая область. А ему отец... А ему однажды... Помните, кто читал житие преподобного Силуана Афонского? Ему отец однажды говорит: «А помнишь, ты однажды в постный день принёс мне мясную пищу?» И сын вспоминает, будущий Силуан Афонский: «Папа, да, действительно, такое было. Что ж ты меня не остановил?» Он говорит: «Я не хотел причинять тебе расстройство. Что ж ты из дома в такую даль ко мне на поле, на жнивьё принёс эту еду. Я её ел, да, мне было неприятно, но из-за любви к тебе я это съел». Это размышляет простой тамбовский крестьянский мужик, у которого вырос сын, который молился с плачем за весь мир. Вот мирянин. И растили таких детей. Поэтому, действительно, к святости мы все призваны. И дай Бог нам иметь и примеры перед глазами, и решимость. Решимость и осознание живого присутствия Господа в нашей жизни.

Кира Лаврентьева:

— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА. В студии сегодня иеромонах Иоанн (Мерзляков), преподаватель факультета церковно-певческого искусства Московской духовной академии. У микрофонов — архимандрит Симеон (Томачинский), доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. Мы очень скоро продолжим эту беседу. Пожалуйста, оставайтесь с нами.

Кира Лаврентьева:

— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА. В этом часе с нами иеромонах Иоанн (Мерзляков), преподаватель факультета церковно-певческого искусства Московской духовной академии. У микрофонов — архимандрит Симеон (Томачинский), доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. Мы говорим о подмосковных учениках преподобного Сергия, но на самом деле не только об этом мы говорим, а вообще о феномене святости рассуждает сегодня отец Иоанн. И в первой части программы очень глубокая мысль была озвучена им о том, что в святости важна, конечно, решимость. Ну и да, и про человека с двоящимися мыслями ничего хорошего в Священном Писании не говорят, поэтому нам всем надо стремиться всё-таки идти как-то целенаправленно, с Божьей помощью. Отец Иоанн, но никогда мы не называем в числе учеников преподобного Сергия каких-нибудь благочестивых женщин, сестёр. Может быть, они кормили учеников преподобного Сергия, или убирали, или, может быть, они слушали что-то и бывали на каких-то богослужениях? Может быть, хоть какие-то имена остались во всей этой чудесной истории?

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— По поводу «кормить и убирать» здесь, наверное, аналогия с современными монастырями, где часто матушки действительно...

Кира Лаврентьева:

— Невидимый труд, да.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Невидимый труд, бойцы невидимого фронта, без которых на самом деле было бы очень тяжело: и убирают и на приходах, и в монастырях, и часто даже в обителях. Именно часто матушки в чём-то помогают, особенно в малочисленных мужских обителях. Ну а если вернёмся к эпохе преподобного Сергия и его ближайших учеников, то мы не видим, чтобы преподобный Сергий основывал женские монастыри. Мы не видим, чтобы Кирилл Белозерский основывал такие. Но, например, преподобный Дионисий Глушицкий, который не был учеником преподобного Сергия, но по духу был близок к нему и даже пользовался наставлениями преподобного Кирилла Белозерского, — преподобный Дионисий основал женский монастырь святителя Леонтия Ростовского там, в своих Глушицких пределах. Значит, у него были те женщины, которые проявили желание стать монахинями, и ради них он основал Леонтьевский монастырь, не сохранившийся до наших дней.

Из женского окружения преподобного Сергия мы видим представительниц знати московской. Может быть, были и другие, но летописи вообще как-то так не очень женщину упоминают часто и подробно, как и многие средневековые источники — европейские, русские, наши отечественные, но тем более в житиях святых. Но вот здесь мы видим, например, княгиню Марию, маму князя Владимира Андреевича Храброго. Именно начиная с неё — потому что она оставила очень значимый след в истории церковной Москвы, православной Москвы, — ею основан монастырь, ныне существующий в нашей столице, Богородице-Рождественский ставропигиальный женский монастырь. И основан он был именно неслучайно в честь Рождества Пресвятой Богородицы — в честь победы на поле Куликовом, которая пришлась на этот день, на праздник Рождества Пресвятой Девы. И вот в память о погибших воинах, в поддержку и в укрепление вдов, оставшихся после гибели их мужей на поле Куликовом, княгиня Мария, мама князя Владимира, основывает этот монастырь — видимо, на земле в Москве, которая принадлежала ей, или по просьбе князь Дмитрий Донской ей предоставил эту землю. И она и сама там упокоилась. Сейчас предположительно указывается место её погребения в боковом приделе Духосошественском Богородице-Рождественского собора, но она пребывает там, она не является причисленной к лику святых, она не вошла в состав Собора Радонежских святых или Московских, но память о ней жива. То есть вот эта женщина, которая была воспитана, наставляема преподобным Сергием, не могла быть в стороне, потому что её сын, князь Владимир, постоянно был в поле зрения и в общении с преподобным Сергием. И вторая женщина — это, конечно, супруга князя Дмитрия Донского, которая у нас прославлена — святая княгиня Евфросиния (в миpу Евдокия) Московская, с которой они прожили замечательно всю свою жизнь. Княгиня родила князю 12 детей: 8 мальчиков и 4 девочки. Последний родился в последние дни жизни князя Дмитрия Донского. То есть ни отец толком не видел ребёнка, ни ребёнок тем более отца — это был последний его сын. Некоторые из сыновей были крещены, у многих был восприемником преподобный Сергий Радонежский. И, конечно, трудами, заботами батюшки преподобного Сергия княгиня-вдова основала монастырь в Кремле — Вознесенский девичий монастырь, который стал для многих поколений княгинь и цариц усыпальницей. И всю жизнь свою она провела так, именно в подвижническом духе, по преданию носила вериги. И когда пошли какие-то слухи, что она ведёт какой-то нечистоплотный образ жизни (потому что после смерти князя Дмитрия она была ещё молодой женщиной), то она просто на семейном совете перед своими сыновьями, как повествуют её жизнеописания... тогда ещё, видимо, это уже было после кончины преподобного Сергия... она просто сняла с себя верхнюю одежду, и её детям, сыновьям взрослым, явилась измождённая плоть матери со следами подвигов. То есть видно, что женщина не предавалась каким-либо плотским увеселениям или просто житью на широкую ногу. То есть это были питомицы из высшего звания, класса преподобного Сергия.

Кира Лаврентьева:

— Да, ну это, конечно, потрясающе.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— А вот у меня более практический вопрос. Мы сегодня говорим об учениках преподобного Сергия и об основанных обителях в Подмосковье. Ну вот, собственно, при преподобном Сергии, когда они воспитывались, ведь вряд ли ставилась такая прям задача (хотя кто знает), что нужно воспитать игуменов 30 новых обителей. Такой менеджмент им вряд ли преподавался. А может быть, всё-таки у преподобного и была какая-то мысль в этом плане? Как интересно: ведь просто так вдруг управлять обителью — это же целое искусство. Григорий Богослов говорит, что управлять человеком — это наука из наук, искусство из искусств. А здесь тут попробуй в целом монастырём, где люди разного положения, разного возраста, разного темперамента приходят... Попробуй поуправляй ими. То есть было ли какое-то... Может, у них такой специальный предмет был — монашеский менеджмент введён? Как вы думаете, как это получалось?

Кира Лаврентьева:

— Традиция какая-то, да, управление монастырём.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— Наверное, мы с вами прекрасно понимаем, что когда делается что-то именно технически, именно механически — то есть когда есть уже заранее план и что должно быть так, так, так, так и так, — то ничего бы не получилось ни у преподобного Сергия, ни у его учеников, потому что Дух Святой, Он дышит в свободе, в свободе волеизъявления, в свободе воли человеческой, которая должна быть соработницей у промысла Божия. И вот здесь именно мы такое соработничество и видим. То есть если бы преподобный Сергий действительно бы ставил перед собой такие планы, госплан вместе с князьями московскими, то и люди бы... Во-первых, это не созвучно духу самого преподобного Сергия, но даже если мы с вами здесь в XXI веке будем сидеть и на эту тему немножечко так пофантазируем, помечтаем, то, скорее всего, это были бы люди, которые не смогли бы оправдать надежд даже такого замечательного человека, как преподобный Сергий. То есть это действительно были бы просто дельцы, менеджеры, иногда антикризисные, которые бы что-то строили, созидали, обустраивали, но при этом не наполняли бы это Духом. То есть это были те, кого просто поставили: «Ты должен сделать, ты работник. Вот твоя обязанность — такая, такая, такая. Всё прописано, алгоритм действия есть». Один уже так сделал, второй так сделал — ну и ты там в десятый-двенадцатый раз сделаешь так же. Поэтому не было бы творческого подхода, не было бы действительно вот этой красоты Православия — не было бы явлено. А здесь мы видим напротив: всё происходит стихийно, всё происходит как-то так, что не поддаётся объяснению современников. И вот действительно, вы говорите, что, ссылаясь на святого Григория Богослова, очень тяжело управлять человеками, людьми. Да, это так. И мы видим, например, даже у самого преподобного Сергия, какие у него были настроения в обители. Он, например, приходит на клирос, и берёт... значит, не он, а по его благословению один из канонархов берёт книгу. А у него старший брат Сергия Стефан спрашивает: «А кто тебе благословил брать эту книгу?» — «Игумен Сергий». — «А я здесь кто?» То есть действительно — люди с разными темпераментами, люди с разными характерами. И у преподобного, например, Кирилла Белозерского братия были не все идеальны, мы видим по его житию. А у его более позднего продолжателя Корнилия Комельского мы видим, что два инока уже в иноческих одеждах хотят убить игумена Корнилия Комельского, потому что им не нравится то, что он их призывает к порядку. Вот они просто хотят его убить! Они даже подпилили ему мост, по которому он переходил, чтобы он вместе с этим мостом рухнул в реку и его бы не стало. Но при этом что делает игумен Корнилий, преподобный Корнилий Комельский? Он всё покрывает снова любовью, но при этом в своём уставе (у Корнилия Комельского уже оформленный устав) он прописывает, что те, кто были изгнаны из монастыря за неподобающее поведение, те, кто были за дерзость, какие-то хульные дела и мысли изгнаны из монастыря, — после моей смерти вернуться могут. То есть всё равно даёт возможность отхода: «Ну если уж вы так совсем меня не приняли, навряд ли вы так сильно переменились, но после моей смерти прийти можете, вам ещё могут дать шанс». То есть всё покрывалось каким-то терпением, состраданием и любовью. Поэтому не было никакой школы, такого университета, академии, которая бы их выпускала, но вот именно Академия Духа была, богатырей Духа готовили, которые всегда даже старались отстраниться — некоторые — от этой чести быть игуменами. Сам Сергий, помните, до сорока лет бегал этой чести, понимая, как это тяжело. Но на его примере ученики видели, что если у него получилось, то и им реально... Они верили в реальность Иисуса Христа в своей жизни, и вот этот реальный Господь, реальный Бог — Он действительно поможет всё это преодолеть. То есть здесь снова решимость, здесь снова вера. Только вот на этом всё зиждилось и на опыте своего учителя, своего наставника. А когда этот опыт и глубина веры начинают умаляться... И мы видим, например, за весь XVI век Троице-Сергиева лавра не дала ни одного святого.

Кира Лаврентьева:

— А это может быть связано с тем, что там в принципе с канонизациями уже ближе к Петру, особенно при Петре, дела не очень-то хорошо шли?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— Мы можем не видеть канонизированных подвижников официально, но мы таких не видим, о которых просто память была бы жива. Конечно, были старчики какие-нибудь неплохие, которые, просто монахи, жили спокойно, по совести, по-человечески, никого не трогали, их никто не трогал. И они, может быть, даже прославлены у Господа — это тайна Божия. Но именно вот таких, за которыми можно было бы пойти, которые были бы такими лидерами своего времени, своей эпохи, мы, например, в Троице-Сергиевой лавре в XVI веке таковых не наблюдаем.

Кира Лаврентьева:

— Ну да, в принципе, Алексей Михайлович и царь Михаил Романов — вряд ли бы они кого-то специально не канонизировали.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— Да, конечно, конечно. Ну и тем более даже в Соборы Макарьевские 1547–1549 годов обязательно бы учли таких святых. То есть вот мы, возвращаясь к нашей с вами теме, к вопросу, видим, что никто их специально не готовил. То есть они готовились сами — сердцем своим, Духом Святым. И ещё была расположенность общества к принятию их. Да, кто-то, например, поджёг траву вокруг преподобного Кирилла Белозерского. Да, кто-то сбросил с моста преподобного Григория Вологодского Пельшемского. Были даже убийства — например, был убит преподобный Адриан Андрусовский, тоже на северо-востоке, сброшен местными жителями. Но большая часть людей была расположена к тому, чтобы принять у себя старца, чтобы принять у себя обитель. Потому что считалось, что монастырь — это особый удел Божий на земле, что сама монастырская земля по себе уже свята, поэтому многие наши предки, в числе том числе и знати, они завещали хоронить себя на территории монастыря. Многие принимали иноческий постриг уже на одре смертном, потому что было благоговение. Да, может быть, было неправильное с точки зрения восприятия, что «если сейчас я предстану пред Богом в монашеском одеянии, ну и всё, все грехи мои простятся». Это уже другая тема, не будем на неё отходить. Но сам факт, что народ жил этим и даже хотел умереть монахом и хотя бы быть погребённым в монастыре, говорит уже о высоком благоговении к нему, к монашескому званию.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— А есть ли какая-то общая черта, общий какой-то дух у учеников преподобного Сергия? Вот мы знаем, у католиков есть монашеские ордена, которые довольно сильно отличаются друг от друга: и какое-то направление, какие-то особенности, устав... Вот что-то можно выделить, как бы вы это обозначили?

Кира Лаврентьева:

— Общая черта какая-то.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— Общая черта для всех, наверное, святых — первое, что мы с вами сказали, это любовное, любовное отношение к человеку. То есть здесь мы с вами видим любовное отношение к собратьям своим. Тот же Сергий, например, ни с кем не ругается, не спорит, он просто ночью снимается, уходит из монастыря... И орда бы не была больше раз, думает: «Ну, уйду я, пусть они тут, может быть, и уживутся, и пусть жизнь продолжится здесь без меня, не буду им соблазном, не буду им камнем преткновения». Мы видим послушание. Послушание промыслу Божию. Матерь Божия сказала: «Иди на Белоозеро», — он идёт, преподобный Кирилл Белозерский. Мы видим послушание старцу и наставнику. То есть действительно видим какое-то преемство, духовное преемство. Только так оно могло быть — через послушание ученика учителю, через послушание младшего к старшему. Мы видим послушание такое и, можно сказать, в том числе и государству, и светским властям, которые помогали, поддерживали, но послушание без раболепства. То есть послушание без какого-то такого лизоблюдства — то есть вот этого не было. Было то, что мы... Они понимали, что надо созидать государство и Отечество, и необходимо помогать князьям в этом благом деле, которые пекутся о своём народе, о всех этих общественных институтах. Но при этом, когда дело касалось совести и чести, они могли и обличить. Например, преподобный Мартиниан Белозерский, ученик преподобного Кирилла Белозерского, говорил князю Василию Второму Тёмному: «Хоть ты и целовал крест... Хоть ты и целовал крест на верность Шемяке, но Кирилл Белозерский, игумен, и я, Мартиниан Белозерский, мы снимаем с тебя эту клятву, и ты должен продолжить борьбу за великокняжеский престол». То есть был этот... Или преподобный Сергий благословляет князя Дмитрия на сражение с татарами. Вот это — то есть черта любви к Отечеству. То есть любовь к Богу, к людям, послушание игумену, любовь к своему Отечеству, патриотизм. Ну и, конечно, это общая их устремлённость. При всех своих должностях, регалиях и званиях они всё равно оставались очень простыми людьми. Причём и многие из них — именно образованными. Вот эта простота, которая располагала к ним людей, которые были измождены этим татаро-монгольским игом, княжескими междоусобицами, часто голодом, холодом... И вот здесь они понимают, что здесь какой-то просто небожитель, ангел, но при этом который по любви своей спускается до их уровня и до них. Вот это объединяет святость XIV–XV веков, просто объединяет всех.

Кира Лаврентьева:

— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА. В студии у нас сегодня иеромонах Иоанн (Мерзляков), преподаватель факультета церковно-певческого искусства Московской духовной академии. У микрофонов — архимандрит Симеон (Томачинский), доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Ещё, наверное, хорошо бы нам вспомнить отдельно племянника преподобного Сергия — святителя Феодора, который вначале в Симоновом монастыре подвизался, а потом стал епископом Ростовским. Хотя это не совсем Подмосковье, но тем не менее начинал он в московском монастыре, и всё-таки это и родственник по плоти его, да, ну и по духу, получается, да

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— Святитель Феодор — мы не знаем точно года его рождения, но то, что он уже пришёл к игумену Сергию, когда тот уже был игуменом, а он ещё был подростком... Его отцом был старший брат преподобного Сергия — преподобный Стефан Московский, потому что старший брат Сергия — тоже причислен к лику святых в Соборе Московских святых. И мы видим, что мальчик-то возрастает под руководством своего дяди, ещё в отрочестве уже облечён в монашеские одежды, дано ему имя Феодор. И точно прямо не указано, когда он основывает монастырь, — он примерно где-то в 1370 году, то есть ему уже в это время где-то за 30, и он основывает монастырь на берегу Москвы-реки (сейчас от него руины остались), Симонов монастырь. Ведёт деятельность очень активную, человек он был учёный, вошёл в круг митрополита Алексия Московского и получил даже потом архимандрию, то есть он был архимандритом в Симоновом монастыре. И вот уже из архимандритов симоновских, будучи архимандритом симоновским, он принимает активное участие в том, чтобы преодолеть смуту на митрополичьем престоле Московском, которая началась после святой кончины святителя Алексия, митрополита Московского. И он подружился именно на этой волне с митрополитом Киприаном, который был одним из кандидатов на митрополичий престол, которого не поддержал князь Дмитрий Иванович Московский. И вот уже потом он уезжает в Константинополь, в Константинополе его как раз и избрали в епископы Ростовские. Патриарх Константинопольский поставил его даже в достоинстве архиепископа, а в то время архиепископом на Руси был только новгородский владыка, Великий Новгород. И, соответственно, давалась какая-то некая автономия, что ли. Новгород — он был же свободный, они сами избирали своих владык на вече, а потом только утверждали у митрополита. А вот здесь — архиепископ Ростовский, то есть тоже какие-то льготы, видимо, давались. Да, закончил свои дни в Ростове Великом, подробности его жития мы не знаем, знаем только вот по косвенным сведениям, что вот здесь он принимал участие, вот здесь он присутствовал при смерти князя Дмитрия Ивановича Московского, а здесь вот он примиряет митрополита Киприана с князем Василием Первым Дмитриевичем — достойная, то есть, отрасль от такого замечательного дерева.

В Ростове основал женский монастырь, тоже вот интересно. До его прихода мы такого монастыря девичьего особо не наблюдаем в тех пределах, а он основывает Богородице-Рождественский тоже. И сейчас этот монастырь действующий, восстанавливающийся, очень активно восстанавливающийся недалеко от так называемого Ростовского кремля, то есть в историческом центре Ростова Великого. Умер святитель Феодор Ростовский через два года после своего дяди, преподобного Сергия, в 1394 году, и погребён под спудом, покоятся его мощи в Успенском соборе Ростова. Могила его не утеряна, паломники, богомольцы, туристы подходят в реставрируемом сейчас Успенском соборе Ростова Великого к месту погребения святителя Феодора Ростовского. Но память о нём была всегда невелика. То есть, видимо, всё-таки человек как-то вот... Ну, все же люди разные, и невозможно, чтобы если ты родственник, ученик Сергия, то ты должен быть прямо на невозможной высоте. Вы же, кажется, об этом, отец Симеон, сказали: что люди с разными темпераментами, но при этом все стремились к святости. Вот и Феодор почему-то... его память — о нём в народе не прижилась. И даже ещё в XVIII, и даже в XIX веке в ростовских ведомостях епархиальных, например, и в краеведческих записках есть, что о нём служились не молебны ему, а панихиды о нём. Странно как-то это было. И были некоторые архиереи, ярославские, ростовские, которые хотели возобновить почитание святителя Феодора, но почему-то вот народная традиция как-то вот... Ну, не было народной тропы к месту погребения святителя Феодора Ростовского. И вот уже в наше время, когда при патриархе Пимене начали создаваться некоторые соборы местных святых, и далее они продолжились и в 1990-е годы, и также был по благословению установлен День памяти всех ярославских и ростовских святых, имя святителя Феодора было туда включено. Но мы, благодарные потомки, чтим его труды по устроению монашеской жизни и в Москве, и в Ростове, и то, что именно благодаря святителю Феодору Симоновский монастырь возрастил преподобного Кирилла Белозерского.

Кира Лаврентьева:

— Да, конечно, это удивительно. А вот этот спад, о котором вы говорите, отец Иоанн, который произошёл в XVI уже веке, — не было такой уже плеяды святых, которая была в XV–XIV после преподобного Сергия, — связано ли это с волнообразностью некой, которая может присутствовать и в таком деле тоже? То есть вот такой благодатный подъём какой-то невероятный духа, святых, решимости вот этой вот к святости со стороны учеников преподобного Сергия, и потом какое-то такое идёт проседание какое-то время. Кстати, до какого момента оно идёт?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков):

— Да, но если говорить о волне, то получается у нас как будто действие благодати Божией — оно такое тоже волнообразное, и люди у нас как будто тоже такие разные. Здесь трудно на эту тему, наверное, размышлять, здесь можно просто смотреть на то, что мы имеем. А мы имеем очень много факторов, здесь нельзя ограничиться чем-то конкретно одним. Здесь и общество меняется: в XVI столетии Русь начинает более спокойно жить. Даже этот фактор. Наоборот, человек может... ну вот, ну всё, ну живи спокойно, вот тебе монастырь, вот храм, уже татары не приходят. Если приходят, то это крайне редкое явление, а потом, когда в конце концов Казань и Астрахань будут присоединены, всё-всё успокоится. Там только Ногайская Орда и Крымская будут иногда приходить, но это уже не так опустошительно, как это было в XIV и в XV веках. Хлеб родится, новые земли развиваются. Литву тоже потеснили, и нынешние Тульская и Калужская области вошли в состав Московского государства. Раньше же границы Литвы — это были нынешние города Алексин, Одоев Калужской и Тульской областей. Всё как бы... и живи. Нет, вот напротив. Напротив, когда такие спокойные, благоденственные годы, то успокаивается вот этот подъём. То есть такое ощущение, что как будто ощущает наш русский народ, что всё и так спокойно, я уже не так сильно нуждаюсь в милости Божией. Даже в иконографии это нашло отражение, потому что иконография — это не только молитва в красках, это ещё и история тоже в красках. В первую очередь молитва, но и история тоже: молитва, богословие и история. И вот на иконе, приписываемой Феофану Греку, конца XIV — начала XV века (образ Донской Божьей Матери «Умиление»), там показано, как Младенец просто вот щекой в щеку Матери Божией вот так втиснулся, что даже ямочка показана на лице Божьей Матери. Вот до такой степени. И Он просто вот так вот ручками хватается за омофор, чтобы вот... «Мама, вот возьми Меня, Мама дорогая». Вот всё в Маму просто вцепился, как ребёнок-младенец в мать. И это говорит о том, что русская земля была... Конец XIV века. Да, победа на Куликовом поле, но татары по-прежнему приходят. Москва сожжена через два года после Куликовского поля Тохтамышем. И русский народ — он вот, ну куда? Ну только к Матери Божией: вот спаси и всё, сохрани русскую землю. А уже, например, в XVI потом веке... вот, например, входит больше такой стиль — «Одигитрия». Матерь Божия просто указывает Своей правой рукой на Младенца Иисуса Христа. И здесь можно по-разному трактовать, но вот эта мысль тоже может быть. То есть не то что мы не нуждаемся в Тебе — нет, русский народ всегда очень любил Пресвятую Деву, и до сегодняшнего дня, и слава Богу. Но вот нет уже такой вот этой доверчивости ребёнка. Нет уже вот этой вот зависимости, что: «Мама, без Тебя я не могу! Мама, я очень от Тебя зависим». Вот этого нет, потому что очень сытно, спокойно — и не очень-то уж и плохо. Это один из факторов, его тоже можно рассматривать. Второй — нет уже таких духоносных отцов. Духоносных отцов, которые были бы преемниками живой традиции. Почему мы вот так часто сетуем на то, что вот в советский период XX век — он разорвал эту традицию? Да, там есть у нас места, где не прерывалось, например, Печеры. Есть Троице-Сергиева лавра, и некоторые монахи пережили советские лагеря и пришли уже в возрождённую лавру после Великой Отечественной войны. Но это всё равно не в том масштабе, как это было бы полезно и нужно. Мы почему сетуем? Потому что разрывается традиция. Московские духовные школы закрылись в 1919 году, потом открылись. Да, некоторые преподаватели пришли ещё из дореволюционной академии, но всё равно это не то. Приходили к нам люди новые, которые приносили своё новое. Также монастыри открывались в 1990-е, в 2000-е годы — всё равно всё в основном всё новое. Традиция утеряна. Вот так же и здесь: то есть уже традиция утеряна, нет преемственности — тяжело. И сытность вот эта — тоже. Влияние светской власти. Вы смотрите: в XIV веке (я опять же ссылаюсь, не от себя хочу говорить, а на профессора МГУ Николая Борисова — да, можно с ним соглашаться, можно нет, но он пишет: в XIV веке митрополиты вынянчили великокняжескую власть московскую. Митрополит Алексий — это же нянечка князя Дмитрия Донского. Он его воспитал, потому что тот в 9 лет потерял отца, а в 14 лет он потерял мать. Он его вырастил с боярским окружением. Причём вырастили так, что не какого-то монашонка вырастили, а воина, князя, героя вырастили. За это — низкий поклон. А уже, например, с середины XV века, со времён великого князя Ивана III, который потом царём себя начнёт именовать задолго до своего внука Ивана Грозного, он спокойно снимает митрополитов с митрополичьего стола. Он их сажает и снимает, сажает и снимает. «Кого хочу — того милую, кого хочу — того не милую». Вот какое отношение. Поэтому здесь Церковь становится неким таким институтом во многом подвластным светской власти, и светская власть постоянно об этом напоминает. Именно с XVI века начинаются все эти описи монастырского имущества. Мы им благодарны за эти описи — мы знаем, что было в монастырях. Но по факту для современников это было покушением на их свободу. А когда нет такой свободы... Когда её уже, например, в XVII веке предписывалось: ты уже не можешь просто так выйти из монастыря и основать пустыньку. Всё. Это если мы с вами до этого удивлялись: «О, творческий подход, вот пошёл и основал свой монастырь», ещё что-то... В XVII, например, веке такого уже нет. Всё уже довольно-таки строго регламентировано. А уж Синодальную эпоху и брать не будем — там понятны все государственные законы. То есть здесь многофакторно, здесь нельзя ограничиться методиками. Здесь такой целый букет, который на всё это влияет. Но самое главное — что не было тех духовных наставников, которые могли бы без лозунгов, без демонстраций просто так уйти в лес, как преподобный Сергий, а за ним — тропа народная. Этого нет, и этого не наблюдалось ни в XVIII веке, ни в XIX. Мы с вами читаем у святителя Игнатия Кавказского, что всё — нет опытных даже наставников для исповеди, для откровения помыслов, что уж говорить там о чём-то большем. Ну поэтому надеемся, что, конечно, с возрождением Церкви нашей, Православия, в нашей русской земле возродятся, может быть, будут ещё такие как, ну пусть не Сергий, хотя бы ученики преподобного Сергия, такого масштаба. И помимо зданий, строений, как то в этих зданиях, строениях ещё будет и Дух. Он и есть у нас, у нас это возрождается, потому что русский ген — его никуда не деть наших предков. Но, конечно, нам нужны такие личности, как ученики преподобного Сергия.

Архимандрит Симеон (Томачинский):

— Да, это всё очень важно и замечательно — то, что вы отметили. Но, видимо, ещё это действительно роль личности в истории. Всё-таки такой человек, как преподобный Сергий, — он даже после своей смерти оставил такое наследие, что это множество монастырей и святых, да, преподобных, именно монашествующих. А постепенно это затухало, затухало именно его такое личное влияние. И в этом смысле Ключевский прав, что преподобный Сергий стоит в центре русской истории.

Кира Лаврентьева:

— Спасибо огромное за этот разговор, отец Иоанн. Спасибо вам большое. Как всегда, это очень интересно. Экскурс такой всеобъемлющий у нас получается, многогранный. Иеромонах Иоанн (Мерзляков) был сегодня в этом часе с нами в программе «Лавра» на Радио ВЕРА — преподаватель факультета церковно-певческого искусства Московской духовной академии. У микрофонов архимандрит Симеон (Томачинский), доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. И, завершает эту программу, как всегда, цитата священника Павла Флоренского: «Чтобы понять Россию, надо понять Лавру, а чтобы вникнуть в Лавру, должно внимательным взором всмотреться в основателя, признанного святым при жизни чудного старца, святого Сергия, как свидетельствуют его современники». Огромное спасибо, отче, отец Симеон. Дорогие слушатели, спасибо, что были сегодня с нами, всего вам доброго. До свидания.


Все выпуски программы Лавра. Духовное сердце России

Мы в соцсетях

Также рекомендуем