У нас в гостях была кандидат философских наук Наталья Ликвинцева.
Разговор шел о священническом служении известного русского религиозного мыслителя протоиерея Сергия Булгакова в среде русской эмиграции.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, приуроченных к 155-летию со дня рождения протоиерея Сергия Булгакова.
Первая беседа с Никитой Сюндюковым была посвящена теме веры и атеизма в размышлениях отца Сергия (эфир 10.08.2026)
Вторая беседа с Натальей Вагановой была посвящена теме религии и искусства в размышлениях отца Сергия (эфир 11.08.2026)
Третья беседа с Марией Сушенцовой была посвящена теме экономики и религии в размышлениях отца Сергия (эфир 12.08.2026)
Ведущий: Константин Мацан
К. Мацан
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона Константин Мацан. Этой беседой мы продолжаем цикл программ, которые на этой неделе в часе «Светлого вечера» с восьми до девяти у нас выходят. И посвящены эти беседы, напомню, отцу Сергию Булгакову, выдающемуся русскому философу, богослову, деятелю русской эмиграции. 28 июля ему исполнилось бы 155 лет. И мы на этой неделе вспоминаем о разных аспектах его творчества. И пытаемся вспоминать, не просто пересказывая, а как бы вглядываясь и вслушиваясь из сегодняшнего дня. Скорее, пытаемся услышать его вопросы, которые он поставил, и как они сегодня звучат, и как на них можно из сегодняшнего дня отвечать. И сегодня поговорим о том, что важно, что это был священник. Помимо того, что богослов, философ и далее по списку, отец Сергий Булгаков как священнослужитель, как деятель религиозной жизни русской эмиграции. И проводником в мир этой проблематики для нас станет Наталья Ликвинцева, кандидат философских наук, главный научный сотрудник Дома русского зарубежья в Москве. Добрый вечер.
Н. Ликвинцева
— Добрый вечер.
К. Мацан
— Ну вот то, с чего я начал. Знаете, когда мы находимся в пространстве истории мысли, иногда кажется, что когда какой-то мыслитель, автор священник — это такое дополнение к его какой-то основной творческой ипостаси. Вот главное — его книги, его статьи, его система, которую можно препарировать, изучать и так далее. А то, что он же время от времени совершал богослужения, исповедовал — это где-то на втором плане. И, наверное, это не совсем корректно вообще. Если человек, мужчина в какой-то момент дерзает, получив благословение, стать священником, то это что-то меняет в жизни и в личности. И, наверное, это особенно важно подчёркивать в случае фигуры такого масштаба, как отец Сергий Булгаков. Вот как вам кажется, какую вообще роль, какую значимость в его таком портрете, если угодно, играет то, что он именно с 1918 года священник?
Н. Ликвинцева
— Спасибо за этот вопрос, потому что это действительно ключевая роль. Ну, начать с того, что даже сама его богословская мысль, конечно, идёт от его служения Евхаристии. Он сам всё время говорил, что богословие нужно черпать в евхаристической Чаше. И есть, например, статья о нём одного из таких ведущих английских специалистов по православному богословию XX века, Эндрю Лаута, где он пишет о нём, что булгаковское богословие не о Евхаристии, оно идёт от Евхаристии. Тут стоит вспомнить прекрасные воспоминания об отце Сергии Булгакове отца Александра Шмемана. «Три встречи» — его знаменитый очерк, где он описывает именно потрясший его опыт Булгакова как священника. При том, что он не до конца принимает его софиологию, он с ней спорит, пишет, что восприятие его Софии немножко лишнее вообще даже в его богословии. То есть Булгаков как богослов не определяющая фигура для Шмемана как богослова. Но он описывает его служение Евхаристии, как он служил. И насколько это его поразило, что он не просто служил, он литургисал. И вот это служение действительно стало определяющим для многих.
Например, Булгаков стал проводником в мир веры для многих представителей русской интеллигенции, уже оказавшихся в Париже, которые из неверующих или равнодушных к вере становятся действительно совершенно верующими, церковными людьми и преподавателями Свято-Сергиевского института, который основан во многом благодаря отцу Сергию Булгакову. И, например, есть прекрасные воспоминания о нем Владимира Васильевича Вейдле, нашего тоже выдающегося критика истории искусства с богословской точки зрения. Он написал, например, в 1934 году отличную книгу «Умирание искусства», где как раз рассматривает вот этот кризис искусствоведческий. Кризис искусства вообще в Европе и в России сейчас, как отход человека от религиозных истоков творчества. Владимир Вейдле, историк, литературовед, искусствовед, рассказывает о том, как он просто приходил одно время в 20-е годы в Париже на Сергиевское подворье на Заутреню пасхальную. Было слишком много народу в храме, и Булгаков служил обычно во дворе. И вот это его сияющее радостью лицо как бы было для него свидетелем воскресшего Христа.
Он рассказывал, как он встретил там во дворе после заутрени Евгения Виновера, который, в общем, исповедовал иудаизм, не имел никакого отношения к христианству, и тот ему сказал: «Христос Воскрес!» Потому что это было настолько заразительно — вот эта весть о воскресении и вот это служение Булгакова. Так он стал приходить в церковь, и потом Булгаков становится его духовным отцом, устраивает его преподавать в Свято-Сергиевский институт и, в общем, обеспечивает его переход от неверия к вере. Тот же Владимир Вейдле в своих воспоминаниях прекрасно отвечает на ваш вопрос. Он пишет о том, что он потом уже стал читать, он сначала проникся именно личностью Булгакова, стал его духовным сыном. И потом пишет о том, что если сравнивать Булгакова как богослова, его труды, и Булгакова как личность, для него гораздо важнее личность. Но при этом для него во многом личностью Булгакова объясняются какие-то непонятные места в его трудах. При этом он пишет о том, что его труды, его богословие, если Россия в будущем пройдёт мимо этого, то она потеряет очень много, потому что это тоже такая огромная страница в истории культуры, в истории духовной мысли.
К. Мацан
— Тут, может быть, можно ещё вспомнить нашим слушателям известный эпизод, ну, наверное, хорошо известный, по крайней мере, мы часто его пересказываем в разных контекстах: религиозное обращение будущего митрополита Антония Сурожского. Вот эта история про мальчика 14-летнего, или сколько-то летнего, который пришёл к друзьям играть в волейбол. Игру отменили, потому что приехал некий священник, который должен был говорить с детьми о вере. Никому не хотелось идти на эту скучную встречу, но попросили, что хотя бы просто пойдите, иначе будет неловко, что дети не пришли — вы можете о своём думать. И эта встреча настолько перевернула, сначала в негативном смысле, внутренний мир будущего митрополита Антония. Потому что священник, который приехал, говорил про любовь, про то, что Христос — это про жертвенность, про смирение и так далее. И, как вспоминает будущий митрополит, это было очень наособицу тому, как воспитывали детей эмигрантов, которые должны поехать, значит, отвоевывать родину. И вообще такая среда, враждебная чужим, эмигрантским людям и детям. И ты всегда должен быть, как некий такой волк, готовый защищаться, и вдруг тут про любовь и так далее. И настолько его это поразило, что вот он пошёл домой читать Евангелие с целью, если всё вправду так, то покончить с Евангелием. «Если вот этому учит христианство, то мне это не нужно», — подумал молодой подросток. И дальше он прочитал Евангелие, и произошло религиозное обращение к Воскресшему Христу, которого митрополит Антоний будущий увидел явственно. Ну, как-то «явственно» плохое слово, но пережил Его присутствие с той стороны стола. Ну и, собственно, самое главное, что этим священником, который пришёл к молодежи, был отец Сергий Булгаков. Вот, может быть, не будь этой встречи, мы бы сегодня не имели бы такого выдающегося человека, как митрополит Антоний Сурожский.
Н. Ликвинцева
— Я сразу подхвачу, потому что как раз взаимоотношения владыки Антония и отца Сергия Булгакова — это такая очень любопытная тема. Потому что, с одной стороны, для него это был отрицательный опыт — он пришёл читать Евангелие с целью навсегда наконец разобраться с вот этой ерундой, потому что его очень возмутила проповедь отца Сергия Булгакова. Он много пересказывает это, говорит, что он, видимо, был проповедник — это тоже слова владыки, — который не умел разговаривать с детьми. И действительно: все его духовные чада — это пришедшие уже во взрослом возрасте к вере, прошедшие, как он сам, от неверия к вере, русская интеллигенция. Он был прекраснейшим духовником для вот таких представителей потерянного поколения русской интеллигенции. Потому что сам он, собственно, «от марксизма к идеализму» — название это приложимо к нему. И через этот опыт он многих смог привести. А вот для этого ребёнка ищущего его слова звучали совершенно дико и нелепо, с обычными такими цитатами из Евангелия. Это, скорее, в общем, вызвало протест и потребность прочитать Евангелие с тем, чтобы навсегда разобраться, и, если это так и есть, откинуть эту ерунду навсегда. И вдруг как бы он переживает этот мистический опыт присутствия Бога. Но вот тут дальше другой интересный момент: я как-то раз специально просматривала в этом трёхтомнике трудов владыки Антония все цитаты из Булгакова, какие там встречаются. И одна из ключевых тем вообще всей мысли митрополита Антония, тема присутствия Бога, которая, собственно, возникает в момент вот этого мистического опыта, пережитого им тогда, в момент чтения Евангелия от Марка, он её во многом уже богословски интерпретирует и излагает, опираясь на цитату из книги «Православие» отца Сергия Булгакова, о том, что мы должны быть присутствием Христа в мире.
К. Мацан
— Интересно.
Н. Ликвинцева
— И тут идут прямые ссылки, прямые цитаты из Булгакова. У него есть ещё несколько таких кардинально важных мыслей отца Сергия, но главное, что вот эта тема, принципиально важная для всего творчества владыки Антония. Последнюю конференцию мы о нём как раз проводили по теме присутствия, потому что это действительно ключевое понятие для всего богословия митрополита Антония. Он подаёт эту тему в своих трудах, в своих беседах, уже в оптике булгаковского богословия.
К. Мацан
— Интересно. Я сейчас подумал, что недавно же вышла книга «Живой символ веры» из ранее неизданных бесед о Символе веры митрополита Антония. И меня там поразила ссылка владыки Антония на другого русского философа Владимира Николаевича Ильина, который ученик Булгакова. Такой последователь и очень такой любящий своего учителя ученик. И тут нити к Булгакову тянутся. Причём такие мысли, важные для владыки Антония. Кстати, я не знал о такой связи митрополита Антония с отцом Сергием Булгаковым. Вроде как бы она есть биографически, но чтобы это ещё проявилось и идейно, скажем так, это интересно.
К. Мацан
— Наталья Ликвинцева, кандидат философских наук, главный научный сотрудник Дома русского зарубежья, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Мы говорим об отце Сергии Булгакове как, в первую очередь, о пастыре. А вот мы с вами не раз на Радио ВЕРА говорили о матери Марии (Скобцовой), чьим наследием вы много лет плодотворно занимаетесь и публикуете её собрания сочинений. А вот общение матери Марии, святой Марии Парижской — она канонизирована в Константинопольском Патриархате — с отцом Сергием Булгаковым, что это за сюжет?
Н. Ликвинцева
— Это сюжет, довольно известный, потому что отец Сергий Булгаков был её непосредственным духовным отцом. Я думаю, первые их встречи происходили ещё в Петербурге Серебряного века, на Башне у Вячеслава Иванова. Но такая настоящая встреча произошла уже в эмигрантском Париже в рамках Русского студенческого христианского движения. И тут вообще надо сказать, наверное, о Булгакове как о вдохновителе РСХД — то, как он воздействовал не только на эту русскую интеллигенцию, профессоров Свято-Сергиевского института, но ещё и на молодёжь. Потому что сам первый Пшеровский съезд, прошедший в 1923 году, который стал известен как «Пшеровская пятидесятница», во многом состоялся, то РСХД, каким мы его знаем, вот это церковное творческое движение молодёжи возникло, благодаря присутствию на этом съезде отца Сергия Булгакова, который служил там каждый день Евхаристию. Организаторы съезда задумывали его как интерконфессиональное движение молодёжи, примерно такое, как было в дореволюционной России. А Евхаристия там, Литургия никак не предусматривалась этим расписанием. И поэтому Булгаков сказал, что тогда он будет её служить просто для тех, кто хочет прийти в шесть утра, раньше того, как начинается вся вот эта программа. И люди стали приходить. Перед самой последней Литургией все говели, всю ночь исповедовались. И в последнюю Литургию воскресную причащались совершенно все. Многие причащались первый раз за очень многие годы. И все участники этого съезда потом вспоминали об этом, как об «Пшеровской пятидесятнице», как о чуде явления Святого Духа. И связано оно было опять с тем, как служил отец Сергий. Поэтому само это движение создавалось вокруг евхаристической Чаши.
И мать Мария в 1926 году впервые приезжает на один из съездов РСХД во Франции как сначала корреспондент — ей заказали репортаж об этом съезде для газеты «Дни». И она вдруг поражается. Говорили все, что кто приходил по-настоящему в движение, тот сам переживал этот опыт «Пшеровской пятидесятницы». Вот она переживает этот опыт. И потом в следующем году она уже пишет статью о съезде подробно, уже будучи членом движения. И в её статье есть такие слова, что передать рассказ отца Сергия, вот всё это горячее вдохновение просто невозможно передать словами. Лев Зандер, ещё тоже духовное чадо отца Сергия, подробно пишет о том, о чём не может передать тогда ещё не монахиня Елизавета Юрьевна Скобцова, все идеи отца Сергия изложены в этом. И там звучит его идея внехрамовой Литургии, которая становится одним из богословских концептов потом уже самой матери Марии (Скобцовой). И она становится, конечно, духовным чадом отца Сергия. Есть воспоминания Константина Васильевича Мочульского, где он передаёт слова матери Марии, что отца Сергия, конечно, когда-нибудь канонизирует как одного из отцов Церкви, что это просто поразительный человек, который действительно её ведёт. Есть в записных книжках у неё начала 30-х годов о том, как она исповедуется отцу Сергию, что исповедь ему похожа на противостояние.
К. Мацан
— Да? А что это значит?
Н. Ликвинцева
— Это чисто дневниковая запись, она разбирается с собой так же, как отец Сергий в своём духовном дневнике разбирается со своими духовными проблемами как бы уже на страницах дневниковых. И она пишет об этом бунтарстве, заложенном в русской интеллигенции, о теме бунта, который у нас просто в крови и который она как бы изживает вот в этих сложных исповедях с отцом Сергием. Сохранились её письма отцу Сергию, где тоже она советуется, ищет какой-то поддержки. Есть её стихи, посвящённые отцу Сергию, когда в 1939 году была первая его операция, связанная с раком горла, когда она боится, что она его потеряет. Это просто тоже такой поэтический крик, первая строчка этого стихотворения: «Руководитель, друг, отец». И самое, может быть, потрясающее в этой их... Отец Сергий, конечно, её благословляет на монашество.
К. Мацан
— Как раз хотел об этом спросить.
Н. Ликвинцева
— Да, на монашество в миру. Три духовные дочери отца Сергия стали монахинями в миру: мать Мария, сестра Ионна (Рейтлингер) — и это тоже отдельный большой сюжет взаимоотношений сестры Иоанны, одной из лучших иконописцев русского зарубежья. И третья — Елена Казимирчак-Полонская. Тоже интересная у неё судьба. Но я сейчас закончу о матери Марии. Потому что отец Сергий был духовным попечителем, в том числе, и созданного ею объединения «Православное дело». Он активно поддерживает всех участников. И когда уже, арестованная в 1943-м году в оккупированном Париже, она заканчивает свои дни в концлагере Равенсбрюк, последние слова, которые до нас дошли от матери Марии, уже не записаны. Она попросила одну из своих соузниц передать эти слова, если та выживет, когда выйдет на свободу, её маме, Софье Борисовне Пиленко, митрополиту Евлогию и её духовному отцу — отцу Сергию Булгакову. Она не знает, что его уже нет в живых. Это уже 1945 год. Она погибла 31 марта 1945 года, а отца Сергия не стало в 1944-м, но она этого не знала. И слова эти были такие: «Всё, что я чувствую сейчас, это полная покорность страданию. И если я умру, то я вижу в этом благословение свыше».
И эта тема страдания тоже очень характерная для отца Сергия. Мы вспоминаем его софиологию смерти, его последние дневниковые записи, где он фиксирует этот опыт умирания как опыт соумирания со Христом. Это поразительный его опыт, зафиксированный им, увиденный, пережитый его духовными чадами, которые помогали ему во время его болезни. Это опыт не просто смерти, о чём любит писать и говорить владыка Антоний, как прикосновения к вечности, но сам этот опыт умирания, последнего страдания перед смертью, как присутствия Христа даже в этом процессе. Поэтому, я думаю, что это тоже были общие разговоры, общие темы у матери Марии с ним. И вот этот её личный голгофский опыт уже лагерного страдания она обращает, в том числе, к своему духовному отцу — отцу Сергию Булгакову.
К. Мацан
— А вот есть, если я помню правильно, воспоминания или высказывания Бердяева о том, что когда мать Мария стала монахиней, он так как-то удивился или даже как-то посетовал, что это что-то не то, это не тот путь. Как будто это какой-то уход от мира или что-то такое. Кто-то, наоборот, удивлялся: вот такая дива-поэтесса Серебряного века вдруг в монахини — куда ей? Она огненная — какое там «глаза долу»? Вот как есть какие-то воспоминания отца Сергия о том, как он воспринимал вступление матери Марии на монашеский путь?
Н. Ликвинцева
— Воспоминаний таких я не видела. Мне кажется, что это чисто его установка. Недаром три его духовные дочери становятся монахинями в миру. И просто каждая из них совершенно поразительный человек. Вот это участие в жизни мира, когда ты сам уже не от мира — это чисто его установка. Она во многом совпадает с появлением в католичестве в XX веке вот этого монашества в миру. Это какая-то, мне кажется, потребность времени, потребность мира в таких людях, которые, как говорила мать Мария, «мирское себя миру не отдаёт». Поэтому, чтобы служить окончательно, до конца ближнему, нужно сначала отдать себя до конца Богу. Для неё это и был этот путь монашества в миру. Она об этом очень много размышляет. Но интересны просто судьбы и других духовных чад отца Сергия Булгакова. Вот две его ещё духовные дочери.. мать Мария прославлена в лике святых, богослов, выдающийся философ, художник. Сестра Иоанна (Рейтлингер) — один, мне кажется, из лучших иконописцев русского зарубежья. Она создавала свои иконы и свой путь в иконописи в диалоге с отцом Сергием Булгаковым. Ещё девушкой юной в Крыму она впервые приходит к нему на исповедь и понимает, что этот человек — её духовный отец. И после вот уже всех перипетий Гражданской войны она его находит снова в Праге и становится действительно его не просто духовным чадом, но ближайшим помощником, собеседником и другом. Он её в своих дневниках называет другом с большой буквы. Она создаёт свою иконопись в диалоге с ним. Он создаёт во многом какие-то свои вещи тоже в опоре на её творческое восприятие мира. Он говорит, что именно общение с Юлией Николаевной, потом уже в монашестве с сестрой Иоанной, дало ему во многом какие-то толчки, источники для мысли.
Он размышляет о дружбе, о важности дружбы в Церкви, тоже во многом исходя из этого опыта дружбы с сестрой Иоанной. Она принимает монашеский постриг, сразу становится монахиней в миру, уже следуя по стопам матери Марии, уже тоже по благословению отца Сергия. Она присутствует при последних днях отца Сергия. Сохранились прекрасные воспоминания о нём, о вот этих последних часах и днях его. Там четыре было человека, которые присутствовали при том, что они назвали «просиянием» лица отца Сергия перед смертью, и считали, что это действительно опыт прикосновения Святого Духа. А тема пневматологическая одна из центральных вообще мыслей в жизни отца Сергия. После смерти отца Сергия, после окончания Второй мировой войны она уезжает в Советский Союз, живёт в Ташкенте. Ещё до этого, до отъезда, она теряет сначала слух, потом даже зрение. Проходя через эти испытания, она теряет веру на какой-то момент. И потом начинается её переписка уже здесь, в Советской России, с отцом Александром Менем. И тоже такое плодотворное с двух сторон вот это было общение. Для отца Александра это стало прикосновением, в том числе, и к опыту Булгакова, к его богословию, к опыту вообще наследия русской религиозной эмиграции. А для сестры Иоанны это стало возвращением к творчеству — снова она начинает заниматься иконописью — и к вере, и к Церкви через отца Александра Меня.
Ну и третья монахиня в миру — Елена Казимирчак-Полонская. Она была участницей Русского студенческого христианского движения, жила в Польше, а потом, в годы Второй мировой войны, перекройки мира, она оказывается в Советской России. Одно время она была даже арестована. Сохранилось удивительное в её воспоминаниях свидетельство о том, как во время этого ареста, допроса она умудрилась обратить в христианство даже самого следователя, отпустившего её. И в Советской России она была астроном, физик. Она занималась в Ленинграде... была выдающимся астрономом советского времени и при этом была подпольной монахиней — в миру, конечно. В Советской России об этом не знали, но вела религиозные кружки у себя на дому. Есть тоже воспоминания людей, приходивших на эти кружки, пришедших, благодаря этому, к вере. У неё есть прекрасная книга об отце Сергии Булгакове. И она всю жизнь вспоминала о нём как о самом важном для неё человеке, её духовном отце. И, может быть, если говорить о Булгакове как о духовном отце, можно сказать, что кроме того, что он был духовным отцом вот этих трёх монахинь в миру, он был духовным отцом трёх ныне канонизированных святых.
К. Мацан
— Вот тут подвесим интригу, маленькую паузу в нашей программе сделаем и к этому разговору после небольшой паузы вернёмся. Дорогие друзья, не переключайтесь!
К. Мацан
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона Константин Мацан. В гостях у нас сегодня Наталья Ликвинцева, кандидат философских наук, главный научный сотрудник Дома русского зарубежья имени Александра Сложеницына в Москве. И мы сегодня говорим, как и всю эту неделю, об отце Сергии Булгакове. И сегодня потрясающе интересный для меня разговор, потому что мы смотрим на личность, в первую очередь, священника, пастыря и духовного наставника. И это, конечно, колоссально важная краска, потому что вообще мысль от личности неотделима. А в случае отца Сергия очень важно вот так, через ваш рассказ, через какие-то воспоминания, на которые вы ссылаетесь, вот ухватить эту красоту и мощь этой фигуры. И тогда просто по-другому даже прочитываются все его идеи, о которых сегодня ещё обязательно пару слов вас попрошу сказать. Но вот мы остановились на том, что среди его духовных чад три канонизированных святых. Ну вот одна, я так понимаю, мать Мария. Так, а ещё двое?
Н. Ликвинцева
— Её соратник по православному делу, канонизированный вместе с ней в числе Парижских мучеников — отец Дмитрий Клепинин. Он тоже был духовным чадом отца Сергия Булгакова, начинал свою священническую деятельность, тоже как бы во многом беря за пример, за образец фигуру своего духовного отца — отца Сергия Булгакова. И тоже поразительные есть воспоминания сестры Иоанны (Рейтлингер) про вот эти последние дни его умирания, когда он уже лежал без сознания и только изредка приходил в сознание. Один из последних моментов, когда они чётко знали, что он в сознании присутствует здесь и сейчас, не только в том мире ином, который для них открывался просто через это его умирание, сестра Иоанна записывает, что ему принесли весть о том, что пришло известие — видимо, это было уже запоздалое известие, поскольку отец Дмитрий погиб в концлагере Дора в феврале 1944 года, а это было уже лето 44-го. Видимо, пришла какая-то его старая открытка, и ему принесли весть, вот буквально последнюю, о том, что пришло от отца Дмитрия известие: он жив, он в больнице в лагере. И отец Сергий вдруг открыл глаза — вспоминает сестра Иоанна, — улыбнулся и сделал крестное знамение рукой. Это был почти последний его жест. Это второй — отец Дмитрий Клепинин.
А третье его духовное чадо, канонизированное тоже Константинопольским Патриархатом, это Иван Аркадьевич Лаговский, тоже выдающийся деятель русского зарубежья. Он был такой важной фигурой в Русском студенческом христианском движении. Он философ, педагог, вместе с Зиньковским он организовал религиозно-педагогический кабинет при РСХД. У него интересно то, что Лаговский преподавал одно время в Свято-Сергиевском институте и вынужден был уйти из института, потому что остался в юрисдикции Московской Патриархии после очередного раскола внутри Православной Церкви в эмиграции. Но при этом он остался верным духовным чадом отца Сергия Булгакова, несмотря на потерю места в институте, несмотря на то, что он был с ним в разных юрисдикциях. Когда шли эти споры о софиологии и обвинения в ереси Булгакова, Лаговский развивает многие свои богословские идеи в журнальных статьях, отстаивая правоту отца Сергия Булгакова и обвиняя в ереси его обвинителей. Для него это совершенно другое восприятие христианства и православия. Для него булгаковское православие — это живое, очень радостное, динамичное, антиномичное, именно поэтому вписанное в историю предания.
И после этого, в 30-е годы, Иван Аркадьевич Лаговский переезжает в Эстонию, поскольку оттуда была родом его жена Тамара, урождённая Бежаницкая. Они живут в Тарту, у её мам. Он издаёт «Вестник РСХД», который было дешевле издавать в Эстонии, организовывает Русское студенческое христианское движение в Эстонии, в том числе ещё и Русское крестьянское христианское движение, пытаясь организовать не просто студенческую городскую молодёжь, но и крестьянскую молодёжь. И когда Красная армия приходит в Эстонию с началом Второй мировой войны, он был арестован. Считается одним из мучеников Русского студенческого христианского движения. Он был расстрелян в Ленинграде в 1941 году, и канонизирован как мученик в 2012 году. Ну и тоже сохранилась его и переписка с отцом Сергием Булгаковым, и вот эти его статьи в защиту Булгакова. И собственно сама богословская мысль Лаговского тоже во многом питается мыслью отца Сергия Булгакова.
К. Мацан
— Вот мы возвращаемся к этой теме, к мысли отца Сергия Булгакова, которая неотделима от его личности. Мы уже не раз это слово произнесли «София», «софиология», потому что невозможно без него обойтись, когда говоришь о наследии отца Сергия Булгакова. При этом вот сколько мы программ записывали, мне каждый раз приходится чуть-чуть просто вводить это понятие, потому что, я думаю, для широкого слушателя не так очевидно, что за София, о чём мы говорим. Я поэтому у слушателей, которые слушают подряд всю программу, прошу прощения, что я повторюсь в двух словах буквально. Но вот такая самая общая рамка: мы говорим, что есть источник у нас библейский — Книга притчей Соломоновых. Восьмая и девятая главы говорят о Божественной Софии, Премудрости Божией, которая сама про себя, как бы от своего лица в этих текстах говорит, что «Бог имел меня началом путей своих. Я художница при Боге, и когда Бог творит мир, я там была». Вот София при этом на земле, в мире построила себе дом, вытесала семь столбов. Вот эта загадочная фигура Божественной Премудрости, которая, с одной стороны, в православном предании позднейшем воспринимается как указание на Христа. Логос, второе лицо Святой Троицы творит мир, поэтому вот Он — Божественная премудрость, и апостол Павел об этом так говорит. Но восприятие Софии очень разнообразно, и есть другие подходы, не противоречащие этому мейнстримовому подходу православного богословия. Но вот, тем не менее, отцу Сергию была важна вот эта фигура — как бы это ни назвать, тут слова немножко отступают, — вот некая Божественная Премудрость. Кто она, что она? Посредница вроде между Богом и миром, в каком-то смысле, образ вечной женственности, тоже в каком-то смысле взятый из романтической традиции.
Я сейчас специально для слушателей все эти ассоциации накидываю, без попытки это всё в какую-то формулу уложить. Почему я это делаю? Потому что мне очень показалось важным, когда вы начали наш сегодняшний разговор с воспоминаний отца Александра Шмемана, где он действительно как-то, мне кажется, выражает мысль, которая, в принципе, многим читателям Булгакова, даже студентам, могу признаться, оказывается созвучна: а зачем такой упор на Софию? Почему вот так важно именно с этим понятием, с этой категорией, с этой идеей Булгакова работать? Ведь если её убрать, можно всё тоже объяснить, но вот без этих смущающих или кого-то запутывающих софиологических идей. А кто-то скажет «софианских», потому что вспомним, что в двух из трёх юрисдикций русского православия в ХХ веке в 30-е годы это учение было признано несоответствующим православному богословию. Хотя тоже упомянутый отец Василий Зиньковский, который той же юрисдикции принадлежал, и коллега, и друг отца Сергия по Свято-Сергиевскому институту, вообще по РСХД, само собой, чёрным по белому написал, что это учение может считаться личным богословским мнением, не противоречащим православному учению. Поэтому мнения были разные. Вот это моя такая преамбула затянувшаяся к вопросу. А как вам кажется, зачем, почему, из какого внутренней потребности, может быть, личностной потребности, может быть, для отца Сергия растёт вот эта как бы неизбывность, неизбежность, необходимость, желание мыслить через идею Софии?
Н. Ликвинцева
— Спасибо за этот вопрос. Я, может быть, просто сначала добавлю, что не только, конечно, отец Василий Зиньковский, но и большинство профессоров Свято-Сергиевского института, когда шёл, собственно, этот спор о Софии, и владыка Евлогий попросил собрать комиссию богословскую и исследовать воззрения Булгакова профессорами разными на предмет ереси, большинство профессоров высказалось о том, что никакой ереси там нет.
К. Мацан
— Да, есть документы опубликованные. Там прям подписи всех, перечислены имена всех, кто поставил подпись под документом.
Н. Ликвинцева
— Кроме отца Георгия Флоровского и отца Сергия Четверикова, у которых было особое мнение, тоже не обвиняющее, собственно, в ереси, но совершенно особое. Но это другой вопрос. А сам вопрос о софиологии как центре, действительно, всех богословских построений отца Сергия, мне кажется, тут такой момент: во-первых, он мыслит очень глубоко и поразительно. Я помню, например, наши разговоры с Никитой Алексеевичем Струве, который считал тоже, что его в своё время причислят к отцам Церкви, и что это совершенно ещё такой неизученный кладезь богословской мысли. Действительно, у нас нет ещё комментированного собрания сочинения отца Сергия Булгакова, ещё даже не все труды его изданы. Изучение этого наследия и действительно попытка разобраться и с обвинениями, и с ответами — это всё нам ещё предстоит.
Тут ещё такой момент, что он пишет очень трудным языком. И сам много раз продумывает, меняет это своё изучение Софии. Часть обвинений, которые ему предъявлялись, были связаны с его неудачными формулировками в более ранних вариантах, уже пересмотренных им самим. Его ближайший ученик и тоже духовное чадо Лев Александрович Зандер написал такой двухтомный труд ещё при жизни отца Сергия, сверяя с ним, «Бог и мир», где попытался как раз простым языком изложить вот эти сложные и сложным языком написанные мысли отца Сергия. Я тоже студентам иногда советую, что если вы хотите прорваться более коротким путём, то можно сначала прочитать книжку Зандера, а потом уже пробовать постичь ходы мыслей...
К. Мацан
— В этом месте ирония: простым языком — в двух томах.
Н. Ликвинцева
— Ну да, потому что короче никак нельзя. (Смеётся.) Но, мне кажется, самое интересное, из-за чего собственно стоит вообще пускаться во все эти богословские дебри — и тут мы тоже вернёмся сейчас к владыке Антонию Сурожскому, это точно так же присутствует в его богословии, — это связь личного религиозного опыта и богословской мысли. Для Булгакова она связана не только с Евхаристией, которая тоже для него центральный момент, и без этого невозможно представить, черпать богословие евхаристической Чаши, но ещё и связана с вот этим его личным опытом встречи со Христом. А опыт встречи со Христом он и осмысливает через это понятие Софии как связи Бога и мира — вот оно, название книги Зандера. Для него София центральна именно в том, что это не оторванные понятия друг от друга — не то что Бог где-то на небесах и ничего о нас как бы знать не хочет, а мы уже тут трепыхаемся как-то, в этом мире. Нет, Бог и мир связаны. И для него вот собственно эта связь и есть София — в его личном аспекте. Это его личная связь с Богом, и через Бога — с окружающим миром. Собственно, тема встречи, которая становится центральной в богословии уже митрополита Антония Суржского, идёт тоже из этой софиологии Булгакова. Хотя владыка Антоний ну никак не использует термин «София». Но вот эту тему встречи он подхватывает и использует.
К. Мацан
— Наталья Ликвинцева, кандидат философских наук, главный научный сотрудник Дома русского зарубежья, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Мы говорим об отце Сергии Булгакове. Не могу в продолжение не спросить. Если мы вообразим себе условных критиков Булгакова — я даже сейчас не говорю про конкретные имена, Владимира Николаевича Лосского или отца Георгия Флоровского того же самого, и даже сейчас не предлагаю действительно идти в их построения, а просто допускаю, что критики булгаковской софиологии тоже, наверное, как-то мыслили отношения Бога и мира, тоже не думали, что мы тут Богом брошены, а тоже полагали, что есть эта связь и есть личный религиозный опыт. Или нет, может быть, я сейчас как бы ошибаюсь. Получается, что есть в теме о Софии что-то такое, что именно через неё доносится, а вот без неё как-то пропадает или не до конца проговаривается. У меня самого, честно скажу, на этот вопрос до конца ответа нет. Сколько я читаю Булгакова, сколько я со студентами обсуждаю, мы уже программы записываем на Радио ВЕРА. И я понимаю, что есть разные подходы, разные оптики, они друг другу не противоречат. Но для меня самого остаётся вопрос, мне хочется понять Булгакова: что такого он уловил и выражает именно через идею вот этой Божественной Премудрости, Софии, чего по-другому не выразить? Что вы об этом думаете?
Н. Ликвинцева
— Я тоже думала много об этом. Мне кажется, у него вот эта связь Бога и мира проходит не только через его мыслительный опыт, и даже не только через духовный опыт, который у него напрямую связан с его богословием и как-то коррелирует два этих уровня, это ещё и уровень эмпатии. И вот мне, например, гораздо ближе даже, может быть, просто лучше прочитаны и усвоены, не только все его софиологические построения, но самые последние его работы уже времён войны: «Христос в мире», «Prolegomena к богословию жертвы», «Софиология смерти», «Размышления о войне». И там у него прямая мысль, связанная с этой темой страдания, которую мы уже поднимали. Он очень переживает Вторую мировую войну, всю эту катастрофу, особенно когда Россия вступает в войну, происходит нападение Германии на Советский Союз. В его дневниковых записях того времени он думает о том, почему он должен уже после вот этих операций рака горла, после пережитого им опыта умирания, когда он уже почти встретился со Христом, вот этот — он называет это «благодать доживания», — зачем ему вот эти последние годы, вот эти боли, страдания, постепенный уход. И он воспринимает это, в том числе, как те страдания, которые сейчас переживает Россия. Он пишет: «Я и Россия — одно. Россия во мне».
Он, как всегда, не принимает советскую власть, но страдающая даже под советской властью Россия для него сейчас просто вот что-то самое важное в мире. Вот всю эту катастрофу войны он пропускает через себя. Мне кажется, вот этот его модус софиологии, в том числе, это и вот этот модус Христа, присутствующего в страданиях мира. Он всё время об этом пишет, он пишет даже о софиологии войны, о том, как вот сейчас нужно переживать вот эту боль. И что Христос сейчас умирает с каждым солдатом, умирающим на поле боя, с каждой матерью, которая потеряла своего ребёнка и плачет. Он чувствует вот это присутствие Христа здесь и сейчас. Христос в мире — собственно, это его тема. И для него модус такого присутствия — это София.
К. Мацан
— Спасибо огромное. Прямо в самое сердце, и как нельзя более сегодня важные и актуальные слова, к сожалению. Ну, я, может быть, позволю себе всё-таки немножко тогда в конце программы нас с градуса трагического в градус более такого... не комического, конечно, но лёгкого перевести. Мне очень понравилось и заинтересовало, как вы упомянули о воспоминании матери Марии об исповедях у отца Сергия Булгакова. Я где-то читал, мне попадались воспоминания, или мне пересказывали воспоминания людей, которые жили на подворье в те годы, как люди ходили на исповедь к отцу Василию Зеньковскому, и очень любили к нему ходить на исповедь. И ходили на исповедь к отцу Георгию Флоровскому. И там были более сложные ощущения у людей, потому что отец Георгий Флоровский был известен своей некой такой едкостью, как об этом вспоминают современники, в общении. А вот к отцу Василию ходить как-то любили. Он, видимо, был более пастырь такой добрый и принимающий. Не знаю, где-то мне попадалось тоже воспоминание о его зюзюкающем произношении — зюзюкающий Зеньковский. Я могу себе вообразить: такой хороший священник, который что-то говорит на исповеди. При этом тоже есть такие воспоминания, что постоянно куда-то торопился отец Василий Зеньковский. У него было всё четко по часам расписано, и как-то всё время мало у него было времени. И одна из его духовных дочерей говорила, что отец Василий, конечно, попадёт в рай, а вот часы его в ад. А вот есть что-то похожее из воспоминаний о пастырском общении с отцом Сергием, помимо того, что вам попадалось у матери Марии?
Н. Ликвинцева
— Есть прекраснейшие воспоминания сестры Иоанны (Рейтлингер), которые она записывает буквально сразу после смерти отца Сергия, чтобы донести, удержать вот эти воспоминания о нём как о пастыре — она его ближайший друг, помощник, духовная дочь. И, в том числе, она пишет об этом его постоянном попечении. Мне кажется, он был хорош не столько как вот исповедник, к которому просто пришли случайно на исповедь со стороны, а именно вот для интеллигенции, которая становилась его духовными чадами. Как он их вёл, как он с ними беседовал, как он готов был тратить часы жизни на них, на поддержку каждому. Сестра Иоанна вспоминает, что он настолько занимался попечением о каждом, помнил о них о всех, очень любил «гостинчики» передавать к именинам, что когда у кого-то были именины, какое-нибудь угощение... Именно вот эти его «гостинчики» — ходили тоже о них легенды среди его духовных детей. И второй момент, когда после его первой операции на горло, когда он готовился уже предстать перед Христом, он написал целую пачку писем к своим духовным чадам, которые отдал сестре Иоанне для того, чтобы она потом отдала их уже после его смерти. Что-то потом пришлось переписывать. Но вот это его попечение о других. Меня, например, среди его предсмертных писем поразило в своё время другое — это не совсем о духовных чадах, но тоже о таком попечении.
Написано это письмо было уже совсем буквально перед смертью к кому-то из спонсоров Свято-Сергиевского института, написанное по-английски. Оно публиковалось потом в «Православной мысли». Письмо, где он с благодарностью со смертного одра говорит об этой помощи. Вроде какие вопросы? Ты умираешь — тут о вечности, а тут о финансах для Свято-Сергиевского института. Но для него это детище — его институт, о чём он думает. Во время войны как раз какие-то спонсорские потоки прекратились, и нужно было выискивать какие-то новые. И вот он пишет англиканам со смертного одра огромную благодарность за то, что не оставляли институт, и с надеждой, что и дальше будет какая-то помощь. Вот это попечение о земном, о своих духовных чадах, об их нуждах до последней минуты.
К. Мацан
— А кого бы вы назвали его преемниками или наследниками именно в богословском и философском смысле? Вот кто продолжил его линию в истории русской мысли за рубежом? Может быть, не только за рубежом.
Н. Ликвинцева
— А вот это очень хороший вопрос, и очень такой непростой. Потому что, действительно, преемника, вот такого богословского в прямом смысле, у него не было. Его верным учеником был Лев Александрович Зандер, но он повторяет его мысли, он не развивает, он ни в коем случае не продолжает его. И не было продолжения. Две у нас такие ключевые линии русского богословия, связанные с русским зарубежьем — это софиология Булгаковой и неопатристический синтез отца Георгия Флоровского. И они друг другу противоречат. Флоровский, который был вначале тоже духовным чадом отца Сергия, которому он помог найти себя, своё призвание, пригласив его преподавать патристику, когда он ещё не думал даже этим заниматься, и помог ему найти себя, он строил своё богословие, свою линию, отталкиваясь от Булгакова во многом. Это такое вот антиномическое отталкивание. И, благодаря этому, стал вот таким выдающимся богословом.
К. Мацан
— На эту тему есть смешная такая история. Я как-то на одной конференции с одним таким юным коллегой обсуждаю и говорю, что есть у отца Георгия Флоровского статья «София, Премудрость Божия». И ты открываешь её и думаешь, что сейчас там будет критика отца Сергия Булгакова. А там как-то вообще он не упоминается, так всё очень корректно, вообще как будто бы нет вот этой раздражающей отца Георгия Флоровского софиологии. А рядом стоит один очень опытный богослов, философ, наш старший товарищ, который мне так аккуратно: «Да, отец Георгий Флоровский упоминает Оригена, а имеет в виду отца Сергия Булгакова».
Н. Ликвинцева
— Конечно. Он старался вообще никак не проявить вот эту свою мысль поперёк, но он строил именно поперёк. Потому что он всем был обязан отцу Сергию Булгакову, но это было то, от чего он отталкивался в своей мысли. Ну и взять того же владыку Антония, который, с одной стороны, совершенно отталкивается вообще от опыта отца Сергия Булгакова, а с другой стороны, строит на каких-то кирпичиках из его основания. Поэтому, мне кажется, вот прямого наследника нет. Это всё время какие-то вот такие контроверсы и отталкивания, и продолжения каких-то определённых идей. Ну и, может быть, проблема у нас-то ещё в том, что действительно у нас ещё не изучено это наследие. Мне кажется, наследник и продолжатель линии отца Сергия Булгакова нас где-то ждёт ещё впереди, после того, как мы всё издадим, откомментируем и представим на суд читателя его творческое наследие.
К. Мацан
— Ну что ж, это действительно большая задача на будущее. Я ещё помню, мне где-то попадалось такое размышление, что вот мы говорим о том, что есть Парижская школа богословия, но в неё включаются, как правило, очень разные люди. Например, тот же Владимир Николаевич Лосский, который географически в Париже жил, но не принадлежал к Свято-Сергиевскому институту и уж тем более к булгаковской софиологии. И не получается ли так, что под громким словом «Парижская школа богословия» мы, собственно, имеем в виду отца Сергия? Вот он и был этой большой школой. Что вы об этом думаете?
Н. Ликвинцева
— Просто сам этот термин «Парижская школа», о котором очень спорят, но сейчас он чаще всего используется всё-таки уже в критической литературе о русском богословии, связанном с русским зарубежьем, он пошёл как раз от отца Сергия. В 1935 году на акте богословском в Свято-Сергиевском институте к десятилетию со дня основания института он произносит свою речь «При реке Хаваре». Она опубликована тогда же была в журнале «Путь», где он, собственно, и вводит этот термин. Он пишет о том, что вот уже 10 лет мы вместе создавали это, и так родилась вот эта Парижская школа богословия, которую он характеризует тем, что она связана, прежде всего, с молитвой. Говорит, что не случайно даже Свято-Сергиевский институт — как Сергиевское подворье вспомнить, там внизу проходили классы, учебные помещения, а сверху была церковь. Вот, говорит, что это очень характерно всё: наверху молитва — она должна связываться с мыслью. И для него самое главное, что все эти разные люди, которые преподают в Свято-Сергиевском институте, которые развивают свои богословские теории, самое важное для него в формировании этой школы — это то, чтобы каждый искал именно прежде всего истины и служения Богу, что не своего собственного какого-то развития, развития именно своей мысли, а отдачи своей мысли на служение Богу.
Ради этого он организовал православное братство святой Софии, в котором тоже попытался объединить самых разных людей, творческих, православных людей, вот именно этой целью — служения Богу собственным творчеством, когда мы ставим во главу угла прежде всего не собственное творческое развитие, а именно вот эту богословскую истину и общее служение Богу. И он говорит об этом тоже уже... тогда споры между этими богословами, уже зреют эти обвинения его в ереси. Он называет это «диссонансной гармонией». Это тоже его фраза из этой статьи о том, что это очень разные голоса, друг другу противоречащие. Это ни в коей мере не богословие одного Булгакова. Это тут же, думаю, уже туда включённое богословие Флоровского, которое он прекрасно знает как то, что идёт поперёк булгаковской мысли. Он называет это «диссонансной гармонией» — для него именно это и есть Парижская школа.
К. Мацан
— Ну что ж, спасибо огромное. Мы, благодаря вам, сегодня познакомились с отцом Сергием с какой-то очень важной стороны, может быть, действительно ключевой, определяющей: отец Сергий Булгаков как отец, как священник и человек. И я думаю, что если нашим слушателям доведётся читать какие-то работы, статьи отца Сергия, то среди них есть не только зубодробительная «Метафизика», где имманентное на трансцендентном и персонализмом погоняет, но есть работы об искусстве, о Достоевском, о Герцене, о Пикассо, о Пушкине. И какие-то из этих текстов, в конце концов, об экономике, какие-то из этих текстов мы в нашем цикле упоминали. Мне кажется, что очень важной составляющей понимания этих текстов может оказаться то, о чём мы сегодня говорили, и вообще наш сегодняшний разговор об этой личности, для которой действительно служение Богу было ключом ко всему остальному творчеству. Спасибо огромное!
Наталья Ликвинцева, кандидат философских наук, главный научный сотрудник Дома русского зарубежья, была сегодня с нами в программе «Светлый вечер», была нашим проводником в мир мысли, опыта и служения отца Сергия Булгакова. Завтра, дорогие друзья, мы продолжим и завершим наш цикл про отца Сергия, которому, напомню, 28 июля исполнилось бы 155 лет. Я вас, Наталья, благодарю за этот разговор. Дорогие друзья, до новых встреч на волнах Радио ВЕРА.
Все выпуски программы Светлый вечер
Второе послание к Фессалоникийцам святого апостола Павла

Апостол Павел. Худ.: Джованни Франческо Барбьери
2 Сол., 274 зач. I, 10 - II, 2

Комментирует священник Стефан Домусчи.
Здравствуйте, дорогие радиослушатели! С вами доцент МДА, священник Стефан Домусчи. Может ли человек быть достоин Бога? Ответ на этот вопрос звучит в отрывке из 1-й и 2-й глав 2-го послания апостола Павла к Фесалоникийцам, который читается сегодня в храмах во время богослужения. Давайте его послушаем.
Глава 1.
10 когда Он приидет прославиться во святых Своих и явиться дивным в день оный во всех веровавших, так как вы поверили нашему свидетельству.
11 Для сего и молимся всегда за вас, чтобы Бог наш соделал вас достойными звания и совершил всякое благоволение благости и дело веры в силе,
12 да прославится имя Господа нашего Иисуса Христа в вас, и вы в Нем, по благодати Бога нашего и Господа Иисуса Христа.
Глава 2.
1 Молим вас, братия, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании к Нему,
2 не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного, будто уже наступает день Христов.
Разговоры о достоинстве человеческой личности звучат в нашей речи довольно часто, хотя мы далеко не всегда это замечаем. Задумывается человек о том, что зарплата, которую он получает, не соответствует тому, сколько он трудится, и у него возникает мысль: «я достоин большего». Не нравится кому-нибудь дом, в котором он живёт, и он думает: «я достоин лучшего». И так со всем, вплоть до людей, с которыми мы соприкасаемся. Если мы присмотримся к своей жизни, мы увидим, что в нашем сознании всё время работают весы, с помощью которых мы взвешиваем всё, с чем сталкиваемся, всё, что входит в нашу жизнь. Но кто нам сказал, чего мы на самом деле достойны? Какими критериями мы пользуемся, чтобы это определить? Я понимаю, когда христиане говорят, что человек достоин чего-то высокого: они хотя бы верят, что он сотворён по образу Бога, а значит, стремится соответствовать не просто высокому, но высочайшему статусу. Однако, когда говорят, что человек появился в мире случайно и представляет собой чуть ли не особо адаптированную и мозговитую обезьяну, совершенно непонятно, чего он достоин. Жизни в саванне под деревом? Средневекового замка в горах или домика на 6 сотках? Каковы критерии? Поведение? Усилия? Кто может посчитать, как соотносятся ценности подвига и подвижничества? Кто каким наградам соответствует? В мире случайностей всё относительно.
В отрывке, который мы сегодня услышали, апостол Павел тоже говорит о достоинстве. Как человек верующий, он, конечно, говорит о христианском достоинстве учеников, то есть об их соответствии Христу. Именно Христос, Господь и Богочеловек, оказывается для верующего критерием достойной человеческой жизни. При этом апостол выражается удивительным образом. Он говорит, что Спаситель придёт прославиться во святых и явится дивным во всех уверовавших в Него. И здесь важно обратить внимание, что речь идёт не просто о прославлении святыми и верующими Того, Кто явился перед ними в виде какого-то объекта поклонения. Апостол пишет, что Господь прославится во святых и явится во всех уверовавших. Они в свою меру жили, как Христос, и во втором пришествии Он будет в них, их жизнь будет жизнью вместе с Ним и в Нём. Но разве может любой человек соответствовать Христу и быть достойным Бога? Думаю, ответ очевиден: нет. Сам человек никогда Богу соответствовать не может. Но Павел и не пишет об этом. Он говорит, что молится за фессалоникийцев, как и за всех верующих, конечно, чтобы Бог соделал их достойными, то есть соответствующими их призванию. Не они стали достойны, а Он соделал достойными их и, по выражению апостола, «совершил», то есть, говоря современным языком, «довел до совершенства» их благое и свободное стремление к добру и дело их веры, чтобы в итоге все исполнились славой и благодатью во Христе Иисусе. Что же во всей этой истории имеет отношение к современному верующему? На первый взгляд может показаться, что практически ничего, так далеки мы по своим ощущениям от апостола Павла и фессалоникийской общины. Но на самом деле всё, потому что, несмотря на без малого 2000 лет, которые нас разделяют, мы в той же Церкви, мы причастны тому же Господу Иисусу Христу и также надеемся, что Он соделает нас достойными нашего христианского призвания.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Псалом 56. Богослужебные чтения
Могут ли в жизни беда и хвала идти рука об руку? Кажется, что вроде бы как нет. Однако 56-й псалом Давида, который читается сегодня в храмах за богослужением, именно о том, что в жизни верного Богу человека — такой неожиданный «дуэт» совершенно возможен.
Псалом 56.
1 Начальнику хора. Не погуби. Писание Давида, когда он убежал от Саула в пещеру.
2 Помилуй меня, Боже, помилуй меня, ибо на Тебя уповает душа моя, и в тени́ крыл Твоих я укроюсь, доколе не пройдут беды.
3 Воззову к Богу Всевышнему, Богу, благодетельствующему мне;
4 Он пошлтё с небес и спасёт меня; посрамит ищущего поглотить меня; пошлёт Бог милость Свою и истину Свою.
5 Душа моя среди львов; я лежу среди дышущих пламенем, среди сынов человеческих, у которых зубы — копья и стрелы, и у которых язык — острый меч.
6 Будь превознесён выше небес, Боже, и над всею землею да будет слава Твоя!
7 Приготовили сеть ногам моим; душа моя поникла; выкопали предо мною яму, и сами упали в неё.
8 Готово сердце моё, Боже, готово сердце моё: буду петь и славить.
9 Воспрянь, слава моя, воспрянь, псалтирь и гусли! Я встану рано.
10 Буду славить Тебя, Господи, между народами; буду воспевать Тебя среди племён,
11 ибо до небес велика милость Твоя и до облаков истина Твоя.
12 Будь превознесён выше небес, Боже, и над всею землёю да будет слава Твоя!
Для начала вспомним контекст прозвучавшего псалма. Царь Саул ищет Давида, чтобы его убить. За царём — власть и отборное войско. У Давида тоже есть люди, но их жизнь проходит в бегстве, среди пустынных гор и временных убежищ. Пещера даёт им укрытие. И однажды именно в эту пещеру входит Саул. Теперь жизнь преследователя оказывается в руках преследуемого. Давиду предстоит решить: или убить Саула, и тем самым избавить себя от угрозы собственной жизни — или же великодушно даровать ему жизнь с надеждой, что Саул образумится и перестанет видеть в Давиде исключительно соперника, врага — каковым Давид, конечно же, не был. Давид решается на совершенно безумный с точки зрения житейской логики поступок: он... отрезает часть одежды Саула, чтобы тем самым показать ему, насколько он был близок, и... не трогает его, тем самым упуская уникальный шанс расквитаться с обидчиком.
Почему Давид так поступает? Он абсолютно, целиком доверяет Богу свою жизнь и все её обстоятельства — и учится, как бы сегодня сказали, «несимметричным ответам». Вместо мести — прощение, вместо обиды — великодушие. Оставляя в живых Саула, Давид тем самым его отдаёт на суд Божий — не дерзая самому становиться судьёй.
Что в итоге получает Давид? Это очень точно отражено в словах псалма: «готово сердце моё, Боже, готово сердце моё!» Что это означает? Великодушный поступок изымает Давида из привычной житейской повседневности; он словно бы «приподнимает» его от земли, от склок и наветов, от погони и преследования — словно бы он теперь смотрит на всё это с высоты, и перестаёт быть внутри человеческого мельтешения. Так же, как совершенно меняется восприятие окружающего мира, когда мы поднимаемся ввысь на самолёте, и мы понимаем, что нас там, на земле, теперь уже нет — мы в полёте, и можем спокойно наблюдать за происходящим внизу, словно за какой-то детской игрой, — так и Давид, уподобляясь Богу в милости, обретает возможность с распахнутым верой навстречу Господу сердцем быть внутренне свободным от обиды, злобы, гнева — всего того, чем одержим его противник.
Вот так и получается, что беда и хвала Богу в истории Давида оказались не просто переплетены воедино — но и действительно «шествуют неразлучной парой»! Так что, когда и в нашей жизни начинают сгущаться тучи, — самое время снова и снова читать 56-й псалом Давида и учиться у него, как саму безнадёжность можно переплавить верой в очень мощный и позитивный актив!
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Николай Бердяев «Я и мир объектов»
В этом выпуске программы «Истоки» Константин Мацан и Максим Печенкин размышляли над смыслами философско-богословского труда выдающегося русского философа Николая Александровича Бердяева «Я и мир объектов. Опыт философии одиночества и общения», в котором автор рассматривает взаимодействие как бы двух миров: мира субъектов, связанного со свободой, духом и личностью, и мира объектов, т.е. мира вещей.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Все выпуски программы Истоки
- Николай Бердяев «Я и мир объектов»
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»











