«Рождественский выпуск»

В этом выпуске ведущие Радио ВЕРА Алексей Пичугин, Кира Лаврентьева, Марина Борисова, а также наш гость — протоtиерей Александр Дьяченко — поделились своими личными историями, связанными с праздником Рождества Христова.

Ведущие: Алексей Пичугин, Марина Борисова, Кира Лаврентьева

К. Лаврентьева

— «Светлые истории» на Светлом радио. Здравствуйте, дорогие наши слушатели. Мы уже знаем, что вы ждете наших историй, нашей программы. Как видите, студия сегодня у нас украшена, украшена не просто так — сегодня 5 января, и совсем скоро наступает главный праздник, один из главных христианских праздников — Рождество Христово, день, с которого изменилась вся наша история, с которого началась совершенно новая жизнь, Новый Завет. И сегодня мы будем рассказывать истории, связанные с Рождеством И на мой сугубо взгляд, но, мне кажется, мои коллеги и вы, дорогие наши зрители, слушатели «Светлых историй», согласитесь со мной, что лучшего человека, лучшего гостя, для того чтобы рассказывать такие светлые истории, не найти —сегодня у нас в студии священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божьей Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области. Здравствуйте, дорогой отец Александр.

Протоиерей Александр

— Здравствуйте, друзья мои.

К. Лаврентьева

— Мои дорогие коллеги — Алексей Пичугин, Марина Борисова. Здравствуйте, коллеги.

А. Пичугин

— Здравствуйте.

К. Лаврентьева

— И меня зовут Кира Лаврентьева. Напомню вам, дорогие наши слушатели, что вы «Светлые истории» можете не только слушать, но и смотреть на сайте https://radiovera.ru/ и в группе Радио ВЕРА ВКонтакте. За многие годы ведения этой программы у нас сложилась прекрасная, идеальная традиция, когда свою историю первую рассказывает священнослужитель, который является сегодня нашим главным гостем. Отец Александр, скажите, с чем вы сегодня к нам пришли? Мы уже все в предвкушении, в волшебном таком ожидании, ждем и внемлем.

Протоиерей Александр

— Спасибо. Я хочу рассказать историю, которую мне поведала одна наша прихожанка. Я вот, знаете, достаточно часто последнее время о ней вспоминаю и вот ломаю голову: а не рассказывал ли я ее здесь?

К. Лаврентьева

— Сейчас узнаем.

А. Пичугин

— Вы рассказывайте, а мы узнаем по ходу.

Протоиерей Александр

— Да, а история такова. Семья. У нас, вы знаете, поселок Вольгинский, а рядом полтора километра — деревня Иваново, там, где стоит у нас храм. И вот люди жили в поселке Вольгинский, потом детки появились, они завели себе дачку. Дачка постепенно переросла в хороший, добротный дом. Мужчина, глава семьи, такой рукастый, настоящий, такой вот строитель и инженер во всех отношениях, и самая большая у него страсть — это работать, строить, продолжать свой этот самый дом. Постепенно дети выросли, отдали квартиру, перебрались в этот дом, живут. И, как люди небогатые, строят и продолжают строить свой дом уже годами. Супруга — я с ней был знаком уже много лет, она постепенно приходила к нам в храм и сейчас иногда приходит на службы. И вот на Рождество — это не так далеко от храма у них этот дом, — она приходит и говорит: «Батюшка, я уговорила своего мужа, чтобы он пришел на Рождество причастился. Ты его причастишь?» Я говорю: «Ну конечно». «Но он, ты знаешь, он сказал так, что я у вас там так буду долго стоять, дурака валять? Я должен что-нибудь делать. Давай так: я приду — вот во сколько у вас там все это ваше это вот начнется непосредственно? Ну, вот во столько-то. Хорошо, я к этому времени подойду. А так мне нужно, говорит, дверь ставить на второй этаж». То есть лесенка с первого этажа на второй этаж, он ее уже практически поставил, но нужно обналичить, там обшить, аккуратненько все это присверлить. «Ну что я буду стоять и думать, как мне там сейчас вот хорошо бы было бы это сделать?» Я говорю: «Ну ладно, раз он хоть так согласился подойти, пусть подойдет. Мы его, я выйду, поисповедую его, причащу». Время идет — он не появляется. Уже все, уже последний момент, уже Евхаристический канон. Ну все уже, я уже его не причащу. И она такая, смотрю, стоит такая, повесив нос. Проходит пару дней, она приходит ко мне и говорит: «Ты не поверишь, что произошло в моем доме. Я, говорит, возвращаюсь со службы, думаю: ну спит. Спит. Поленился пойти, решил лечь спать. Смотрю, говорит, а у нас везде горит свет. Вот везде, где можно зажечь свет, везде горит свет. Странно». Где-то сколько там? Три или четыре часа утра, она подходит к дому, заходит. «Открываю, говорит, дверь, вхожу. Стол. За столом сидит мой муж, уронил вот так вот голову, вот так вот, упершись локтями, и вот так сидит, просто вот так вот смотрит вот в стол. В таком каком-то в отрешенном состоянии. Дверь, которую он ставил с таким трудом. Хорошая дверь. Знаете, там вот дощечка к дощечке была подобрана. Валяется дверь на полу. Мало того, что она валяется на полу первого этажа, она еще вся порубленная. Порубленная, избитая, вот где как можно было ее вот выбить, вся эта обналичка переломана, валяется, все разбросано». Она смотрит в таком, знаете, вот таком вот, человек пришел со службы рождественской. Она уже думала все что угодно. И смотрит — вот такой вот разгром. Смотрит на него, он поднимает голову и говорит: «Бог есть». И рассказывает. Я, говорит, решил: да, действительно, я приду на Рождество, я приду обязательно, причащусь. Но вот я сейчас вот это вот, значит, вот здесь надо просверлить, вот здесь надо сделать. И он делал-делал, делал-делал, и изнутри он уже доделал все, собрался уже выходить — а дверь закрыта. Он не может открыть дверь.

А. Пичугин

— Ту, которую он вставил.

Протоиерей Александр

— Да. Изнутри на втором этаже. Хотя никакого замка, ничего не было. Ну, зачем дома ставить замки, согласитесь, да? Если они живут вдвоем с женой, какие замки?

К. Лаврентьева

— Ну, всякое бывает.

Протоиерей Александр

— Ну вот у них хорошая семья, там нечего друг от друга скрывать. Зачем замки? Она не открывается. А дело в том, что отопление было только внизу, а было холодно. Наверху было откровенно холодно. На нем было что-то такое легенькое. Когда человек работает, ему сносно. Тем более он туда-сюда ходил, он мог погреться. И я, говорит, оказался вот в такой ситуации. Выйти куда-то как-то невозможно. Дом достаточно высокий, прыгнуть вниз страшно. И я, говорит, начинаю, вот я начинаю, говорит, выбивать эту дверь. Ничего не получается. И я начинаю, говорит, разбирать ее потихоньку — эту обналичку начинаю снимать, начинаю выкручивать вот эти все свои шурупы, эти гвозди выбивать, вырывать. Дверь должна открыться. А она не открывается. Вот дверь стоит. Я, говорит, все, что мог, я все снял. Я бьюсь — ничего. Я хватаю, говорит, — у него там и топорик был, и молоток был, все, весь инструмент был. Я, говорит, бью, колошмачу эту дверь. Я ее, говорит, изрубил. А она не открывается. Я, говорит, уже в изнеможении понял, что я просто замерзну. Если не придешь, я замерзну. Я, говорит, уже так вот устал, вот сполз вот так вот уже к этой двери и говорю: «Господи, прости меня, я все понял. Прости меня». И, говорит, и дверь с таким грохотом обрушивается на лесенку и сползает. Вот она сползает на первый этаж. И вот он вышел, спустился, сел. И вот ждал жену вот в таком состоянии.

А. Пичугин

— Пришел потом?

Протоиерей Александр

— Нет. Может быть, пришел, может быть, свечку поставил. Но вот так, чтобы прийти ко мне, поговорить со мной — нет, не пришел. Вот такая история. Кстати говоря, это не один раз. Я как-то ее рассказывал, эту историю, и мне тоже люди, люди поведали о том, что да, действительно, бывают такие вещи, когда дверь вдруг закрывается и не открывается. И начинаешь паниковать. Вот начинаешь молиться, только потом что-то вот такое может произойти. Так что вот такая история. Она и светлая — с одной стороны. А с другой стороны — она как предупреждение. Но ведь тоже, согласитесь, ведь не каждый человек из наших знакомых, друзей, такие трудоголики и люди, которые, в общем-то, может быть, от Церкви далекие, которые даже собирались там пойти в храм, и вдруг возникает такая ситуация. Не у всех же возникает. Как у моей сестры родной. Она пришла в Церковь позже меня. И вот я помню, приезжаю в свой дорогой город Гродно и говорю своей сестричке: «Пойдем в кафедральный, помолимся с тобой, постоим». Она там как раз недалеко живет. «А когда, во сколько прийти?» Во столько-то. «Ну хорошо, договорились». Я говорю: «Слушай, знаешь, вот ты, может быть, первый-второй раз придешь — не удивляйся, если вдруг что-то тебе станет мешать. Ну мало ли что, не удивляйся». Она говорит: «Ну что мне может помешать прийти вот в такой-то час?» Я говорю: «Да все что угодно. Вот, говорю, батареи, отопления могут потечь». Она так смеялась.

К. Лаврентьева

— Зря вы это сказали, отец Александр, судя по всему.

Протоиерей Александр

— На следующий день она не пришла.

А. Пичугин

— Батареи потекли.

Протоиерей Александр

— Да. Я ей звоню: «В чем дело?» Она говорит: «Батареи потекли». Вот представляете, батареи потекли.

А. Пичугин

— Хорошо вы не сказали: крыша рухнула.

Протоиерей Александр

— Вот я тоже думаю: как хорошо!

К. Лаврентьева

— Батареи легче починить.

Протоиерей Александр

— Да, вот.

К. Лаврентьева

— Господи, помилуй.

Протоиерей Александр

— А сейчас она, наверное, мне кажется, больше верует, чем я.

К. Лаврентьева

— Отец Александр, а вы в храме на Рождество с прихожанами как-то празднуете после службы? У вас есть праздничная трапеза?

Протоиерей Александр

— Да, праздничная трапеза это есть. И после Рождества, и после Пасхи это у нас есть. Раньше мы еще, знаете, что проводили? Мы вот служили ночью, а утром мы проводили детскую елку поселковую, к нам приходили детишки.

К. Лаврентьева

— 8-го то есть. Или 7-го?

Протоиерей Александр

— Нет, 7-го утром. С 6-го на 7-е мы служили ночью. Потом, в связи с этими эпидемиями и так далее, все это было отменено. И уже как-то вот эта традиция, потом наш приход разделили — этот поселок Вольгинский стал отдельным приходом, у нас деревня Иваново стала отдельным приходом. И у нас уже вот эта традиция, она осталась только для воскресной школы. Но воскресная школа у нас уже выбирают свой день, когда им удобно, возвращаются уже после этих рождественских каникул детишки и родители. А тогда вот, знаете, такая ситуация была, такой интересный случай был вот с этой детской елкой. Вот светлый момент такой, я вам расскажу. На эту елку мы набирали всегда очень много всяких подарков. Во-первых, подарки у нас были, до 250 подарков нам привозили, которые обычные вот такие вот, детские подарочки в коробочках. А еще нам привозили всякие игрушки, всякие брелоки, вот все что угодно было. И вот дите что-нибудь начинает тебе рассказывать, какой-нибудь стишочек — они готовились, там про елочку что-то рассказывают, а такие маленькие. Вот он стоит, этот ребеночек стоит. Тебе здесь, значит, подарок готовят одной рукой, другой рукой там что-то микрофон подаешь, этот ребенок, и так опираешься, вот опираешь его, чтобы он не упал, вот на голову.

К. Лаврентьева

— Да.

Протоиерей Александр

— И знаете, однажды так вот стою так, держу так и слышу так: «Тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук-тук». Я думаю: что такое? «Тук-тук-тук-тук-тук». А потом понял, что это детское сердечко так стучит: «Тук-тук-тук-тук-тук». Я же его опираю головой-то, и ухом, получается, я, как врач, слушаю этого ребеночка-то. И я понял, что у детей сердечко...

К. Лаврентьева

— Часто бьется.

Протоиерей Александр

— Часто бьется, в отличие от нас, как оно бьется.

К. Лаврентьева

— Как у птичек.

Протоиерей Александр

— Да, как у птичек. И вот, знаете, раздал, детям раздал. Взрослые мне кто-то, кто мне хочет рассказать хоть стишок? Взрослые мне стишки рассказали. Все раздал. Вот все раздал, все. Нужно все раздать, ничего же нельзя оставлять, все раздал, все. Ничего в карманах нет, ничего нету. И вдруг из-за колонны выходит девочка лет двенадцати и говорит: «Батюшка, я тоже хочу рассказать тебе стишок». Я так хлопаю себя по карманам своим огромным поповским — ничего нету. И здесь все роздано. Представляете, такое количество подарков, все роздано. Я так, знаете, виновато так говорю: «Ласточка моя, а я уже все раздал. У меня больше ничего нет». Она говорит: «Ничего страшного, батюшка. Я тебе бесплатно расскажу».

К. Лаврентьева

— Это так мило.

Протоиерей Александр

— Это так мило. Вот сколько лет прошло, я сам вспоминаю: «Я тебе бесплатно расскажу».

К. Лаврентьева

— Бесплатно расскажу.

К. Лаврентьева

— Светлые истории сегодня рассказываем для вас мы — священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божьей Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области. Алексей Пичугин, Марина Борисова, Кира Лаврентьева. Отец Александр, конечно, умеет, умеет создать в студии вот эту вот детскую какую-то совершенно атмосферу. Я думаю, наши слушатели ее тоже сейчас как-то почувствовали, прониклись. В этом наша цель. Да, отец Александр, спасибо огромное. Особенно, конечно, про девочку, которая бесплатно рассказала вам стишок. Делать что-то бескорыстно — это, наверное, такое особое умение. Особенно детям, которые привыкли все-таки какие-то призы получать за все свои труды, за каждый свой шаг — похвалу, а тут раз — и от всего сердца.

Протоиерей Александр

— Да, так было всегда. Так было всегда. У меня тоже, знаете, еще есть история, я вам могу рассказать. Эту историю мне рассказала моя алтарница, Вера Ивановна Шалугина, главная героиня моей книжки «Схолии». Она внучка подвижника благочестия — в Сызранской епархии подвизался такой Андрей Кузьмич Логинов, и вот книжка моя, «Схолии», основана на ее воспоминаниях о дедушке. Она 1932 года рождения, и вот вспоминает то время, и дедушку вспоминает — такие детские воспоминания, знаете, удивительные. Вот на основе ее этих дневников и написаны мои «Схолии». Я сейчас даже вспоминаю, какие люди меня окружали, удивительные люди. И вот она мне дает отдельно тетрадочку. Она была, знаете, таким человеком, который все время что-то писал. После нее остались, наверное, десяток таких больших таких вот тетрадей — то есть она дневники, дневниковые записи вела. Вот то, что что ее касалось, человек писал, это традиция такая была. И вот она мне дает тетрадочку и говорит: «Вот прочитай». И она вспоминает свое пятилетие — это 1937 год. Это, значит, вот это Сызранский район, я не знаю, какая это область...

А. Пичугин

— Сейчас это Самарская.

Протоиерей Александр

— Самарская.

А. Пичугин

— Тогда губерния, видимо.

Протоиерей Александр

— Нет, 1937-й. Область. Ну да, 1937 год.

А. Пичугин

— Сызрань прямо напротив Самары, через Волгу.

Протоиерей Александр

— Я в тех местах просто не был, поэтому для меня это сложно достаточно.

К. Лаврентьева

— Мне кажется, когда не будет карт и навигаторов, Алексею Пичугину всегда можно позвонить, спросить про любую деревню, и он скажет, не то что, где она даже располагается, даже как, с какой стороны подъезжать к ней лучше.

А. Пичугин

— Представляешь, Сызрань — город там с трехсоттысячным населением. Любая деревня... Простите нас, дорогие слушатели.

К. Лаврентьева

— Ну я сейчас не про Сызрань. Я просто знаю, как ты разбираешься во всех тонкостях географических нашей богатой родины.

Протоиерей Александр

— Кстати, сейчас собирают материалы, возможно, на прославление Андрея Кузьмича Логинова. Это действительно подвижник благочестия, очень такая интересная, интересная такая его судьба, если можно так сказать, житие такое. Так вот, наступает пред Рождество, Сочельник. Папа меняет мелочь — папа работал на железной дороге, меняет денежку — 20 копеек, 10 копеек, 5 копеек. Славильщики пойдут. Мама печет плюшки и — слово такое — «сдобнушки». Пирожки, плюшки, сдобнушки. Запах в избе стоит, в деревне — деревня Верхняя Рачейка, — запах стоит необыкновенный, дурманящий. Это вот то время, достаточно голодное время на самом деле, голодное время. Если люди на праздник покупали селедку, и вот папа делил селедку, после бани — у них в субботу была баня всегда, папа делил на всех, а себе брал голову. Вот голову сельди кто-нибудь из нас ест, да? А вот ему доставалось это. Он детям отдавал лучше, а себе голову. Вот это был праздник. И вот и мне, говорит, пять лет. Мне так хотелось этого сдобнушка. Но мама говорила: «Подожди, еще пост. Придет Рождество, Господь придет, и я вас буду кормить этими вкусными вещами». На улице холодно. Возле каждого дома дети собирали охапки соломы, сена, укладывали какие там деревяшечки, делали костры, готовили. Они еще ничего не зажигали, только готовилось все. Для чего? Да Христос-то родился в пещере, в холодной пещере, а Его же надо согреть. Вот они готовят вот эти костры для того, чтобы согреть Христа, Младенца Христа. И я, говорит, тоже бегаю, бегаю, играю вместе со всеми. Мне пять лет. Но если в семье несколько детей, то самый младший донашивает за всеми, и у него и протоптанные валеночки, у него оборванная такая одежонка, что-то там такое. И я, говорит, набегалась, набегалась, и на печку, лежу, говорит, больно-больно, говорит — вот руки, ноги, все приходит в себя, вот оттаивает все это дело. Мама мне говорит: «Верочка...» Эта как она называла-то, Вера... Вот я уж не помню, как-то она ее называла, так ласково-ласково. «А вот тебе кулечек, вот там, на околице, живет такая-то женщина, она побиралась, ходила, у нее трое ребятишек, одинокая. Вот отнеси им вот эти вот эти сдобнушки и пирожки. Только я тебя очень прошу, не съешь по дороге, не съешь ни одного». А вот она говорит: «Ой, мама, это так далеко, я замерзну». Знаете, как ребенок вот не хочет, да, начинает канючить так? А она говорит: «Ты не понимаешь. Вот ты сейчас отнесешь... Только сделай так: не отдавай руки в руки, а вот положишь, постучишь — и убегай. Только будь осторожна, у них там крыльцо поломанное, чтобы тебе ножку не сломать. А Господь придет, вот Христос придет — Он тебе в пять раз больше даст». И я, говорит, с такой мыслью, туда бегом, говорит. Постучала, положила, возвращаюсь назад. И уже наступает Рождество. И, говорит, вся деревня озарилась этими кострами. Все это горит, у меня какое-то настроение, говорит, такое хорошее. И я, говорит, бегу-бегу, забегаю наконец домой. И уже приходят первые славильщики, ходят они группами, поют, славят: «Рождество Твое, Христе Боже наш...» — вот они там. Папа им копеечки. Мама им, значит, эти пирожки. Я опять на эту забираюсь на печку, греюсь. И засыпаю. Засыпаю и просыпаюсь от того, что в наш дом заходит человек. Мужчина. Не старый. Длинные волосы, черная борода. Снимает шапку. Идет ко мне. Подходит и вручает мне большой кулек. Папа смотрит, мама смотрит безмолвно. Он поклонился, поздравил с праздником и ушел. Потом-то, говорит, папа побежал за ним, да только не нашел. А наутро во многих домах говорили, что приходил незнакомец и приносил подарки. И я, говорит, с тех пор думаю, что это Христос пришел. И в пять раз больше принес. С тех пор я, говорит, на Рождество всегда готовлю подарки, чтобы вот как бы получить обратно. Хотя жизнь сложилась у нее очень трагично, но ушла она в таком большом возрасте, с 90 лет. И тем не менее вот эта вот память о том, как Христос приходил к ней, пятилетней девочке, вот она передала мне эту память.

К. Лаврентьева

— Спасибо огромное, отец Александр, это действительно какая-то невероятная история.

Протоиерей Александр

— Про кулек она, правда, не рассказывала, что там был за кулек. Может, ей во сне привиделось все это.

К. Лаврентьева

— Мы как будто бы все вернулись в детство, почувствовали ожидание чуда настоящего. Спасибо огромное. «Светлые истории», предрождественские «Светлые истории», дорогие наши слушатели и зрители нашей программы. Их рассказываем вам мы — священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской Иконы Божьей Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области, Алексей Пичугин, Марина Борисова. Меня зовут Кира Лаврентьева. Мы очень скоро к вам вернемся, продолжим рассказывать истории, продолжим ждать Сочельника, который наступит уже завтра, а служба к Сочельнику вечерняя была уже сегодня. И, конечно, все в ожидании Рождества Христова. Вернемся к вам очень скоро. Пожалуйста, не переключайтесь.

К. Лаврентьева

— Дорогие наши слушатели, здравствуйте еще раз. Меня зовут Кира Лаврентьева. Сегодня мы рассказываем вам предрождественские светлые истории. Рождество уже совсем скоро. Все пойдут на ночную службу, кто-то пойдет на утреннюю, кто-то, может быть, посмотрит трансляцию, если нет возможности добраться до храма. Но верим, что вы, дорогие наши слушатели Радио ВЕРА, как-то все в ожидании начала христианской истории, Рождества Господа нашего Иисуса Христа. Мы вас поздравляем, уже начинаем поздравлять с ним и рассказываем свои светлые истории. А рассказываем их мы — священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божьей Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области, Алексей Пичугин, Марина Борисова, Кира Лаврентьева. Леша, твой звездный час.

А. Пичугин

— Прямо звездный час. Над нами Вифлеемская звезда уже почти зажглась. У меня есть одна-единственная история, которую я рассказывал, очень яркая, связанная с праздником Рождества, со службы рождественской, которая была у меня в самом начале моей церковной жизни. Наверное, не все слушатели, и мне кажется, я ее рассказывал, наверное, тоже в преддверии Рождества когда-то, может быть, не в прошлом году, не знаю, не помню уже. Я ее вкратце, наверное, повторю. Но просто потому, что она очень уж яркая, в том смысле, что мало с кем вот в такой насыщенной консистенции что-то происходило непосредственно перед началом Рождественской службы. А у нас никогда в храме, где я воцерковлялся, куда начинал ходить — это деревенский храм, и там никогда не было ночной службы на Рождество. Но я тогда про это не знал. Кстати, и в уставе нет ночной Рождественской службы. И, в общем, даже и во многом поэтому, может быть, у нас всегда служили утром, 7 января утром. Но я по традиции поехал — ведь везде все-таки, и в Москве тоже, ночная служба на Рождество, и я по традиции поехал в эту деревню. А это такое не очень дальнее Подмосковье. Тогда оно, может быть, было чуть более дальним, потому что и Москва с тех пор разрослась, и как-то и я был еще, в школе старшей учился. И чтобы попасть в храм, нужно было — машин не было, ну что, я школьник, тем более не было, нужно было доехать на электричке до Подольска, вернее, даже еще несколько станций за Подольск, потом пересесть на автобус. Автобус довозил не до самого храма, а там еще где-то минут пятнадцать надо было до него добраться. Но так получилось, что я расписания не знал, но знал, что у них есть какая-то периодичность — ну вот стоишь на остановке, он придет, этот автобус. А еще интернета нет, чтобы посмотреть. Как посмотреть? Тогда и никто, естественно, ни в каком интернете ничего не публиковал, никаких расписаний. Вот приходишь там, в лучшем случае на остановке будет написано, или промежуток какой, раз в сколько он приходит, или там 22:10, к примеру. А в это время ударили очень сильные морозы, так за тридцать прямо. И как бы я тепло ни одевался, у меня все-таки в старшей школе, ну что там, назло маме отморожу уши — нет, не знаю, у меня не было, наверное, такого. Но я понимал, что я вот сейчас как-то одет не совсем по погоде. Тем более в электричке было тепло, пока я доехал. И вот я стою на остановке, а автобуса все нет и нет, я даже не знаю, когда он будет, но должен быть, по идее, когда-то. И я чувствую только, что я уже перестаю чувствовать какую-то там руку, пальцы на ноге, на руке, голова начинает чувствовать, прямо как вот сквозь шапку промерзать. И наконец он приходит. Но почему-то он в тот раз не завернул в само село. А у этих автобусов, вот этого маршрута, были разные варианты, возможности остановиться или заехать в село, где храм. А храм на самом дальнем конце села, потому что он когда-то был усадебный, а усадьба эта отстояла там, дороги по-другому, не как в советское время их прокладывали. Может, там изначально был какой-то подъезд к усадьбе и к храму. Но уже вот в наше время так дороги все прошли, что сначала все село, потом колхозная ферма, а потом за ней уже храм стоит. И вот я должен в центре села выйти, пройти через все село, пройти через ферму, вот через этот маленький кусочек колхоза и уже перейти там через пруды, к храму выйти. А тут автобус остановился на дороге, а там где-то еще несколько пару километров, наверное, до села, и через все село, соответственно, дальше вот по этому. И я уже иду, я вот морозная ночь, ярко звезды горят. И меня что-то смущает, что издали я вижу, что храм никак не светится. Вообще никак не светится. Думаю: странно, ну не может же не быть Рождественской службы. И я подхожу — и машин нет возле него, никого нет. И только в домике, слава Богу, в приходском горит свет. А там женщины-прихожанки готовят праздничную трапезу. Они меня уже знают, уже какое-то время хожу, они очень сильно удивились, что я не знал, что служба будет только утром. И, конечно, говорят: «Леша, оставайся». А проблема была в том, что там в домике жило очень много кошек. Там вообще всякой живности было много — кошки, собаки. И вот в доме жили кошки. У меня жуткая совершенно аллергия, которую там никакие современные антигистаминные средства, купируют, но буквально на пару часов, не больше. Но чтобы ночевать, тем более у меня ничего с собой нет, я не предполагал, что я там буду находиться. И поэтому у меня только одна идея — молодой, юный, горячий старшеклассник: пойду я в другой храм. Другой храм, где меня крестили — это надо пройти снова всю дорогу до этой трассы, а еще столько же пройти в обратную сторону. Потому что аккурат с обратной стороны этой трассы есть еще один храм. Вот этот примерно на одинаковом расстоянии от трассы — один там несколько километров и другой несколько километров. И вот я, значит, вернулся обратно. Ну они меня там чем-то накормили, чаем напоили горячим, я вроде согрелся, и мне уже ничего там...

К. Лаврентьева

— Не страшно.

А. Пичугин

— Весь мир по плечу. Я дошел до трассы, иду дальше и чувствую, что уже все. Вот сейчас точно все, больше не могу идти. Я уже, значит, отморозил себе все, что отогрел, обратно.

К. Лаврентьева

— Опасно как.

А. Пичугин

— Да, и я оборачиваюсь и вижу, как по трассе едет автобус. А время уже, ну как, по идее, не должно быть никаких автобусов. И я побежал за ним. Я побежал с диким криком, а потом я споткнулся, упал и почти по полю, даже не почти, пополз за этим автобусом.

К. Лаврентьева

— Леша...

А. Пичугин

— И он остановился. Я сел, и я так понимаю, что это был какой-то даже не последний рейс, а он вообще, может быть, ехал куда-то в парк. Но парк, слава Богу, все-таки в городе находится. Я вышел рядом с собором. Хорошо, что я не пошел в тот храм, потому что интернета нет, я не удосужился узнать вообще, может быть, в том храме тоже не служат ночью. Может быть, в том храме служат тоже только с утра. Хорошо, что я туда не дошел. Потому что если я бы туда дошел — а там уже меня никто не знает, и я никого не знаю, то уж что бы я там делал, я не знаю. Но я доехал до Подольска, там Троицкий собор, там, естественно, служба ночью. Я пришел в какой-то ее момент, побыл на ней и после на ранней утренней электричке вернулся в Москву, лег спать. С утра проснулся — ну как с утра, уже там днем просыпаюсь, чувствую, что я там половину себя не чувствую. Но все обошлось, слава Богу. Вот такая рождественская история. Наверное, о чудесном спасении, о чудесном автобусе, которого не должно было быть, а он случился. О том, что все-таки я не остался в подольских полях лежать рождественской ночью, а добрался живой и невредимый, и относительно целый до дома.

К. Лаврентьева

— Я подобную историю приготовила сегодня для завершения программы. Но раз Леша ее рассказал, вот она прямо с моей списка.

Протоиерей Александр

— Ну, это избранничество.

К. Лаврентьева

— Я не могу не рассказать... Отец Александр, вы хотели прокомментировать? Прокомментируйте, пожалуйста.

Протоиерей Александр

— Я хочу сказать, что это избранничество. Это значит, человек должен жить. Это значит, человек должен что-то, по замыслу Божьему, сделать. Раз вам оставляют жизнь...

К. Лаврентьева

— В такой экстремальной ситуации.

Протоиерей Александр

— Вот я столкнулся с такими вещами, особенно вот в ковидное время, когда люди умирали, а потом возвращались назад к жизни. И вот приходит человек такой в храм и говорит: «Я, наверное, что-то должен сделать, если Господь вернул меня снова сюда».

К. Лаврентьева

— Вот хорошо, если есть такое осознание. Вы знаете, вот Леша рассказывал свою историю из детства, и действительно какие-то морозы были экстремальные в нашем детстве. Сейчас уже редко такое встретишь.

А. Пичугин

— Но у тебя были сибирские морозы.

К. Лаврентьева

— Вот.

А. Пичугин

— У меня-то были подмосковные.

К. Лаврентьева

— Вот, Леш, честно говоря, так, как ты описываешь, это то же, что сибирские.

А. Пичугин

— Ну как бы ударило будь здоров.

К. Лаврентьева

— Да, абсолютно. И у нас школу закрывали только минус 45 если было. До минус 45 — извини, дружок-пирожок, вставай и иди.

М. Борисова

— У нас в 20 уже все.

К. Лаврентьева

— Ну может быть, я сейчас преувеличиваю, на минус 40.

А. Пичугин

— Мы по-разному ощущали. Наши подмосковные минус 45 — ну тут не бывает. Наши подмосковные там минус 30. Все-таки разная влажность, климат.

М. Борисова

— Леш было 42 было в 79-м году.

К. Лаврентьева

— Марина явно ведет метеорологический календарь.

М. Борисова

— Я просто эту зиму запомнила на всю жизнь. Она была во всей моей жизни долгой — это была единственная такая зима, когда полопались батареи в домах, когда отрубалось электричество.

К. Лаврентьева

— Да, очень понимаю.

М. Борисова

— Вот что-то такое в Москве, вот это вот бедствие. Я просто почему вспомнила, почему это связано у меня с воспоминаниями, правда, тогда не о Рождестве, а о Новом годе — это был конец института, пятый курс. И мы как-то на съемной квартире с подругой, в общем, настроение было совершенно не праздничное, и мы не собирались ничего отмечать. И в результате к нам на голову свалились гости где-то без, не знаю, за полчаса до Нового года. Причем, что самое трогательное, они пришли с елкой, которую они нашли на помойке. Просто она такая лысая была, что ее кто-то выбросил.

К. Лаврентьева

— Зато вспоминается.

М. Борисова

— Мне запомнился этот вот страшный совершенно мороз, эта елка с помойки, свалившиеся на голову новогодние гости. Это было одно из самых замечательных празднований Нового года, но это не рождественская история.

К. Лаврентьева

— Тогда я продолжу. И, в общем, в школу я ходила, утром вставала — у бабушки радио «Маяк» работал. Я смотрела на Енисей, там вдали шли баржи, было очень темно. Мы жили прямо на берегу Енисея. Зимой...

А. Пичугин

— Зимой шли баржи?

К. Лаврентьева

— Слушай, честно говоря, не зимой, конечно, шли баржи. Но дай ты мне рассказать художественно.

А. Пичугин

— Рождественские баржи.

К. Лаврентьева

— Да, рождественские баржи. На самом деле, конечно, зимой они не шли. Но осенью, летом, весной — это было постоянно, вот эти огонечки проходящие, проплывающие. И я всегда смотрела на это. Потом меня бабушка укутывала, я шла в школу, и так каждый день. И у меня была добрая традиция — я очень часто после школы заходила в храм, потому что он был по пути. Храм располагался в здании библиотеки в Березовском районе Красноярского края — много об этом рассказывала, это он назывался «Дом молитвы». Леша тоже комментировал однажды мою историю. Это была такая практика в 90-х годах, когда храм назывался «Дом молитвы», но к протестантской истории совершенно не имеет никакого отношения. Просто вот молитвенные дома.

А. Пичугин

— Молитвенные дома — это распространенная история, не с 90-х, а с глубоко советских времен, их даже порой разрешали открывать в советские годы.

К. Лаврентьева

— А этот храм вообще был с XVII, с XVIII века — Введения во храм Пресвятой Богородицы — стариннейший, красивейший. Вот эта сибирская деревня окормляла, благодаря этому храму, еще близлежащие деревни. И это было совершенно потрясающе. Конечно же, в советское время его разрушили. Сейчас уже восстановили, сейчас он уже в новом здании существует. Но я застала как раз библиотеку. Ну, то есть это уже храм, конечно, был, но в библиотеке. И вот я, значит, заходила в этот храм. Открывается эта деревянная дверь, покрытая там вот каким-то прорезиненным таким покрытием, с такой перевязанной ручкой. Это все скрипит, снег скрипит, ты топаешь валенками. Я еще маленькая — ну, там первый класс и первые два школьных года жила у бабушки, поэтому для меня это так все жило. И ты заходишь туда, потом еще вторую дверь — там эти сени. А ты, значит, заходишь во вторую дверь — и там сразу просто тебя окутывает храмовым теплом — тепло от свечей, тепло старинного деревянного дома. Вот такой вот маленький алтарный иконостас, значит, иконы старинные. И там они восстанавливали потихонечку, вот эти прекрасные люди-подвижники, которые пытались восстановить в 90-х годах этот храм, они просто добывали иконы из того старого храма, который был разрушен. Эти иконы были по домам — кто-то спрятал, кто-то сохранил, как обычно и бывает. И там была потрясающая икона святителя Николая, настолько невероятная, он был совершенно живой на этой иконе. И я все время подходила к нему, подходила к иконе Введения во храм Пресвятой Богородицы. Это было настолько согревающе, что даже сейчас, когда я думаю о Рождестве, я думаю сначала, все мои воспоминания начинаются вот с этих морозов. И вот ты бежишь, однажды рукавички даже мне не помогали, и я понимаю, что руки у меня отморожены, щеки отморожены, они уже белым покрыты, ресницы белые, волосы белые, все вот это абсолютно экстремальное. И часто я убегала одна в храм. То есть бабушка бабушкой, естественно, она не могла каждый раз меня сопровождать. Деревня, все это было как-то по-свойски. Но ребенок вышел и вышел, как бы никто еще так сильно не боялся, как это было бы сейчас. И я через всю деревню по морозу, там что мне было, семь-восемь лет. И, я помню, мы пришли на службу одну из рождественских с родителями. И сидим мы с мамой, с мамой пришли. И сидим мы с мамой, и я уже устала в храме, и она мне говорит: «Сейчас мы пойдем, когда свечка догорит». Она вот поставила свечу и сидит, ждет. И я думаю: «Когда же эта свечка догорит?» И вот мы так вот сидим, я смотрю на эту догорающую свечу. Вот этот храм, вот этот звук половиц скрипящих, снег, люди заходят с мороза, обмороженные все. И я понимаю, что это такое подвижничество — встать в минус 40, дойти до храма и согреться там и душой, и сердцем. Потом меня полюбили все храмовые бабушки, потом меня уже все знали. И когда у меня не было денег купить какие-то свечи, я брала старые огарочки свечей и ставила их в подсвечники, как будто это мои свечи. И вот для меня это такое, знаете, какое-то такое рождественское чудо — вот этот маленький храм. Ведь во многих селах, деревнях их не было еще тогда. Особенно Сибирь — это вообще отдельная история, там все долго, тяжело восстанавливается. Там нет такого изобилия храмов, как в Москве или в каких-то исторических городах средней полосы России, там все трудно с этим. И это такое счастье, что был этот храм Введения во храм Пресвятой Богородицы. Потом стал большой, новый, красивый, каменный отстроили. Но в моем сердце, конечно, тот маленький деревянный, из старого здания библиотеки сооруженный. И не знаю, я когда вспоминаю Рождество, я вспоминаю этот храм, я вспоминаю «Двенадцать месяцев», которые шли по телевизору, фильм, эти подснежники, настоящая елка, которая пахнет вот этой хвоей, старые советские игрушки и старые советские фонарики вот эти, которыми бабушка украшала елку. И вот этот стол новогодний, переходящий в рождественский. Эти мандарины, которые были просто роскошью. И если ты ешь мандарины на Новый год, то это настоящий Новый год, ты их чистишь, и этот аромат. И это просто как-то все очень связано. Доброта этих фильмов, сказок детских, приезд родителей, теплый стол, бабушкины пирожки, эта елка, и храм, и маленький Младенец Христос, который тоже ребенком родился. И Он тоже требовал тепла, вертепа, в котором Он находился, тепла материнского, защиты какой-то, несмотря на то что Он Сын Божий, Он Господь. В общем, дорогие наши слушатели, пожалуйста, возвращайтесь своей памятью в Рождество Христово. Потому что оно где-то все равно таится там, где в нашей душе живет детская часть.

К. Лаврентьева

— Мы продолжаем рассказывать наши светлые истории. У микрофонов Марина Борисова, Алексей Пичугин, Кира Лаврентьева. В студии священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божьей Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области. Марина, вы будете рассказывать про ту зиму, где было минус 45 или все-таки...

М. Борисова

— Нет.

А. Пичугин

— Про эту зиму, где было минус 42.

М. Борисова

— Я не буду про эту зиму, я про другую, можно?

К. Лаврентьева

— С удовольствием.

М. Борисова

— Я слушаю, мне так завидно, думаю: какие вы счастливые дети были.

К. Лаврентьева

— Да, правда.

М. Борисова

— Вот у меня единственное, пожалуй, детское воспоминание, связанное с Рождеством — это фильм Александра Роу...

К. Лаврентьева

— «Морозко».

М. Борисова

— «Ночь под Рождество».

К. Лаврентьева

— «Ночь под Рождество».

М. Борисова

— Ну, это как, фильм вышел в 1961 году, в разгар хрущевских гонений. То есть это представить себе невозможно, этот фильм чудо сам по себе.

К. Лаврентьева

— Чудо.

М. Борисова

— Потому что в этот фильм включены сцены, когда наконец все треволнения вокруг месяца закончились, он воссиял, вернулась рождественская, Сочельника ночь, и народ пошел с колядками от дома к дому. И это поразительный совершенно фильм советский в разгар антицерковных гонений, когда колядки поют без всяких извращений, вот в полном их натуральном виде.

К. Лаврентьева

— Чудо какое-то.

М. Борисова

— Они такие прекрасные, что хочется это все время снова и снова пересматривать этот самый кусок, когда народ идет славить Христа и колядовать. И вот это единственное детское воспоминание, связанное с Рождеством — это вот этот удивительный совершенно фильм. А рассказ у меня о том, почему я никогда не стану католиком.

К. Лаврентьева

— Неожиданно. Неожиданный поворот.

М. Борисова

— Да. Случилось так, что однажды под Рождество я оказалась в итальянских Альпах. И там было замечательно, кроме того, что совершенно мне нечем было заняться. Потому что нормальные люди все катались на горных лыжах, а меня даже не подпускали, потому что поняли, что собирать меня придется по частям по этому склону, сказали: «Все, сиди тут, внизу». Я отчаянно скучала. И вот настало католическое Рождество. Сочельник. А там, в этой деревушке, была церковь. И, естественно, там зазвенел колокол, все вот. И я говорю: «Ну давайте мы хоть пойдем в храм. Ну что, Рождество. Ну пускай не наше, пускай ихнее, но все равно же Рождество. Давайте пойдем в храм». Ну, пойдем. И мы пошли. Лучше бы мы этого не делали. Нет, на самом деле все прекрасно, и служба, и народ такой весь в праздничном ожидании, и поют, играет музыка чудесная. Все замечательно было до того момента, пока священник не вышел, вот он спустился с алтарной части, и в руках у него, в какой-то корзинке, украшенной еловыми ветками, лежал пупс. Ну вот натуральный пупс из детского магазина, розовый такой. И я поняла, что это Младенец Христос...

К. Лаврентьева

— Ну символ, да.

М. Борисова

— И вот тут вот внутри у меня все умерло. Я смотрела на эту куклу и думаю: этого не может быть в церкви. То есть это может быть какое-то детское представление, это может быть все, что угодно. А там часть богослужения заключается в том, что этого пупса надо перенести в вертеп и положить его вот на то место, где полагается быть Младенцу Христу. И это часть богослужения, которая мне навсегда отрубила возможность даже подумать о католичестве.

А. Пичугин

— Ну, это же не то чтобы прямо какая-то католическая традиция, это просто...

К. Лаврентьева

— Местечковая какая-то, видимо.

А. Пичугин

— Ну это не местечковая, нет, я знаю эту историю, она действительно где-то имеет место быть. Но она ведь много где. Те же вертепы, да, очень по-разному украшаются — где-то это торжество вкуса, где-то это торжество безвкусия.

К. Лаврентьева

— Но не во время службы рождественской, Леш. Вот Марина скорее об этом говорит.

А. Пичугин

— Надо понять, насколько это был литургический аспект службы.

М. Борисова

— Но это было во время службы. Я незнакома с католической литургикой, совершенно не в курсе, как у них строится литургия. Но то, что может любой христианин узнать в богослужении, там понятно. Но вот какие-то части богослужения для меня терра инкогнито.

А. Пичугин

— То есть рождественская месса, она не предполагает таких переносов. Но, возможно, где-то какие-то добавления региональные, они существуют.

М. Борисова

— Одним словом, я поняла, что вот показанные в фильме Роу колядки — это то самое, что мне согревает сердце. А вот все вот это замечательное великолепие, увенчанное куклой, никак не могло у меня примириться с Рождеством. И мы поехали дальше. И из Альп мы доехали до Рима. И нам очень повезло, потому что оказалось, что в те — не знаю, сейчас, может быть, этого нет, но в те времена там был рождественский карнавал, который захватывал как раз и православное Рождество, то есть он был до праздника Богоявления. Поэтому мы попали на самые последние там пару дней рождественского карнавала в Риме. Рассказать об этом совершенно невозможно, потому что это ни на что не похоже. Действительно, какие-то люди в каких-то масках, в каких-то костюмах маскарадных, какие-то гадалки, какие-то невозможные тут же карусели, тут же какие-то лотки с какими-то сладостями, все это вперемешку, плюс итальянский темперамент. Но меня потряс один гадальщик, который предлагал рядом с Пьяцца Навона, у него был раскладной столик, сидел он в колпаке, ну как...

К. Лаврентьева

— Как волшебник.

М. Борисова

— Да, как изображают этих вот магов и чародеев. Он сидел и предлагал гадать на там пятнадцати языках, в частности и на русском. Мы к нему подошли, потому что нам стало любопытно, чего же он там по-русски.

К. Лаврентьева

— Такой полиглот.

М. Борисова

— Да, оказалось, что он действительно полиглот, потому что он доцент Бухарестского университета, и он на рождественский карнавал приезжает в Рим подрабатывать.

К. Лаврентьева

— Обалдеть.

М. Борисова

— Подрабатывает гадальщиком. Так что это было ужасно интересно, это было красочно, живописно, но никакого отношения к моему представлению о Рождестве это тоже не имело. Я поняла, что надо возвращаться домой. И там-то как раз вот то самое, что имеет отношение ко мне, к моему представлению о том, что такое Рождество. И поэтому Кирин рассказ, когда она рассказывала, я подумала: ну там же еще и пахло, в этой вот...

К. Лаврентьева

— Да, и ладаном, и деревом.

М. Борисова

— И свечками.

К. Лаврентьева

— И печка обогревала. Настоящая белая печка вот эта огромная, известью покрашенная, вот она обогревала храм. Это еще, кстати, очень важная деталь. У меня мама у бабушки спала на такой печи, вы представляете, когда была маленькая, ее укутывали и туда отправляли. А бабушка пекла ей шаньги — такие сибирские большие пироги. И вот она мне это все рассказывает. Я никогда не спала на печи. Но мне кажется, что я тоже спала на этой печи, потому что есть какая-то вот такая наследственно-генетическая память, да?

А. Пичугин

— А я один раз в жизни, и мне очень хочется повторить этот опыт.

К. Лаврентьева

— Что-то в этом есть, конечно.

А. Пичугин

— Да, я прямо очень хочу еще раз.

К. Лаврентьева

— Русскому человеку хорошо на печи поспать.

А. Пичугин

— Печь — позднее изобретение.

К. Лаврентьева

— Не знаю.

А. Пичугин

— Русская печь, она на самом деле... Простите за культурологическую вставку.

К. Лаврентьева

— Да, экскурс.

А. Пичугин

— Экскурс. Русская печь появилась поздно. То есть, когда мы читаем какие-то былины про то, как Илья Муромец лежал на печи...

К. Лаврентьева

— Да, с X века там.

А. Пичугин

— Не было никаких печей. Это позднее. Эта какая-то вот русская печь, на которой можно лежать — это век XVIII, наверное, и не раньше. А до этого — ну вот как я как свидетель, как человек, который погружал в это руки, X–XI век — это какие-то сложные очаги, достаточно небольшие, которые там могли обогреть дом и позволить приготовить пищу. Но, конечно, никакой русской печи с лежанкой, в которой еще и мыться можно, не было. И это такое развитие этого очага, который в итоге превратился в такую печь.

К. Лаврентьева

— Прогресс печной.

А. Пичугин

— Да. Это очень интересная штука. Очень хотелось бы еще раз на ней поспать как-нибудь.

М. Борисова

— Не знаю. Ты отважный человек. Я просто вспоминаю, это было в Ивановской области. Мы приехали как-то в гости к знакомому батюшке, в самую такую глубинку Ивановской области. И у него в доме была эта печка, и нас надо было как-то всех разместить, хотя это было лето, и никто эту печку не топил. И вот мы оказались вдвоем там с одной женщиной, на лежанке, на этой русской печке. И надо же было мне посреди ночи проснуться. Я проснулась, и я понимаю, что вокруг меня кирпичи. Я куда ни ткнусь, там темно, и все время утыкаюсь в какую-то стенку. Я поняла, что выхода нет, что я, по-видимому, скончаю свои дни на этой печи, потому что она абсолютно безвыходное пространство.

К. Лаврентьева

— Жесть.

М. Борисова

— Так что, Леша, это вот на отважного человека.

А. Пичугин

— Я спал, знаете, это было Крещение. Это было не Рождество, это было Крещение, вот в том же храме.

К. Лаврентьева

— Что является продолжением Рождества.

А. Пичугин

— В общем да, когда-то одним праздником. Это был подмосковный тот же самый храм, куда я шел тогда на Рождество. Другой приходской домик. Там было два приходских домика на территории, большая территория. В нем не было кошек, и поэтому я спал в нем. Тогда, вот в ту рождественскую ночь, этот домик был закрыт, не топлен, и спать там было нельзя в сорокаградусный мороз. А вот на Крещение там через год или через два, может быть, там как раз людей было много, и он был тоже открыт, и там русская печь. И вот на этой русской печи я спал и до сих пор вспоминаю.

К. Лаврентьева

— Отец Александр, вы хотели что-то прокомментировать.

Протоиерей Александр

— Вы знаете, вот сейчас мы вспоминаем вот эти чудные времена, вот это самое начало. И я вот тоже вспомнил, как однажды мы отслужили службу, готовимся к ночной Рождественской службе, выходим из храма. И мы еще только восстанавливались на самом деле, еще только-только начало такое шло. Мы поставили новую металлическую дверь, хороший такой замок. Хотя замок — ну что этот замок, нас все равно шесть или семь раз грабили, это все бесполезно было, замки вот эти все. И я дочке отдаю ключ и говорю: «Закрой храм». И она так — раз-раз-раз-раз, закрыла так легко. И мы ушли. Приходим вечером на службу, я сую ключ — не открывается. Не открывается. Я говорю: «Даш, как ты смогла так закрыть, что храм не открывается? Вот у всех открывается, а ты закрыла, и у тебя не открывается». И вот сколько мы — нет. Уже люди подошли, уже народ съехался на ночную службу. Не открывается. И она так смотрит на этих людей, которые стоят и говорит: «Что же, из-за меня, значит, не будет Рождества у людей?» И заплакала. И вот, знаете, как как бывает? Вот толпа собирается, и толпа такая что-то недовольная, их там что-то не пускают, они приехали, нет возможности зайти в храм, и стоят такие, суровые такие. А ребенок заплакал — и тут же у всех начали работать...

К. Лаврентьева

— Мозги.

Протоиерей Александр

— Мысли. Мысли закружились. А что делать? Один говорит: «Сейчас, пять минут». Привозят такой переносной сварочный аппарат. Быстренько смахнул петли, снимают эту дверь. Мы заходим, служим. Отслужили, выходим. Отревизировали замок, приварили петли. Вот в течение, я не знаю, там пять минут, здесь пятнадцать минут — все-все сделали. То есть вот этот вот посыл, когда все вот так стоят такие, знаете, вот такие...

К. Лаврентьева

— С претензиями.

Протоиерей Александр

— С претензией, да. И вдруг ребенок заплакал: «И у нас из-за меня не будет Рождества?» И тут же вот эта масса просто такого разрозненного народа, она превращается в единое целое: «Будет Рождество!» — и все встало на свои места.

К. Лаврентьева

— Единый организм, да. Будет Рождество. Лучших слов для завершения этой предрождественской программы нам не найти. Мы верим, надеемся, что с Божьей помощью мы уже послезавтра будем поздравлять друг друга с Рождеством Христовым. И, конечно же, вас, дорогие наши слушатели. Оставляйте комментарии под нашими «Светлыми историями». Сделать это можно в группе Радио ВЕРА ВКонтакте. Пожалуйста, оставляйте, потому что мы их регулярно читаем, радуемся, сопереживаем вам в каких-то ваших удивительно глубоких историях. Спасибо вам огромное за то, что вы с нами. А сегодня светлые истории рассказывали вам мы — священник Александр Дьяченко, настоятель храма Тихвинской иконы Божьей Матери села Иваново Петушинского района Владимирской области, Алексей Пичугин, Марина Борисова. Меня зовут Кира Лаврентьева. Мы прощаемся с вами, дорогие наши слушатели. Всего вам доброго. До свидания. И с наступающим Рождеством!

А. Пичугин

— До свидания. С наступающим Рождеством!

Протоиерей Александр

— С праздником!

---

Все выпуски программы Светлые истории

• «Второй шанс»
• «Сила слова»
• «Прикосновение Благодати»