У нас в гостях был доцент философского факультета МГУ, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат философских наук Илья Вевюрко.
Разговор шел об особенностях Православия в сравнении с восточными традициями — индуизмом и буддизмом — и основных отличиях этих религиозных мировоззрений, в том числе, касающихся Божественной иерархии, отношении к страданию, аскетических практик и причинно-следственной связи между действиями и их результатами.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных главным отличиям православия от других религиозных традиций.
Первая беседа со священником Антонием Борисовым была посвящена особенностям православия в сравнении с другими христианскими конфессиями (эфир 20.07.2026)
Вторая беседа со священником Георгием Думби была посвящена особенностям православного христианства в сравнении с иудаизмом (эфир 21.07.2026)
Третья беседа с Ильей Вевюрко была посвящена особенностям православного христианства в сравнении с исламом (эфир 22.07.2026)
Ведущий: Константин Мацан
Константин Мацан:
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона Константин Мацан. Этой беседой мы продолжаем цикл программ, которые на этой неделе в часе «Светлого вечера» с восьми до девяти у нас выходят. И мы, напомню, говорим о православном христианстве в сопоставлении с другими религиозными традициями. И я должен тут сразу повторить ту установку, с которой я каждую программу этого цикла начинаю, что в таком разговоре у нас нет и не может быть цели выступить в роли обличителей и кому-то пророчить какую-то неблагополучную загробную участь, и уж тем более гордиться тем, как правильно верим мы сами. Нет, как говорится, знающий не оценивает, а тот, кто оценивает, скорее всего, не знает. У нас в студии люди знающие, поэтому мы говорим о том, как, может быть, как будто впервые посмотреть на свою религиозную традицию и воспринять в ней то, что кажется должным и само собой разумеющимся, давно знакомым как будто что-то свежее, новое, интересное и исключительное. Для этого иногда бывает полезно и продуктивно сопоставить то, во что веришь ты, с тем, как, бывает, верят люди по-другому. И сегодня наша тема — это православное христианство и в широком смысле слова восточные традиции, под которыми, наверное, будем иметь главным образом виду две — это индуизм и буддизм. И проводником в мире этой проблематики для нас сегодня станет, как и вчера, Илья Сергеевич Вевюрко, доцент философского факультета Московского государственного университета имени Ломоносова, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат философских наук. Добрый вечер.
Илья Вевюрко:
— Добрый вечер.
Константин Мацан:
— Я не скрою, что сама идея этого цикла про православие и другие традиции в известной степени выросла из желания поговорить об индуизме и буддизме с православным человеком, с православным философом и так далее, потому что, как кажется, интерес к этим традициям в массовом сознании велик, постоянен и никуда не уходит. Может быть, не к самим традициям, не к глубокому пониманию самих учений индуизма и буддизма, но нетрудно, наверное, заметить, что когда человек до какого-то периода жизни религиозно индифферентный задумывается о духовном, о смыслах, о том, что есть какие-то религии, очень легко взгляд сразу бросается туда, на Восток — что-то про медитации, что-то про, не знаю, перевоплощения, что-то про вот такие, кажется, привлекательные вещи. Вот если вы согласны с тезисом, что такой интерес, может быть, поверхностный, к популярным формам восточных религий есть и стабилен, то как бы вы его объяснили?
Илья Вевюрко:
— Есть, и он давно есть. Причем можно было бы даже говорить о том, что сейчас он не так ярко выражен, как в первые постсоветские, в позднесоветские годы. То, что тогда это было на фоне, вернее, не на фоне, а в связи с деятельностью Рериховского общества и в связи с советским интересом к Индии, с развитием востоковедения в Советском Союзе, это было достаточно интеллектуальным движением. И многие интеллектуалы 90-х годов или люди, так или иначе повлиявшие на интеллектуальную среду — сейчас уже, если начнем их называть, обязательно придется звездочки ставить на многих из них, но известно, что они увлекались буддизмом так или иначе. А кто-то и без звездочек остался, Пелевин, например. Вот вполне себе тоже. То есть это влияло интеллектуально, и сейчас, как кажется, отчасти уступило некоторым другим, как бы другие цветы расцвели — сейчас, может быть, вы не столько интересующихся Ведами, сколько интересующихся «русскими ведами», например, встретите где-то там, в широком интернете. Но тем не менее, я хотел это проговорить и тут же вспомнил, что вот у нас на кафедре религиоведения на философском факультете сейчас настоящий буддийский ренессанс — самые продвинутые, самые перспективные молодые специалисты, многие из них хотят изучать именно буддизм.
Константин Мацан:
— Но это все-таки история научная, профессиональная, интеллектуальная. А мне интересно...
Илья Вевюрко:
— Она всегда немножко духовная.
Константин Мацан:
— Это да, конечно, без персонального интереса ничего не будет. Но есть ли, как вам кажется, какое-то психологическое объяснение, почему человеку как будто проще и быстрее оказывается посмотреть в сторону Востока, чем в сторону Дальнего Востока — я имею в виду, туда вот на Юг, Юго-Восток, Индия, Япония, например, и Китай, буддизм, я имею в виду, чем в сторону христианства.
Илья Вевюрко:
— Вы знаете, мы с вами в прошлый раз говорили об исламе. И я бы ответил здесь в связи с ним, потому что интерес к исламу и такой феномен, как русский ислам, они же тоже растут или, по крайней мере, не уменьшаются. Когда человек обращается в ислам, он ищет утраченную им коллективность.
Константин Мацан:
— Так.
Илья Вевюрко:
— Я бы так сказал. И если говорить социологически — конечно, духовные причины гораздо глубже, но если взять социологическую оптику, то именно недоразвитость общинности в православии людей, как бы этнически православных, толкает в сторону ислама. Когда же человек обращается к индуизму или особенно буддизму, он хочет узаконить свой индивидуализм, развить его, понять его.
Константин Мацан:
— Свою отдельность какую-то?
Илья Вевюрко:
— Именно отдельность, да. Потому что, при том, что эти культуры довольно коллективистичны — в Индии это устои крестьянской общины, до сих пор живые во многом, на Дальнем Востоке — это конфуцианство. Но буддизм — это все-таки религия, так выражаясь, конечно, сейчас хулиганство получится вот, но мне пришел в голову Ницше с его «книга для всех и ни для кого».
Константин Мацан:
— Так.
Илья Вевюрко:
— Вот это что-то такое.
Константин Мацан:
— Если бы нужно было выделить какое-то ключевое различие между подходом философским, богословским, в первую очередь, вероучительным, может быть, и психологическим тоже, между христианством и вот этой традиции восточной. Я почему, может быть, путем некоторых погрешностей ее в одну страту объединяю, потому что исторически буддизм как бы вырастает из индуизма, как некое такое продолжение.
Илья Вевюрко:
— Да, от Индии, конечно.
Константин Мацан:
— Поэтому я их под такую одну шапку объединяю, хотя про разницу между ними тоже можно, конечно же, говорить. Но в данном случае вот общего между ними, как кажется, больше по сравнению с христианством. Если их, обе эти традиции, с христианством сравнивать.
Илья Вевюрко:
— Они бы не согласились, конечно.
Константин Мацан:
— Вот об этом можем тоже сказать, но все-таки вот мой вопрос сейчас — мы смотрим из нашей точки, в чем бы вы провели главный водораздел?
Илья Вевюрко:
— Между этими двумя религиями, между миром индийского Востока и христианством? Но главный водораздел как раз в том и состоит, что тоже мы с вами говорили в прошлый раз о личности человеческой, которая как бы теряется перед Аллахом, и она неинтересна, но она не исчезает, потому что Аллах выше того, чтобы кого-то себе присваивать, с собой соединять и так далее. Ну, и кроме суфизма. А здесь наоборот. Здесь в самых таких интеллектуально сочных традициях вот этого индийского извода, и дальневосточных культур, на которых он повлиял, если говорить о буддизме дальневосточном, человек растворяется. Не в Боге. Хотя в индуизме можно сказать, что и в Боге. Но так, используя философскую терминологию, нейтральную, научную, скажем, в Абсолюте. И в этом растворении человек находит успокоение своих личных проблем, в том числе в наше время и психологических. Не у всех это получается на практике, но по крайней мере они видят в этом некое обещание, потому что им говорится: «У тебя много проблем? Ты закомплексован или ты страдаешь от предательства, вероломства, от неспособности установить контакт с близкими и так далее? Страдаешь от того, что мир катится куда-то в бездну? Да пойми прежде всего, что тебя нет. И тебе станет гораздо легче».
Константин Мацан:
— Радикальное решение.
Илья Вевюрко:
— Да, это не самоубийство, ты продолжаешь жить, ты продолжаешь созерцать, но ты наслаждаешься тем, что тебя нет.
Константин Мацан:
— Давайте тогда все-таки, чтобы мы не погрешили против истины — вы упомянули, что представители индуизма и, например, представители буддизма не согласились бы, что это традиции, которые стоит как бы под одну вывеску помещать. В чем между ними принципиальное различие?
Илья Вевюрко:
— Индуист сказал бы, что прежде всего буддизм — это одна из школ настики, то есть школа отрицателей, они отрицают авторитет Вед. И всю вот эту громадную традицию, которая основана на том, что древние мудрецы услышали в космосе Брахмана, то есть Абсолют, как некий разлитый в космосе звук — тут нам и Пифагор вспоминается, и много чего еще, и изложили его своими словами. Своими, но божественными в то же время. И буддизм выглядит в индуизме как незаконный выход из очень сложной обрядовой системы — варновой, кастовой системы, системы иерархий, системы вообще сложности, — выход в некоторую недозволенную простоту. Поэтому, как христианин стирает различия между сословиями, например, говорит: «Вы все братья и сестры. Все это вот ваше язычество, оно все неважно». Буддист с точки зрения индуиста, мне кажется, довольно похож в этом смысле на христианина. Конечно, они гораздо больше терминологически найдут общий язык, но христианские миссионеры же тоже стараются как-то в местной терминологии разобраться. Но все-таки индуист может поставить их на один уровень. А если это будет такой неоиндуизм, который самого Будду включает, как одного из аватаров каких-то богов, то он также Иисуса Христа попытается включить, такие опыты тоже есть. Индуизм же наоборот главным образом вменит христианству то, что христианство как раз-таки сохраняет Божественную иерархию, сохраняет некоторую сложность нерастворимую, несводимую, начиная со Святой Троицы, сохраняет веру в Творца, Который волей полагает бытие мира. Для буддизма это нонсенс, что Абсолют может волить чего-либо. Он ничего не волит. Он полностью самодостаточен, никого не любит и никто ему, строго говоря, не нужен.
Константин Мацан:
— А в буддизме, вы сказали, в буддизме есть представление об Абсолюте.
Илья Вевюрко:
— По сути, есть, конечно. Потому что, когда мы встречаемся с теми или иными описаниями Будды, если речь идет не о человеке, преодолевшем земные рождения и который просто дает советы, как этого сделать, отсечь желание и так далее — то есть это такая аскетическая апофатика, можно сказать. И в принципе есть буддийские тексты, которые не задаются вопросом об онтологии всего этого. Тебе просто показали путь. Знаменитое изречение Будды — заметьте, кстати, контринтуитивное, сейчас это особенно можно почувствовать на фоне текущей войны: если прилетела стрела, не спрашивай, откуда она прилетела, вытащи ее. Любой военный скажет, что важно, откуда летит. Хотя и вытащить важно. А здесь, поскольку это все иллюзорно, в сущности, неважно, откуда она прилетела. Ты вытащи, залечи рану. Но тем не менее, буддизм ведь этим не ограничивается, и это не самое интересное в нем с интеллектуальной точки зрения, а значит, не самое интересное для иностранцев. Самое интересное — это как раз буддийская метафизика, буддийская логика, буддийская онтология. Говоря обо всем этом, мы, конечно, применяем к буддизму западные термины. Но тем не менее, если взять просто тексты в их русских переводах, сделанные востоковедами, которые не ориентировались на западную традицию, у них там может не быть термина «Абсолют» и так далее, но ты видишь, что характеристики Будды, они во многом совпадают с характеристиками, скажем, Дао в китайской — мы не рассматриваем, к сожалению, эту традицию, хотя она тоже очень интересна с вами, — «Дао дэ Цзин» в китайском даосизме. И вместе с тем эти же характеристики — пусть никто не думает, что я сейчас скажу какую-то ересь, и эти же характеристики, очень многие из них присущи Божественной сущности в «Ареопагитиках», в трактатах святого Дионисия Ареопагита. Я даже для себя так сформулировал, как преподаватель в том числе, что вот эти восточные учения — это учение о Божественной сущности, без Божественной Ипостаси.
Константин Мацан:
— Илья Сергеевич Вевюрко, доцент философского факультета МГУ имени Ломоносова, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». А вот не получается ли противоречия в том смысле, что вы сказали, что человек, для него привлекательным может оказаться, например, буддизм, тогда, когда он ищет какой-то своей отдельности. Но вы только что также сказали, что, в общем, человеческой личности в этой восточной традиции не постулируется — меня нет. То есть, получается, с одной стороны, ищущий своей отдельности, то есть себя, но как несуществующего?
Илья Вевюрко:
— Да. Ведь именно так выступает человек, играющий в компьютерную игру, например. У него там какие-то живут или целые государства, королевства, войска и так далее, или какие-то его аватары — а он вне этой системы. В чем-то это очень привлекательно для человека. Как говорил тоже мне один студент, страдавший определенными трудностями, которыми многие сейчас страдают, психическими, я помню такую самохарактеристику, она просто многое сказала мне о современном человеке: «Я хочу наблюдать, но не быть видимым». При этом он не имел в виду что-то там преступное. Просто вообще по жизни. Я хочу, чтобы в моем поле зрения было все, что мне интересно. Но я не хочу быть в поле зрения. Это очень характерно для современного человека. Конечно, настоящий буддист должен научиться настолько незаинтересованному созерцанию, которое современному нашему городскому обывателю малодоступно, поскольку он погружен в страсти, а буддизм — это все-таки борьба со страстями определенная. И вот здесь есть пересечение с христианством.
Константин Мацан:
— Об этом я еще спрошу, мне хочется вот эту тему сейчас для себя докрутить.
Илья Вевюрко:
— Сама цель привлекательна.
Константин Мацан:
— А вот не получается ли, что есть задача, которую человек думает, условно говоря, в буддизме решить для себя, а она там принципиально не решается. Ведь ища своей отдельности, я ищу себя, своего «я», как бы я хочу себя как-то утвердить. Я все равно по поводу себя даже в самом здоровом смысле слова, по поводу своей ипостаси. А это традиция, которая как раз-таки говорит, что никакого «я», которое может себя утверждать и себя реализовывать, чувствовать себя хорошо или плохо, как бы, в общем-то, и нет, и надо наоборот, от этой иллюзии своей ипостасности отказаться, тогда все станет проще. То есть получается, что те требования, те ожидания, которые у человека вот так вот подходящего к буддизму есть, они как раз-таки в самом буддизме и нереализуемы.
Илья Вевюрко:
— Здесь есть тонкий момент. Мы знаем, что от себя не уйдешь. И в каком-то смысле это формула ада. Если атеист Сартр говорит, что ад — это другие, то мы, православные, скорее знаем, что ад — это я. Это ты сам, от которого тебе некуда уйти. И, скажем, в западной традиции был такой философ Эпикур, который утешал своих современников, греков, и они уже думали об аде и боялись его. Мы же знаем, что славянское слово «ад» — это не что иное, как греческое — «аид». И в аиде люди страдали не просто потому, что были тенями, а уже во времена Эпикура страдали за определенные грехи. И мы даже не знаем толком, когда эти учения появляются, но они были. Эпикур говорит, что надо, конечно, жить умеренно и в тяжкие грехи не впадать, потому что это вредно для здоровья. Но все равно же мы не знаем, по какому счету боги будут нас судить. Поэтому нужно утешать себя тем, что с богами мы никак не пересекаемся. Во-первых, мы им абсолютно неинтересны, они блаженны и нами не интересуются — это немножко похоже на Будду. А во-вторых, мы смертны. И смертность неожиданно оказывается праздником существования для эпикурейцев. Она оказывается выходом, спасением, лекарством, как это называл сам Эпикур.
Константин Мацан:
— Ну, пока я есть, моей смерти нет.
Илья Вевюрко:
— Да.
Константин Мацан:
— А когда есть моя смерть, то меня уже нет. Так кому тогда переживать?
Илья Вевюрко:
— Это, кстати, очень хороший удар по тем, кто говорит, что религия компенсирует страх смерти. Потому что еще вопрос, чего человек боится больше: смерти или бессмертия. По крайней мере, страх бессмертия точно существует, Эпикур не даст соврать, потому что он его декларирует открыто. И это как бы западное решение вопроса, оно потом постепенно переходит в западный материализм. Та позиция, которая максимально коротко и грубо может быть сформулирована в виде: «Умрешь и ничего больше не будет». Поэтому однова живем, и проживи вот эту жизнь как можешь лучше. Буддизм же, с одной стороны, говорит, что умереть трудно. Была как-то, продавалась в наших церковных лавках книга под названием, которая звучало отчасти даже ехидно: «Умереть нам не удастся». Так вот, буддизм тоже говорит, что умереть крайне трудно. Самоубийство, например, вообще не выход. Потому что ты производишь его в состояние страсти и тем самым только готовишь себе еще более тяжкую жизнь.
Константин Мацан:
— То есть перевоплощение, перерождение другое.
Илья Вевюрко:
— Да. Трудно, но можно, тем не менее. То есть, отказаться от своего «я» в перспективе возможно. Существуют для этого соответствующие техники в некоторых школах буддизма. В других школах это внезапное просветление, в третьих — это сугубо интеллектуальная деятельность. Но главное, что вся эта религия обещает такую возможность. Причем она может рассматривать ее как чисто отрицательно, так — и это господствующая все-таки традиция, — в апофатическом смысле нирваны. Нирвана не просто отрицательна, как смерть у Эпикура, это именно некая апофатика — то есть что-то абсолютное тебя ждет, какое-то растворение в Абсолюте и даже становление Буддой, прямо скажем на религиозном буддийском языке. Но оно есть не что иное как вот эта благая потеря самого себя. И современный человек, который чрезвычайно мучается сам с собой в нашем мире, христианском... На Дальнем Востоке, кстати, нельзя сказать, что буддизм так уж сильно сейчас возрождается. Разве что в самой Индии отчасти. И в том числе, кстати, благодаря тому что он против кастового деления — то есть это еще и как часть некоего протеста снизу. Вот этот нынешний буддийский ренессанс в Индии — это такое я слышал. А в традиционных буддийских странах он существует так спокойно. Именно на Западе буддизм моден, потому что западный человек оказался невыносим самому себе. Вот так я бы вкратце сказал.
Константин Мацан:
— Вот вы заговорили о аскетической практике, которая есть, в частности, в буддизме. И действительно, если вспомнить такую классическую вещь, как четыре благородные истины буддизма, то, как кажется, они говорят о психологически очень верной вещи — о том, что в жизни есть страдание. Причина страданий — наши желания. Я чего-то хочу. Пока этого нет, мне плохо. Я это получаю, но мне тут же надо что-то еще, и мне опять плохо. Это причина страданий. Но от желаний можно избавиться и, соответственно, от страданий избавиться, и вот дальше есть путь, как это делать, восьмеричный путь. И как кажется, в общем, это очень здравая вещь. И возникает вопрос: а разве не говорит христианство о чем-то схожем, когда говорит о том, что есть привязанности, страстные привязанности к мирскому, к земному, к своим привычкам, от которых тоже, если освободишься, то на душе станет лучше, легче и так далее. Вообще ни к чему, кроме как к Богу привязываться сердцем не надо, говорит христианство, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше. Если сердце с Богом, то значит сокровище там, и вообще ищите прежде Царствия Небесного, а все остальное приложится. Психологически или типологически, как кажется, близкие вещи. Но настолько ли близкие? Может быть, это обманчивое сходство?
Илья Вевюрко:
— Вот то, что вы сейчас высказали теоретически, мне сразу напомнило эмпирический опыт одного из православных подвижников XX века. Сейчас мы уже можем ссылаться на него как на иже во святых отца нашего, преподобного Серафима (Роуза), который, будучи еще Юджином Роузом, как раз в Америке 70-х, по-моему, активно интересовался всем вот этим вот Востоком. И где-то даже, если я правильно помню из его биографии еще в то время, не жития, но это часть его жития, несомненно, где-то даже к ближе к православию его подтолкнул опыт, один из последних его опытов на этом пути, дзенского монастыря где-то в Америке, который, по-моему, возглавляла женщина. Что он потом писал об этом монастыре? Ну, восточная мистика, как мы знаем, бывает очень разная, бывает связанная с наркотиками и так далее. Он писал, что в этом женском монастыре господствовало трезвение — то, что он потом узнал в православии как добродетель трезвения. И ему это как-то помогло даже поставить мозги на место и потом продолжить свои поиски, которые привели его в православие. И он потом для себя пытался сформулировать: а чего же там недоставало? Почему же я там не остался? И он сказал: «Там не было только Христа». То есть как бы все, что предлагает православная аскетика, в таком вот обобщающем смысле, там действительно было, но не было Христа. Я бы это еще так сформулировал, если перевести имя «Христос» в некое понятие, то там нет любви.
Константин Мацан:
— Ну вот фраза «нет любви», она очень по-разному может быть истолкована. Но не в том же смысле, что все злые там были.
Илья Вевюрко:
— Да, конечно, не в том смысле. Не в этом смысле.
Константин Мацан:
— А вот в каком? Любви как личного персонального отношения к кому-то?
Илья Вевюрко:
— Любовь как желание другому быть. В буддизме ты должен желать другому не быть. И это совершенно осознанная альтернатива: зачем желать другому страдать все время? В этом проявляется сострадание буддийское, милосердие, чтобы желать другому не быть, так же, как и самому себе. И здесь мы сами должны себе задать вопрос: а чего мы хотим, когда хотим — ну, вот эта очень христианская советская песня, религиозный потенциал, который то ли не был осознан, то ли был, и на него закрывали глаза, но она звучит совершенно еретически с точки зрения советского материализма: «Пусть всегда будет небо, пусть всегда будет солнце, пусть всегда...» Ну ладно, небо и солнце — еще ладно, там миллиарды лет. Ребенок не понимает. «Пусть всегда будет мама, пусть всегда буду я» — но это уже ересь совершенно откровенная. Тем не менее, устами младенца дозволялось такое говорить. Вот зачем тебе, чтобы всегда была мама, ну и, соответственно, ты? Это можно понять только в христианстве на самом деле. Потому что эгоистически это описать: хочу в раю наслаждаться положенными мне наградами за то, что я был здесь очень хорошим? Но мы все понимаем, что это в лучшем случае мусульманский рай. А в худшем случае какая-то глупость, потому что мы и хорошими-то не можем быть по своей воле. А вот это вот то, что мы назвали раньше: принцип сохранения ипостаси.
Константин Мацан:
— Раньше — это в прошлой программе, когда мы говорили вчера с Ильей Сергеевичем про православное христианство и ислам. Сейчас не будем пересказывать программу, я всех наших слушателей адресую к сайту https://radiovera.ru/, где эту программу можно переслушать. Мы вернемся к этому разговору после небольшой паузы. У нас сегодня в гостях Илья Сергеевич Вевюрко, кандидат философских наук. Дорогие друзья, не переключайтесь.
Константин Мацан:
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона Константин Мацан. Мы сегодня, напомню, говорим о православном христианстве и буддизме и индуизме, как бы сопоставляем православное христианство с миром Востока. И проводником в эту проблематику для нас выступает Илья Сергеевич Вевюрко, доцент философского факультета Московского государственного университета имени Ломоносова, доцент православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат философских наук. И мы продолжаем наш разговор, так немного двигаясь через восточные леса. Я бы вот о чем хотел вас спросить. Сегодня очень популярно вообще слово «карма». Что такое карма? В строгом смысле слова на самом деле.
Илья Вевюрко:
— Карма буквально означает «действие» на санскрите. И это такое всеобъемлющее понятие о действии, которое включает в себя как само действие, так и действие действия — то есть последствия, которые оно вызывает. И она очень похожа на самом деле на древнегреческое понятие о судьбе, но только с той разницей, что судьба главным образом через поколение транслирует свое, скажем так, механическое причинно-следственное вот это действие, эту сцепку, безжалостную абсолютно, которая не только наказывает потомков за грехи предков, но и заставляет их совершать новые грехи из-за грехов предков и потом за них опять наказывает. То есть, в отличие от богов, которые могут быть капризны, но могут и сжалиться, судьба безжалостна абсолютно в Древней Греции. Но тем она и завораживает. И вот карма в Индии — это похожий механизм, но только она главным образом настигает тебя в твоей же будущей жизни. На потомках тоже отражается то, что делают предки. Недаром есть учение о Кали-юге — вот последнем большом временном периоде, в котором мы и находимся, согласно индийским учениям. И поэтому, кстати, никакой упадок религии не смутит индуиста правоверного, потому что он и должен происходить в текущий период. Жертвоприношения должны разрушаться и все вот эти кастовые, весь кастовый строй — это все ведет к гибели мира в мировом пожаре в конечном итоге. Потом он выйдет из этого пожара обновленный. И вот в рамках этого огромного цикла, который называется днем Брахмана в ведической традиции, или точнее, в традиции Упанишад, человека настигают его деяния или в интерпретации буддизма — его желания. Вот здесь есть нюанс, что йогическая аскетика тоже делает акцент на желаниях. Но все-таки в классическом индуизме тебя настигает именно деяние. Так же, как и в греческой сюжетике. Да, мы не столько задаемся вопросом о мотивах, они уже в трагедиях начинают выходить на первый план, сколько сами по себе деяния, даже ошибочные, даже случайные, влекут за собой необходимые следствия. Буддизм же это переосмысляет. В буддизме концепция кармы очень похожа внешне — то есть ты тоже можешь переродиться. Как мне очень понравилось в каком-то тексте, кто угрызает своих ближних, так, по мелочи, им все время доставляет неприятности или ругается с ними, может переродиться в кусающихся существ, в одно из кусающихся существ. Но это происходит все-таки не сообразно тому, что ты делал, а больше сообразно тому, чего ты хотел.
Константин Мацан:
— А вот по вашим наблюдениям не получается ли так, что когда человек, например, глубоко не погруженный в учение индуизма или буддизма, а вот так поверхностно, скорее, из популярных каких-то источников слышащий про перерождение, про переселение душ воспринимает это как некую положительную перспективу, он просто, собственно, грешит против содержания этого учения в самом, допустим, буддизме или индуизме, где перерождение — это некое, ты обречен на него. Из него нужно было бы выскочить, выйти. А это вовсе не позитивная перспектива — вечно менять тела.
Илья Вевюрко:
— Ну, в принципе, да. В принципе, да. Но, с другой стороны, заметьте, что жизнелюбивый человек, который еще не устал от жизни и который не то что в мужчину готов переродиться, но даже и в жеребца не против, для него это очень хорошая перспектива, что можно пожить еще и еще. И тебе вот это небо или карма дает второй, третий, четвертый шанс.
Константин Мацан:
— Вот это разговор даже для меня, в общем-то, не отвлеченный. Буквально недавно я был на одной конференции, где выступал спикер из Индии, который выступил таким, если угодно, апологетом учения о перевоплощении, причем с сугубо прагматических позиций. Он сказал, что монотеистические веры в одну жизнь, а потом загробное воздаяние... Хотя даже, может быть, про загробное воздаяние, это я уже от себя додумываю. Но мысль у него была такая, что, если ты живешь один раз, то это тебя побуждает к потребительству, потому что мы один раз живем — ешь, пей, веселись. И даже это не про какую-то испорченность, а про то, что а зачем строить на века, если я все равно скоро умру? А вот именно идея перевоплощения, она побуждает в чисто даже экономическом плане, социальном плане планировать на 100, на 200 лет вперед, на 500, потому что я в этом мире буду снова и снова жить, поэтому это и экологическая ответственность, и так далее, и так далее, и так далее.
Илья Вевюрко:
— Он немножко слукавил.
Константин Мацан:
— Как в вас это отзывается? Вот давайте. Почему слукавил?
Илья Вевюрко:
— Да, он немножко слукавил, но частично он прав. Я начну с конца. Нет, ну мало, вернее, в мире столь неэкологичных стран, как, например, Индия современная. А если взять, скажем, более экологичную Японию, то это все-таки связано, если уж говорить о религии, то скорее с синтоизмом, с тем, что это земля богов, нежели с буддизмом как таковым. Потому что карма, она, в принципе, не позволяет тебе заботиться о своем будущем в другой жизни, кроме как религиозным способом. Ты не можешь выстроить дом, в котором ты переродишься через 200 лет. Ты все равно переродишься не там. И ты не можешь очистить реку, которой ты будешь пользоваться, когда переродишься через 200 лет, потому что много миров на самом деле, много уровней миров. А самое главное, что вот эти периоды мировые, они будут течь как текут. И ты не в силах их изменить. Это очень хорошо показано в Бхагавадгите, например, одном из ключевых мистических текстов индуизма. А вот в чем он прав, так это в том, и один мой друг тоже с религиоведения это подтверждал, когда ездил по Юго-Восточной Азии, потом сравнивал настроения там и здесь, что их значительно меньше удручает неспособность купить машину, например. Он прав в том, что потребительство западного мира, во многом ставшее, кстати, источником этих экологических проблем по всему земному шару — это не что иное, как выродившийся христианский принцип одной жизни, утративший свое аскетическое содержание и перешедший полностью в земной план. В этом смысле Востоку действительно есть что предъявить христианской цивилизации, но только именно в ее постхристианской форме.
Константин Мацан:
— А есть ли какие-то для вас убедительные философские или богословские, или какие-то еще психологические, исторические аргументы против идеи перевоплощения? Вот почему христианин не может с ней согласиться?
Илья Вевюрко:
— Ну, я сначала начну с аргументов за идею перевоплощения, если вы не против.
Константин Мацан:
— Так. Хорошо.
Илья Вевюрко:
— На самом деле, эта идея позволяет нам осознать, насколько высоко наше богословие, в том числе в своей непостижимости. То есть какие-то вещи мы легко решаем сплеча, просто потому что мы знаем, что сказано в догматике. Но в догматике это сказано ведь не для того, чтобы мы легко решали сплеча какие-то вещи, а для того, чтобы мы в благоговении замирали перед догматикой и смотрели на нее, в том числе и со страхом и трепетом. Например, если спросить о судьбе нерожденных детей. Допустим, мы даже не говорим об их вечной участи. Но зачем Бог позволил им прийти в бытие, ведь без Него ни одна птичка не упадет? Если они здесь оказались абсолютно не нужны. И за что, собственно, они отвечают на Страшном суде? Сказать, что они все войдут в рай — хорошо, допустим, вот такой самый оптимистичный сценарий. А почему тогда мы все не убиты в зародыше, чтобы всем войти в рай? Ведь как было бы хорошо, с другой стороны: дать родиться только Христу, чтобы Он искупил все человечество Своими муками, а всех остальных убить в зародыше. Я уж не говорю о всяких маньяках и так далее, которым тоже было бы гораздо лучше быть убитыми в зародыше. Сам Господь говорит: лучше бы не родился человек такой. А если они не идут в рай, они не идут ни в муку, ни в блаженство, как говорит Григорий Богослов, то получается, что они не были испытаны, значит, их шанс не был им дан. Где здесь справедливость? Ну а если они идут в ад там в каком-то виде, таком уже более жестком, менее жестком, то опять-таки встают все те же самые вопросы. Дело не в том, работает ли юридически природный грех или не работает, а дело в том, что им не дали никакого шанса на нечто иное. Где же справедливость, из-за которой, собственно, и работает первородный грех в том числе? Да, там же Божественную справедливость надо удовлетворить. Где же она здесь удовлетворяется? И так далее. Эти вопросы, которые, как сказали бы мусульмане, если тебе приходят в голову такие вопросы, они от шайтана, вот они, конечно, приходят в голову, если мы пытаемся своим умом что-то такое разрешить. И мне кажется, что правильный ответ здесь — это только непостижимость. То есть то, что было сказано Антонию Великому: «Антоний себе внимай, а это все судьбы Божьи». И, конечно, подразумевается, что это судьбы Божьи глубоко индивидуальные. А не просто одним махом всю шахматную доску смахнуть. И тебе не полезно знать их. То есть, если даже великому Антонию, испытанному в пустыни, не полезно было знать эти судьбы, то тем более нам. Но когда-то мы их узнаем и поразимся Божественной премудрости, милосердию и всему прочему. Вот размышления над такими простыми решениями, как карма, они помогают мне, как христианину, осознать глубину этих Божественных судеб и ужаснуться ей. Ужаснуться не как ужасаются несправедливости, а как ужасаются непостижимому. Потому что признать Бога несправедливым или губящим Своих существ просто так, по произволу, я никогда не соглашусь вместе с авторами Послания Восточных Патриархов, которые даже анафематствуют это мнение, что Бог желает кому-то погибели, и объявляют носителя этого мнения хуже неверных. Ну то есть хуже тех же индуистов в том числе. А в то же время карма, она как бы все раскладывает по полочкам. То есть вот даже неродившийся младенец, он пострадал какой-то маленький срок за какие-то свои грехи, но дальше он родится опять и, может быть, проживет долгую жизнь. А может быть, родится животным, если он недостаточно очистился. И так далее. Что нас здесь смущает, христиан, прежде всего? Нетождественность личности. Личность не сохраняет свое тождество во всех этих перерождениях. Да, есть отдельные люди, которые говорят, что они помнят свои прежние перерождения. Примем это на веру, допустим...
Константин Мацан:
— То есть в неких в потенциальных перерождениях я буду не я.
Илья Вевюрко:
— Да.
Константин Мацан:
— То есть я даже не имею возможности сказать, что я буду перерождаться.
Илья Вевюрко:
— Конечно.
Константин Мацан:
— Кто-то другой. А меня вот как меня, каким я себя сейчас знаю, там не предполагается.
Илья Вевюрко:
— Это парадокс, что карма еще юридичнее оказывается, чем самая юридичная из христианских теорий. Что, кстати, не позволяет христианству так уж гордиться своей юридической логикой, есть она и у других. Ты получаешь воздаяние, потому что ты как бы тот же сгусток причин. Но совершенно неважно при этом, чтобы ты был той же личностью с точки зрения самосознания. Суду виднее, кто в чем виноват и кого за что наказать. И те индуистские, буддийские аскеты и мистики, которые говорят, что они уже помнят свои перерождения, нельзя забывать, что они же их помнят, как бы глядя со стороны, потому что на самом деле они уже стремятся переродиться в богов или дальше там в будд и постепенно выйти из всего этого круга. То есть тождество личности здесь не сохраняется. Ну, нельзя сказать, что весь индуизм такой, там есть двайта, вот эта двойственная традиция, где конечная цель — это предстоять Создателю и никогда полностью с ним не растворяться. Здесь все оказывается несколько сложнее. Но о всей сложности традиции мы сейчас все равно не успеем, конечно, поговорить, поэтому мы говорим о том пока что, а почему эти традиции модны на Западе вот среди наших современников, соотечественников и так далее. А в нашей культуре как раз модна именно эта альтернативная версия, что личность не сохраняется. И здесь учение о сансаре, как это называется в буддизме, вот об этом круге перерождений, оно, с одной стороны, не дает полностью отрешиться от этической ответственности, а с другой стороны, утешает человека тем, что он каждый раз оказывается другим. И в конечном итоге вообще выходит.
Константин Мацан:
— Илья Сергеевич Вевюрко, доцент философского факультета МГУ имени Ломоносова, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». А вот как вам кажется, нам, европейцам, вообще, удается ли помыслить, каково это, растворение личности? Я спрашиваю, потому что мне иногда кажется, что невозможно, как бы мы ни старались, вот если мы пытаемся на себя, если я пытаюсь на себя примерить, каково это — быть правоверным буддистом и желать не быть — и я не могу этого сделать. То ли слишком сильна привычка, то ли это, в принципе, нужно кем-то другим родиться. Ну, потому что это самопротиворечиво — сказать, что меня нет. А кто говорит тогда, что меня нет? Что такое меня, которого нет? То есть вот не оказываемся мы просто в некой патовой ситуации, пытаясь влезть в кафтан, который, вообще там непонятно, как в нем быть.
Илья Вевюрко:
— Я бы здесь, кстати, не акцентировал именно цивилизационные различия. Потому что, с одной стороны, природа человека едина все-таки, и для нас это даже догматический факт. А с другой стороны, ведь мы и на Западе знаем такие учения. Допустим, у Цицерона есть знаменитый трактат — в составе сейчас я забыл какого из его произведений, который называется «Сон Сципиона», где пересказывается сон римского героя Сципиона, и описывается такой, в общем-то, римский рай, очень нам понятный — что на небесах он встречает своего отца, по-моему, даже деда и всех доблестных римлян, которые отдали жизнь за свое государство. Именно такие люди оказываются на небесах. Причем гораздо важнее пожертвовать собой, по крайней мере, положить на алтарь отечества все свои усилия, чем прославиться на земле. Потому что его очень разочаровывает, когда он видит, как выглядит Рим с неба, он оказывается далеко не таким большим, как он себе его представлял. Но оказывается, что добродетель награждается не по масштабам государства, а по масштабам самопожертвования. Эта традиция, в общем-то, можно сказать, что и в христианское государственное служение перешла. Она чем-то рыцарственным отзывается для нас, она нам, в общем, понятна. Мы ассоциируем ее в то же время со стоицизмом. Да и, в общем-то, она понятна и какому-нибудь японцу, приходящему на могилу там своего отца, который когда-то в перспективе станет Буддой, но сейчас для него важнее, что он может с ним пообщаться вот сейчас непосредственно во время панихиды, допустим, во время посещения кладбища. В то же время, если мы попытаемся представить себе, как выглядит посмертие у чрезвычайно почитавшегося Цицероном Платона, то окажется, что вот этот субъект, который ездит в колеснице за Богом, а потом эта колесница терпит крушение, и он попадает в этот мир, он же, в общем-то, не является, строго говоря, той или иной личностью. И очень загадочно, что он вообще представляет собой как личность. Хотя вот здесь мы его знали как Сократа. Плотин, как известно, стыдился своего пребывания в теле, своей телесности, потому что он упал с неба. Но был ли он на небе Плотином? Или он именно в этом своем телесном характере был Плотином? И то же самое, это продолжается и у Оригена, где в конечном итоге все люди на небе, очистившиеся от греха, оказываются, я извиняюсь, шарами, шаровидными телами. И встает вопрос, насколько они сохраняют свои индивидуальные характеристики. Здесь, поскольку традиция Оригена сохранилась в каком-то сбивчивом виде, это связано то ли с его собственным развитием, то ли с тем, как его пересказывали — нам до конца непонятно. Потому что иногда говорится о том, что мы воскреснем в неких своих духовных обликах, иногда говорится о том, что вообще бесконечное количество жизней может быть, когда мы колеблемся то к Богу, то от Бога. И у нас вот в этом пребывании максимально близко к Богу, строго говоря, нет индивидуальных личностных характеристик. И современник Оригена, Плотин опять, если его вспоминать, говорит о том, что всякая душа — это очень у него такой, можно сказать, индийский момент, — всякая душа должна осознать, что она сотворила это небо и эту землю и населила их существами. То есть он риторически в одной из своих эннеад соединяет индивидуальную душу с мировой душой. Но это же не просто риторика, это определенный уровень рассмотрения, который прямо приближает нас к некоторым изводам буддизма и к некоторым моментам индуизма. Поэтому здесь дело, наверное, не в том, что мы европейцы, а именно в том, что мы христиане. Именно христианство учит нас, и причем не столько через нас самих, сколько через Христа, смотреть на человеческое лицо как на что-то нерастворимое.
Константин Мацан:
— Справедливо ли говорить, что индуизм и буддизм не постулируют идеи веры в личного Бога, в Бога Личность? И если да, то есть ли аргументы, скажем так, в пользу, если угодно, привлекательности идеи Бога Личности?
Илья Вевюрко:
— О буддизме это точно говорить справедливо. А вот с индуизмом сложнее. Индуизм постулирует в каком-то смысле личностного Бога Творца, особенно то, что традиция, которая называется Ишвара-вада — то есть вера как раз в личностного Бога. Но этот личностный Бог, как ни парадоксально, ближе к Аллаху. Почему я говорю: парадоксально? Потому что сам ислам ужаснется от такого сопоставления, мусульмане, с самыми откровенными язычниками. Но в иудаизме же очень сильна монотеистическая традиция. Просто она является традицией как бы для мистиков, для посвященных. В одном месте Упанишад даже прямо сказано, что как человеку не нравится, когда у него похищают овцу, так и вот этим низшим богам не нравится, когда у них похищают людей, поэтому они не хотят, чтобы люди осознали свою духовную природу и то, что все боги на самом деле аватары единого Бога. И вот в мистических традициях, которые возвышаются до этого единого Бога, он личностен. Но это личность — именно личность Абсолюта, который живет, существует — это как раз в исламе до конца не проводится, — в жесткой связке с миром. Потому что, строго говоря, кроме как творить мир и опять его поглощать, — извините за то, что это прозвучит несколько сниженно по отношению к божеству, — но ему нечем просто больше заниматься. Может быть, мусульманское богословие от этого спасает как раз учение о Коране как предвечном слове. Хотя Коран тоже, строго говоря, относится к миру, как и Тора.
Константин Мацан:
— Ну то есть, получается, вернее так, справедливо ли сказать, что в индуистской перспективе этот единый Бог, личность, субъект, абсолют, если ему больше нечего делать, кроме как творить мир и поглощать его, ему, в общем, не очень есть дело до человека?
Илья Вевюрко:
— Конечно, до индивидуального человека ему нет дела. В конечном итоге он все поглощает в себе, все содержит в себе, все изводит из себя. И есть такая красивая индийская притча про то, как Бог осознал себя единым и одним, одиноким. И он сотворил себе девушку. И поскольку она — а она олицетворяет не что иное как целый мир, поскольку она вторична по отношению к нему, то не он прилепится к жене своей, да, а она стремится сразу же к нему, устремляется, как весь мир устремляется к Творцу. Кстати, у Аристотеля есть эта идея, что мир возникает, именно устремляясь к Богу как к предмету любви. Но, в отличие от Аристотеля, индийский миф постулирует, что она сразу же падает в онтологическую пропасть, разверзшуюся между Абсолютом и любым, даже самым совершенным относительным бытием. Он грустно смотрит на ее падение. И что дальше? Он создает новую. Это и есть судьба мира.
Константин Мацан:
— Я слышал тоже в одном интервью, выступлении современного философа идею, мысль, слова о том, что как еще можно схватить разницу принципиальную между христианством и, в частности, буддизмом. Христианство — религия спасения. А буддизм — религия самоспасения, где предполагается, что человек спасает сам себя. А в христианстве предполагается, что это милость Божия. Если это так, то почему спасение может быть, может оказаться предпочтительным, более предпочтительным, чем самоспасение?
Илья Вевюрко:
— У меня только один ответ — это опять-таки любовь. Если нет любви, желать, чтобы нас спасли от мучений, от опять-таки поглощенности самими собой и боли, которую мы в связи с этим испытываем — в конечном итоге это просто эгоизм, это потребительство и, если сказать максимально мягко, это инфантилизм. Причем ребенок, он сам не осознает, что, с одной стороны, он глубоко эгоистичен. Вот то действие первородного греха, которое описывает Августин, когда безжалостно говорит о своем собственном детстве. И в то же время он бескорыстно любит своих родителей — то, что не всем удается сохранить на всю жизнь, но то, что у всех изначально есть, то есть в нем есть и некий опыт безгрешности, который человеку дается с самого начала. И где-то у святого Иоанна Златоуста, который во многом и говорил для детей — для людей с детским сознанием, и сам, наверное, его сохранил и говорил в этом состоянии поразительные вещи. Он же где-то говорит, что если Христос в аду, то я туда же. То есть на самом деле именно любовь избавляет нас от самих себя, потому что размыкает тот ад, которым мы сами являемся. И тогда уже всякая прочая боль не важна для настоящих христианских подвижников. И именно поэтому самоспасение оказывается тем, что для нас недостаточно. То есть дело не только в том, что оно невозможно и что мы говорим: «Вы все равно будете в аду, вас Бог накажет». Я вполне готов допустить, что, скажем, какие-то буддийские подвижники настолько очищают себя от страстей, что, в сущности, их вот это положение перед закрытой дверью, как бы оно и ограничивает их положение вне на Страшном суде, потому что они хотели себе помочь, и они имели такую возможность. Бог независтлив. Да, хотели очиститься от страстей сами и, может быть, во многом от них очистились. Это именно нам, христианам, не дается, потому что у нас другая цель и другой смысл. А им, может быть, и дается во многом. Но вот эта последняя закрытая дверь, за ней-то вся суть для нас.
Константин Мацан:
— Ну что же, спасибо огромное. Я в конце нашего разговора хочу вспомнить один эпизод из программы «Не верю» на Спасе, которую я вел. Там беседовал священник с атеистом, и атеист спросил священника: «Ну вот куда вы денете всех остальных верующих представителей всех остальных религий? Если вы так настаиваете на том, что только в православном христианстве истина, куда же вы денете остальных?» На что священник, как мне кажется, ответил очень точно. Он сказал: «Слава Богу, девать их куда-то буду не я. Это будет делать Господь по Своей милости». Спасибо огромное. Илья Сергеевич Вевюрко, доцент философского факультета Московского государственного университета имени Ломоносова, доцент православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат философских наук, был сегодня с нами в программе «Светлый вечер». У микрофона был Константин Мацан. Дорогие друзья, завтра мы продолжим разговор, который всю неделю ведем в часе «Светлого вечера» с восьми до девяти — о православном христианстве в сопоставлении с другими религиозными традициями. Оставайтесь с нами. До новых встреч. До свидания.
Илья Вевюрко:
— До свидания.
Все выпуски программы Светлый вечер
Второе послание к Фессалоникийцам святого апостола Павла

Апостол Павел. Худ.: Джованни Франческо Барбьери
2 Сол., 274 зач. I, 10 - II, 2

Комментирует священник Стефан Домусчи.
Здравствуйте, дорогие радиослушатели! С вами доцент МДА, священник Стефан Домусчи. Может ли человек быть достоин Бога? Ответ на этот вопрос звучит в отрывке из 1-й и 2-й глав 2-го послания апостола Павла к Фесалоникийцам, который читается сегодня в храмах во время богослужения. Давайте его послушаем.
Глава 1.
10 когда Он приидет прославиться во святых Своих и явиться дивным в день оный во всех веровавших, так как вы поверили нашему свидетельству.
11 Для сего и молимся всегда за вас, чтобы Бог наш соделал вас достойными звания и совершил всякое благоволение благости и дело веры в силе,
12 да прославится имя Господа нашего Иисуса Христа в вас, и вы в Нем, по благодати Бога нашего и Господа Иисуса Христа.
Глава 2.
1 Молим вас, братия, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании к Нему,
2 не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного, будто уже наступает день Христов.
Разговоры о достоинстве человеческой личности звучат в нашей речи довольно часто, хотя мы далеко не всегда это замечаем. Задумывается человек о том, что зарплата, которую он получает, не соответствует тому, сколько он трудится, и у него возникает мысль: «я достоин большего». Не нравится кому-нибудь дом, в котором он живёт, и он думает: «я достоин лучшего». И так со всем, вплоть до людей, с которыми мы соприкасаемся. Если мы присмотримся к своей жизни, мы увидим, что в нашем сознании всё время работают весы, с помощью которых мы взвешиваем всё, с чем сталкиваемся, всё, что входит в нашу жизнь. Но кто нам сказал, чего мы на самом деле достойны? Какими критериями мы пользуемся, чтобы это определить? Я понимаю, когда христиане говорят, что человек достоин чего-то высокого: они хотя бы верят, что он сотворён по образу Бога, а значит, стремится соответствовать не просто высокому, но высочайшему статусу. Однако, когда говорят, что человек появился в мире случайно и представляет собой чуть ли не особо адаптированную и мозговитую обезьяну, совершенно непонятно, чего он достоин. Жизни в саванне под деревом? Средневекового замка в горах или домика на 6 сотках? Каковы критерии? Поведение? Усилия? Кто может посчитать, как соотносятся ценности подвига и подвижничества? Кто каким наградам соответствует? В мире случайностей всё относительно.
В отрывке, который мы сегодня услышали, апостол Павел тоже говорит о достоинстве. Как человек верующий, он, конечно, говорит о христианском достоинстве учеников, то есть об их соответствии Христу. Именно Христос, Господь и Богочеловек, оказывается для верующего критерием достойной человеческой жизни. При этом апостол выражается удивительным образом. Он говорит, что Спаситель придёт прославиться во святых и явится дивным во всех уверовавших в Него. И здесь важно обратить внимание, что речь идёт не просто о прославлении святыми и верующими Того, Кто явился перед ними в виде какого-то объекта поклонения. Апостол пишет, что Господь прославится во святых и явится во всех уверовавших. Они в свою меру жили, как Христос, и во втором пришествии Он будет в них, их жизнь будет жизнью вместе с Ним и в Нём. Но разве может любой человек соответствовать Христу и быть достойным Бога? Думаю, ответ очевиден: нет. Сам человек никогда Богу соответствовать не может. Но Павел и не пишет об этом. Он говорит, что молится за фессалоникийцев, как и за всех верующих, конечно, чтобы Бог соделал их достойными, то есть соответствующими их призванию. Не они стали достойны, а Он соделал достойными их и, по выражению апостола, «совершил», то есть, говоря современным языком, «довел до совершенства» их благое и свободное стремление к добру и дело их веры, чтобы в итоге все исполнились славой и благодатью во Христе Иисусе. Что же во всей этой истории имеет отношение к современному верующему? На первый взгляд может показаться, что практически ничего, так далеки мы по своим ощущениям от апостола Павла и фессалоникийской общины. Но на самом деле всё, потому что, несмотря на без малого 2000 лет, которые нас разделяют, мы в той же Церкви, мы причастны тому же Господу Иисусу Христу и также надеемся, что Он соделает нас достойными нашего христианского призвания.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Псалом 56. Богослужебные чтения
Могут ли в жизни беда и хвала идти рука об руку? Кажется, что вроде бы как нет. Однако 56-й псалом Давида, который читается сегодня в храмах за богослужением, именно о том, что в жизни верного Богу человека — такой неожиданный «дуэт» совершенно возможен.
Псалом 56.
1 Начальнику хора. Не погуби. Писание Давида, когда он убежал от Саула в пещеру.
2 Помилуй меня, Боже, помилуй меня, ибо на Тебя уповает душа моя, и в тени́ крыл Твоих я укроюсь, доколе не пройдут беды.
3 Воззову к Богу Всевышнему, Богу, благодетельствующему мне;
4 Он пошлтё с небес и спасёт меня; посрамит ищущего поглотить меня; пошлёт Бог милость Свою и истину Свою.
5 Душа моя среди львов; я лежу среди дышущих пламенем, среди сынов человеческих, у которых зубы — копья и стрелы, и у которых язык — острый меч.
6 Будь превознесён выше небес, Боже, и над всею землею да будет слава Твоя!
7 Приготовили сеть ногам моим; душа моя поникла; выкопали предо мною яму, и сами упали в неё.
8 Готово сердце моё, Боже, готово сердце моё: буду петь и славить.
9 Воспрянь, слава моя, воспрянь, псалтирь и гусли! Я встану рано.
10 Буду славить Тебя, Господи, между народами; буду воспевать Тебя среди племён,
11 ибо до небес велика милость Твоя и до облаков истина Твоя.
12 Будь превознесён выше небес, Боже, и над всею землёю да будет слава Твоя!
Для начала вспомним контекст прозвучавшего псалма. Царь Саул ищет Давида, чтобы его убить. За царём — власть и отборное войско. У Давида тоже есть люди, но их жизнь проходит в бегстве, среди пустынных гор и временных убежищ. Пещера даёт им укрытие. И однажды именно в эту пещеру входит Саул. Теперь жизнь преследователя оказывается в руках преследуемого. Давиду предстоит решить: или убить Саула, и тем самым избавить себя от угрозы собственной жизни — или же великодушно даровать ему жизнь с надеждой, что Саул образумится и перестанет видеть в Давиде исключительно соперника, врага — каковым Давид, конечно же, не был. Давид решается на совершенно безумный с точки зрения житейской логики поступок: он... отрезает часть одежды Саула, чтобы тем самым показать ему, насколько он был близок, и... не трогает его, тем самым упуская уникальный шанс расквитаться с обидчиком.
Почему Давид так поступает? Он абсолютно, целиком доверяет Богу свою жизнь и все её обстоятельства — и учится, как бы сегодня сказали, «несимметричным ответам». Вместо мести — прощение, вместо обиды — великодушие. Оставляя в живых Саула, Давид тем самым его отдаёт на суд Божий — не дерзая самому становиться судьёй.
Что в итоге получает Давид? Это очень точно отражено в словах псалма: «готово сердце моё, Боже, готово сердце моё!» Что это означает? Великодушный поступок изымает Давида из привычной житейской повседневности; он словно бы «приподнимает» его от земли, от склок и наветов, от погони и преследования — словно бы он теперь смотрит на всё это с высоты, и перестаёт быть внутри человеческого мельтешения. Так же, как совершенно меняется восприятие окружающего мира, когда мы поднимаемся ввысь на самолёте, и мы понимаем, что нас там, на земле, теперь уже нет — мы в полёте, и можем спокойно наблюдать за происходящим внизу, словно за какой-то детской игрой, — так и Давид, уподобляясь Богу в милости, обретает возможность с распахнутым верой навстречу Господу сердцем быть внутренне свободным от обиды, злобы, гнева — всего того, чем одержим его противник.
Вот так и получается, что беда и хвала Богу в истории Давида оказались не просто переплетены воедино — но и действительно «шествуют неразлучной парой»! Так что, когда и в нашей жизни начинают сгущаться тучи, — самое время снова и снова читать 56-й псалом Давида и учиться у него, как саму безнадёжность можно переплавить верой в очень мощный и позитивный актив!
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Николай Бердяев «Я и мир объектов»
В этом выпуске программы «Истоки» Константин Мацан и Максим Печенкин размышляли над смыслами философско-богословского труда выдающегося русского философа Николая Александровича Бердяева «Я и мир объектов. Опыт философии одиночества и общения», в котором автор рассматривает взаимодействие как бы двух миров: мира субъектов, связанного со свободой, духом и личностью, и мира объектов, т.е. мира вещей.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Все выпуски программы Истоки
- Николай Бердяев «Я и мир объектов»
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»











