«Образ Ольги Ильинской». Ирина Мелентьева

У нас в студии была кандидат филологических наук, доцент историко-филологического факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета Ирина Мелентьева.

Разговор шел об образе Ольге Ильинской из романа Ивана Александровича Гончарова «Обломов», в частности, в чем автор видит её духовную красоту и каким образом она раскрывается. Также мы размышляли, какие два типа женской красоты выделяет Гончаров, для чего он их противопоставляет, и почему данный роман не теряет своей актуальности и в настоящее время.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных образам женщин в русской литературе.

Первая беседа с Ириной Мелентьевой была посвящена образу Наташи Ростовой (эфир 15.06.2026)

Вторая беседа с Татьяной Касаткиной была посвящена образу Сонечки Мармеладовой (эфир 16.06.2026)

Ведущая: Алла Митрофанова

---

Алла Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, дорогие друзья, здравствуйте, я Алла Митрофанова. И мы продолжаем в нашем временном сегменте с 20 до 21 часа цикл бесед, посвященных замечательным женским образам в классической русской литературе. И сегодня у нас очередь дошла до разговора о романе «Обломов» Ивана Гончарова и, собственно, в фокусе внимания там чудесный образ Ольги Ильинской, фамилия которой однозначно указывает на то, что раз она Ильинская, значит она Ильи. Чья она? Чья она? Чьих будете, Ильи? Да. Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат филологических наук. В нашей студии гости, делающие нас счастливыми просто фактом своего пребывания здесь. А уж тем более поговорить на такие темы. Ирина Евгеньевна, спасибо вам большое.

Ирина Мелентьева

— Спасибо, что зовёте. Опять рада прийти сюда. И зовите ещё.

Алла Митрофанова

— Да с радостью. У нас с вами Кити Щербацкая ещё впереди намечена, да. Значит, Ольга Ильинская. Собственно, давайте напомним. Мы с вами в прошлый раз говорили про Наташу Ростову. Это вот, что называется, архетип, который, мне кажется, у большинства из нас перед глазами. Ольга Ильинская требует, наверное, более внимательного напоминания, более детального, скажем, напоминания, кто она, про что она, потому что неоднократно сталкивалась с тем, роман «Обломов» люди читают по диагонали.

Ирина Мелентьева

— Особенно первую часть. И только про Обломова. Потому что спрашивают про Обломова в основном. Это же вроде бы финал типа лишнего человека якобы, якобы. На самом деле тоже не финал.

Алла Митрофанова

— Это советский подход. Абсолютно. Знаете, студенты же до сих пор, сейчас 2026 год, они приходят, и как бы я ни пыталась их за год чуть-чуть хотя бы перестроить, повернуть, расширить, сбить с этих рельсов, сказать: ребята, вам не обязательно ехать по Белинским и советскими литературоведами проложенной дороге, вы можете выбрать свой собственный путь и свои собственные критерии оценки. Они всё равно: маленькие люди, лишние люди, там кто-то у них ещё вот это всё. И я говорю: вы понимаете, в чём опасность вот этих вот формулировок, когда вы клишированно выражаетесь, это очень удобно, и в советское время это как раз практиковалось, насколько понимаю, очень удобно упаковать в эти слова характер персонажа. И не читать сам текст,, не разбираться, какая там глубина. То есть запомнить, как правильно будет ответить на вопрос, чтобы если там учитель в школе спросит, и всё, и снять с вот эту работу по медленному чтению и по погружению во всю вот эту авторскую глубину. И, по сути это, же подмена себя.

Ирина Мелентьева

— Да, а главное, что люди только в какой-то момент, когда всё-таки их удастся раскрутить, не каждого, на чтение, они говорят: ого, да как интересно-то, да совсем не то, что говорят. Или, например, читала там в 15 лет, а вот мне там условно 20, вижу нечто другое, на другие вещи обращаю внимание. Вот это перечитывание, оно просто необходимо, может быть, даже как прослеживание своей собственной эволюции. Что понимал, что не понимал, что видел, что не видел, на что обращал внимание, на что не обращал внимания. Вот, потому как в 14 лет, ну что, любовь, да, любовная тема только видна, а вот какие-то такие рассуждения вообще о жизни, они проглатываются как общие слова.

Алла Митрофанова

— Абсолютно точно. А между прочим, чем меня сразил как раз при взрослом прочтении роман «Обломов», ведь это 1859 год, когда он выходит. 1859 год. Первое исследование, посвящённое душе ребёнка, ну, то есть детская психология, по сути, да, это, дай бог памяти, по-моему, начало 1880-х годов. А Гончаров в 1859-м уже, он же прямо вот внутри сна Обломова, он там рефреном у него звучит фраза: «Задумывался ли кто-нибудь когда-нибудь из взрослых, как их образ жизни, их образ мышления, их поведение влияет на формирование вот этой самой детской души?» Почему никто никогда не задается вопросом, как взрослые вот этого прекрасного мальчика делают... уродуют, по сути. И как это происходит? Ведь он поступательно там описывает сначала те задачи, которые в жизни перед Обломовым стоят, и которые он решить не может. Ответить на письмо старосты, расплатиться с зеленщиком, с мясником, с кем-то еще, переехать из одной квартиры в другую, найти себе жилье. То есть он не может там жилищный вопрос решить, финансовый вопрос не может решить, даже письмо написать не может. Откуда это что берется? И вот дальше сон Обломова, такая склейка монтажная прямая, да, и Гончаров прям пошагово, в той же последовательности объясняет, как жили его родители, становится видно, что вот оно то самое. Так вот метод анализа сновидений, это работа Зигмунда Фрейда 1900 года. А у Гончарова, опять же, мы это видим в 1859. Вот это меня поражает. Ведь это настолько всё неочевидно.

Ирина Мелентьева

— То есть художники опережали науку, да, получается?

Алла Митрофанова

— Да, да, художники опережали науку, да. И это прописано открытым текстом. Но почему-то... Почему об этом вообще не кричат на каждом углу? Вот что я не понимаю. Потому что превозносить надо Гончарова. Он гений абсолютно.

Ирина Мелентьева

— А он у нас как бы второй... Ну, не второй ряд, а невеликий, правда?

Алла Митрофанова

— Ну, в стране, да, да. У нас есть... Мастодонты, столпы, так сказать, Достоевский, Толстой при всём обожании. Да, да. Вот, но он-то, Гончаров-то, да.

Ирина Мелентьева

— Он просто, ну, действительно, его надо читать. Вот его надо читать. Тут как бы даже двух мнений быть не может. И, конечно, здесь свою лепту-то внёс и Набоков, который его в своих лекциях по русской литературе, ну, как бы, фу, не писатель, Лесков не писатель, Достоевский, ну, тоже ерунда какая-то. Ну, так себе, ну, ладно, ничего. Просто буду говорить, потому что вам всем, ну, вы все хотите услышать о Достоевском. Ну, ладно, слушайте. Вот, да, да-да-да-да. То есть как бы второй ряд, к тому же Гончаров такой обиженный писатель, да.

Алла Митрофанова

— В связи с Тургеневым?

Ирина Мелентьева

— В связи с Тургеневым, опоздавший труд и «Обломов», и «Обрыв», всё вот это вот. И, ну да.

Алла Митрофанова

— Да, да. Ольга Ильинская, раз уж мы всё-таки о женщинах говорим, да, что она собой представляет? Ну, вот давайте напомним, что у нас есть Илья Ильич Обломов, лежащий, как ком теста то тут, то там. Лежать можно в разных местах. И есть у него гиперактивный такой, очень деятельный, можно даже сказать, достигатор, друг по имени Андрей Штольц.

Алла Митрофанова

— При этом вполне симпатичный.

Ирина Мелентьева

— Да, симпатичный. Так и Обломов тоже ужасно симпатичный. Да, да, да. И все ужасно симпатичные. И в их общении внедряется, появляется в их кругу изумительная красавица, обладающая при этом волшебным голосом, Ольга Ильинская, которой очень понравился Обломов, и в которую Обломов, в свою очередь, влюбляется. И вот она такая, и она и умница, и красавица, и хорошего рода, и образованная, и вроде бы вот всё при ней. Но с Обломовым у них, как сейчас говорят, что-то пошло не так.

Ирина Мелентьева

— Да, сейчас, если поговорить с подростками, они очень любят рассматривать русскую литературу с точки зрения вот такого запсихологизированного современного мира. Они сразу приклеивают ярлыки, там, Обломов это Скуф. Типичный. Вот, там даже описание подходит. Ольга такая спасательница, спасательница, ну и так далее. И раз спасатель, то будущего на самом деле, собственно, и нет. Попадает в этот дурной треугольник, и плохо всё это заканчивается. Ну, Ольга, как мы понимаем, девушка умная. Да, у неё такая рана, или, как бы сказали те же подростки, травма. Она сирота, да. Она сирота, причём круглая сирота, и это дворянская девушка, это, кстати, тоже максимально важно. И всё её и в её внешнем облике, и во внутренних качествах тоже, собственно, об этом говорит. И даже то, что она занимается пением, она же там не русские народные песни поёт, не «Во поле берёзка», да, «Каста дива». Так что, в общем... Да, о ней говорит как о высоком персонаже, который пришёл из романтической литературы.

Алла Митрофанова

— А вот это поясните, пожалуйста, и почему так важно, что она дворянского происхождения?

Ирина Мелентьева

— А вот сейчас скажу. Тут штука в чём, что когда сам текст «Обломов» создавался, то всё началось как раз с того самого пресловутого сна Обломова. То есть это была такая закваска, вокруг которой образовался творог сам. И напечатана была вот эта глава как раз первой. И вокруг этой главы всё уже дальше нарастало. Так вот, и уже в этой главе намечены две женщины, два женских типа. И эти два женских типа — это два идеала, существующие в одном мужском сердце. Они друг другу не противоречат, существуют параллельно.

Алла Митрофанова

— Марфа и Мария?

Ирина Мелентьева

— Ах, ещё хуже. Если бы Марфа и Мария, я бы не засмеялась бы так критично. Это идеал жены. Идеал жены, то есть дворянская женщина, которая действительно, её облик соотносится с обликом романтическим. И идеал барской ласки. Барской ласки. Простонародная женщина, к которой приходит за чем-то другим барин. Вот так. И вот эти два...

Алла Митрофанова

— Распространённая история.

Ирина Мелентьева

— Распространённая картина, да. Распространённая картина. И это некая, как некая норма показывается. И сон Обломова — это же идиллия. Идиллия. И вот есть чудесная жена, а вот есть лукавая крестьянка. Вот так. И они существуют, опять же, в этом большом сердце абсолютно нормально. Того же самого одного вот этого самого Ильи Ильича, чистого человека с голубиным сердцем. Так вот, и если посмотреть на то, как Гончаров рисует их портреты, вот этих вот двух типов. Что за персонажи? Это Ольга Ильинская, естественно, идеал жены, и дворянский идеал, и, конечно, Агафья Матвеевна Пшеницына, как идеал простонародной красоты. То есть два типа красоты. Вот мы смотрим. И если рассматривать Обломова как художника...

Алла Митрофанова

— А почему нет?

Ирина Мелентьева

— Да, как раз даже да. Потому как всё равно Роман «Обломов» — это дискуссия с романтизмом. Ведь сам герой, он отличается от всех остальных. Отличается? Да. Он лежит, упорно упорствует и лежит, а остальная толпа что-то там ходит, ходит. А он бережёт своё сокровище в своём золотом и чистом голубином сердце. Ну, вот уже хотя бы этим он выделен из толпы. И а чем ему заниматься? Он мечтает. А кто у нас мечтает? Конечно же, художник. Это же действительно такие вот грёзы создания целого мира, целой вселенной, можно сказать. Ну вот, и что мы видим? Об этом мы скажем чуть позже.

Алла Митрофанова

— Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат филологических наук, проводит с нами этот «Светлый вечер». Мы в цикле бесед о героинях классической русской литературы, о женских образах в русской литературе сегодня держим, так сказать, совет по поводу Ольги Ильинской. Кто ж она такая? Кто она такая, да. Кто вы, Ольга Ильинская? Да, чьих вы будете?

Ирина Мелентьева

— Да, да, да. Да. Итак, ну, во-первых, да, если мы рассматриваем Обломова как художника, то Ольга Ильинская — это персонаж картины какого-нибудь романтического художника, ну, например, даже портретиста Боровиковского. Любую, любую картину, представьте. А Агафья Матвеевна — персонаж какой-нибудь картины, такой вот, ну, так называемой жанровой живописи. Представим себе «Сватовство майора», например, в лучшем случае Павла Федотова, да, то есть вот, как бы даже вот эта телесность другая, несколько другая одежда. Итак, вот, значит, представим себе, что Обломов — это человек, который рисует две картины, две картины. И про Ольгу. Во-первых, как он её воспринимает, как он её называет? Путеводная звезда луч света. Луч света, путеводная звезда. Вполне себе, опять же, романтические словечки. То есть дворянская красота, облик дворянской женщины — это облик романтической героини. Читаем дальше. Он побежал отыскивать Ольгу. Видит вдали она, как ангел восходит на небеса. Уже романтизм. Идёт на гору. Он за ней. Но она едва касается травы и в самом деле будто улетает. Романтизм. Далее. Ольга. Её образу сопутствует описание сирени. Кстати, Ольга вышивает. Это тоже очень важно. И Обломов рисует её портрет. Этот портрет такой обобщённый, фактически бестелесный, и подчёркиваются в основном черты духовной красоты. Сейчас чуть-чуть мы потомим наших слушателей, что это за черты духовной красоты, они узнают чуточку позже. Так вот, и вот тот портрет, который рисует, в кавычках, рисует Обломов, это такой импрессионистический портрет, портрет впечатления, и он выражает этот портрет идею прекрасного. идею прекрасного. И портрет символический. И к тому же он даётся от обратного. Почти как с Татьяной Лариной, у которой изнеженные пальцы не знали игл, и так далее, и так далее. И Татьяна Ларина отличается от всех девушек её круга. И вот здесь читаем роман «Обломов». «Он сначала пристально занялся её наружностью, всё рисовал в памяти её портрет. Ольга в строгом смысле не была красавица. (То есть, вот тут вот эти требования, конвенция красоты). То есть, не было ни белизны в ней, ни яркого колорита щёк и губ, и глаза не горели лучами внутреннего огня, ни кораллов на губах, ни жемчугу во рту не было, ни миниатюрных рук, как у пятилетнего ребёнка с пальцами в виде винограда. (То есть, мы уже видим здесь такая ирония относительно этого самого романтического портрета). Но если бы её обратить в статую, она была бы статуя грации и гармонии. Ничего пока телесного, да? Несколько высокому росту строго соответствовала величина головы, величине головы, овал и размера лица. И всё это, в свою очередь, гармонировало с плечами, плечи со станом. Вот мы с вами не сможем нарисовать этот портрет никак. Если мы бы сравнили, например, с тургеневским портретом, у него так называемый паспортный. Там очень-очень конкретные какие-то вещи. А здесь, опять же, ну да, гармония, есть лучшие соотношения, наверное, золотое сечение. И Гончаров продолжает. «Кто не встречал её, даже рассеянный, и тот на мгновение останавливался перед этим строго и обдуманно артистически созданным существом». А вот теперь чуточку телесности. Мы всё-таки сможем её узнать, наверное. «Нос образовывал едва заметно выпуклую грациозную линию». Так, значит, тонкий профиль. «Губы тонкие, тонкие губы». «Большую частью сжатые — признак непрерывно устремлённой на что-нибудь мысли». Итак, сжатые губы, кстати, это тоже вполне неканоническая штука. То есть она не улыбается. «То же присутствие говорящей мысли светилось взорком, всегда бодрым, ничего не пропускающим взгляде тёмных серо-голубых глаз». Тёмные серо-голубые глаза — это те глаза, которые не испускают лучи света, как это нужно было бы в романтическом портрете. Дальше черты духовной красоты. Брови. Как сказано в знаменитом фильме: «Нынче, что важное значение придаётся бровям». «Служебный роман». Видимо, это не только в 70-е годы XX века, но и гораздо раньше. Итак, брови. «Брови придавали особенную красоту глазам. Они не были дугообразны, не округляли глаз двумя тоненькими, нащипанными пальцем ниточками». То есть у других тонкие брови, да ещё выщипанные каким-то образом, и они лежат дугой. Нет, что было у Ольги. Нет, это были две русые, пушистые, почти прямые полоски. Почти прямые полоски. И вот дальше интересно, «которые редко лежали симметрично. Одна на линию была выше другой. И от этого над бровью лежала маленькая складка, в которой как будто что-то говорило, будто там покоилась мысль». Итак, складка эстетизируется, скажем так, морщиная. И причём интересно, что значит на линию. Линия — это мера длины. Это 2,5 миллиметра. 2,5 миллиметра. Представим себе, что одна бровь чуть-чуть выше другой, да ещё почти прямые брови. Такая лёгкая-лёгкая асимметрия, которая придаёт как раз жизнь чертам и делает их более живыми. И то, что эти брови... не выщипанные, не нарисованные, не чёрные, русые. Русые, это что значит? Они не белые, но и не чёрные. Они вот естественные. Естественность. И опять же, смотрите-ка, мы с вами в понедельник говорили о Наташе Ростовой и о естественном человеке. То есть женщина вообще тяготеет вот к этому такому детскому идеалу природного человека. И у Гончарова тоже именно так и есть. И вот дальше, дальше. «Он не мог понять, откуда у ней является эта сила, этот такт, знать и уметь, как и что делать, какое событие бы не явилось. Это оттого, думал он, что ни одна бровь никогда не лежит прямо, а всё немного поднявшись, и над ней такая тоненькая, чуть заметная складка. Там в этой складке гнездится в ней упорство». Ну вот, это вот такое вот абсолютно бестелесное,но в то же время всё равно Обломов видит некоторую телесность. Напоминаю, мы сейчас говорим с вами о том, что Обломов рисует картину, где главным героем, главной героиней является дворянская красавица. Картина романтическая, и поэтому здесь много неопределённостей, много просто того, что можно было бы выразить как идеи прекрасного. Но всё-таки некий телесный контур, он здесь тоже присутствует. И при этом опять брови являются ведущей чертой, которую отмечает Обломов. Итак, «она не боится сквозного ветра, ходит легко одетая в сумерки, ей ничего, в ней играет здоровье, кушает она с аппетитом, у неё есть любимые блюда, она знает, как и готовить их. Да это всё знают многие, но многие не знают, что делать в том или другом случае. А если и знают, то что-то только заученное, слышанное. И не знают, почему так они иначе делают. Они сошлются сейчас на авторитет тётки, кузины. Многие даже не знают сами, чего им хотеть. А если и решаться на это, то вяло. Так что, пожалуй, надо, пожалуй, не надо. Это должно быть от того, что у них брови лежат ровно, дугой, прощипаны пальцами, и нет складки на лбу». То есть мы видим, что размышления о бровях в образе вот этой вот дворянской красавицы, эта складка такая вроде бы, опять же, неканоническая, это то, что необыкновенно привлекает Обломова. Опять же, телесность появляется, и мы теперь на всех женщин с неровно лежащими бровями и со складкой над одной бровью будем реагировать, как на Ольгу. Вот. И вот брови, да? И вот это вот героиня как раз вот этой самой условной картины а-ля Боровиковский. А вот другая, другая красавица, которая восходит к Милитрисе Кирбитьевне, сказочной, к образу такой крупичатой купчихи, народному такому типажу, где телесность максимально важна. Телесность максимально важна, и поэтому Обломов как художник центрируется на этой самой телесности. И вот он видит эту самую замечательную Агафью Матвеевну и обращает внимание именно на её тело белое. Обломов любовался её полными круглыми локтями. То есть они такие объёмные, да, объёмные. Вот у Ольги никаких локтей, одна складка над бровями. Ну так что-то такое, и губы сжатые. Полными круглыми локтями. «Как у вас хороши руки», — вдруг сказал он. «Можно хоть сейчас нарисовать». То есть он не съесть их хочет, не укусить, не поцеловать, не съесть, не выпить, не поцеловать. Он хочет нарисовать. Это же художник. Кстати, посмотрим, что там у него с бровями у Агафьи Матвеевны.

Алла Митрофанова

— У неё проблемы с бровями.

Ирина Мелентьева

— «Вошла та самая женщина, которую он видел в дверь, с голой шеей и локтями. Ей было лет 30, она была очень белая, полна в лице, так что румянец, кажется, не мог пробиться сквозь щеки. Бровей у ней почти совсем не было. А были на их местах две немного припухлые, лоснящиеся полосы с редкими светлыми волосами». Вот, и вот мы видим, как они разведены, эти два персонажа. Действительно, как будто бы две картины, и вот этот вот самый художник Обломов, да, который рисует правой рукой одну картину, левой рукой другую картину, и они как-то у него живут гармонично и замечательно. Вот два типа женской красоты. Вот вам Ольга Ильинская, как раз из вот этого дворянского, из дворянского крыла. Вот мне кажется, здесь очень много много объясняется, правда?

Алла Митрофанова

— Согласна. Мы сейчас на пару минут прервёмся, потом вернёмся к разговору. Я напомню, что в нашей студии Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат филологических наук. Мы обсуждаем Ольгу Ильинскую, героиню романа Ивана Гончарова «Обломов». И что сказать? Все-таки к Ольге как к спасательнице мне тоже захочется обратиться. Есть у меня тут один, что называется, насущный вопрос. Будем ждать.

Алла Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Дорогие друзья, напоминаю, что в нашей студии Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат филологических наук. Мы ведём цикл встреч, посвящённых женским образам в классической русской литературе. Сегодня говорим об Ольге Ильинской из романа Гончарова «Обломов». И я обещала, Ирина Евгеньевна, подараму внешностей дала героинь, которая есть. Типажности. Ну, кстати, вы в проброс так упомянули Милитрису Кирбитьевну, это же очень важный персонаж. Важнейший. Это такая красавица мифическая, сказочная, она своеобразная, потому что она, значит, она, во-первых, живёт в сказках, она как щука из «По щучьему веленью». В стране, где молочная река кисельные берега... Она добра молодца, под которым Обломов подразумевает себя, и как ему няня в детстве рассказывает, обслуживает, одевает его, кормит его, холит и лелеет просто за факт его существования. Вот такая вот изумительная Милитриса Кирбитьевна, при этом добрый молодец ей вроде как там даже ничего не сделал, он ей ничем, что называется, не помог, да, пальцем о палец ради неё не ударил, но она вот в таком служении этому прекрасному человеку помогла. за факт его существования. Ну и мы видим, что Агафья Матвеевна именно так воспринимает Илью Ильича Обломова. То есть когда он встречает её, она попадает вот в это его ожидание, связанное с детской сказкой про молочную реку, кисельные берега и Милитрису Кирбитьевну, для которой он делать ничего не будет, а она будет делать для него примерно всё. Вот, собственно, да, это такой идеал, такая вот чудесная хозяйка, и для неё действительно в радость, что у неё появился такой настоящий барин.

Ирина Мелентьева

— То есть они как-то совпали друг с другом.

Алла Митрофанова

— Совпали, совпали, да. Ей в радость для него что-то делать, она не умеет не работать, но ей хотелось бы делать это как-то осмысленно, ради кого-то. У неё детки там, вот у неё ещё сынок рождается от Ильи Ильича, она становится его законной супругой. Ну и это вот как раз та женщина, которая, когда, знаете, тоже думаю, вот Ольга Ильинская для Ильи Ильича, это же такая задача на вырост. То есть она для него тот человек, который может помочь ему раскрыть его потенциал грандиозный. Потенциал большой. Мы это видим. Да. И он сам его осознаёт. Он же говорит, что ему кажется, как будто бы у него в груди сокрыто, спрятано сокровище. И это сокровище, оно бесценное. Но только оно завалено всяким хламом. И лежит оно там на самом дне, как на дне колодца. И вообще непонятно, как его оттуда доставать. И удастся ли когда-нибудь его достать. Так вот, Ольга Ильинская как стимул, чтобы наконец уже встрепенуться и это сокровище из себя достать и актуализировать. Это же те самые таланты, которые даны от Господа Бога каждому человеку. И этими талантами пойти и послужить людям, ближним. И жене, конечно, в первую очередь, в ответ на то, как она служит мужу, соответственно, своими талантами. Ну вот это такой Божий промысел. Но когда не случается, потому что встреча двух людей — это не гарантия того, что все, значит, сложится и будет очень хорошо. Это всего лишь потенциал. Каждое отношение — это всего лишь возможность. Действительно, каждое отношение — это всего лишь возможность. А реализуют люди её или нет, зависит исключительно от них. Так вот, здесь эта возможность упущена. И тогда, ну вот, как это сказать? Вот Ольга Ильинская — это такой Божий замысел, или там Божий промысел. А это вот Агафья Матвеевна — такое, ну, Божье попущение, что ли, забота, да, всё равно. Вот есть у меня любимый цветочек Илья Ильич Обломов. Там у него не сложилось, не хочет он на вырост. Буду его всё равно поливать. Ну, хорошо, я дам тебе такие условия, в которых тебе не нужно будет вырастать ни во что, да, но живи так вот, как ты живёшь.

Ирина Мелентьева

— Как бы возвращение в это детство, которое было такое безоблачно счастливым, в его ощущении, где не нужно было прилагать никаких особых усилий, где, условно, всегда светило солнце, всегда был этот самый жирный пирог. Всё давалось само. Действительно было ощущение, что вокруг текут вот эти самые молочные реки, обрамленные кисельными берегами. И стоит только просто протянуть руку, и у тебя есть всё. Никаких усилий не нужно было делать. И как раз вот эта Обломовка, это детство, оно воспринималось как такое идиллическое место, идиллическое время, где не надо трудиться, труда нет. Нет труда, значит, нет усилий. И не нужны никакие морщины над бровями, правда же, да? Вот, и символом вот этого всего является его кокон-халат. Там он, как это сказано в фильме про Шерлока Холмса, эта трость некогда не дурная, да, этот... Вот, этот халат некогда очень хороший, дорогой, это же описывается, он там уже засасаленный, ветхий, дырявенький, но Илья Ильич там с ним не расстаётся, он расстаётся с ним только, когда появляется Ольга. И вот халат и сюртук, то есть, опять же, дворянская одежда. Халат — это очень удобная, мы все знаем, это удобная такая одежда, она широкая. Мало того, она домашняя, она такая интимная, ну, действительно, домашняя. Сейчас вот вспомнила, что на рубеже XVIII-XIX веков был такой жанр «халатный портрет». Ну, есть парадный портрет, что понятно, да. Человек со всеми его регалиями, в мундире, там, со всеми орденами, со строгим выражением лица, да, там, все бакенбарды начёсаны, да, и ещё что-нибудь там пририсовано покрасивше, да. А был халатный портрет. Человек таков, каков он есть. Они там небольшие, поясные, погрудные. Вот, халат, вот эта голая шея, такая какая-то уязвимая очень, даже, ну, как в таком виде нельзя выйти в общество. Какая-то там рубаха, и вот этот вот халат, человек таков, каков он есть. Опять же, вот этот естественный идеал опять у нас тоже возникает, потому что рубеж XVIII-XIX веков, это опять же сентиментализм. Этот халат, он связан с той идиллией, с идиллическим местом и временем, и с ощущением себя защищённым абсолютно, с детством, да, вот как бы с этим коконом, прекрасным коконом, который постоянно... То есть это всё у него постоянно воспоминания, он постоянно ждёт, что это всё вернётся, причём как-то само собой. Когда появляется Ольга, появляется другая одежда, как я уже сказала, да, и, значит, другой идеал, другое поведение. Он влюблённый молодой человек.

Алла Митрофанова

— Начинает вести активный образ жизни, включённый в социум. Да, вообще движение начинается.

Ирина Мелентьева

— Да-да-да-да-да. Он гуляет, он читает книги, он не спит после обеда, он, там, цветы вокруг него, снимает дачу. Он вообще вот, я снял дачу, представляете, да, совершил поступок, то есть действительно совершает какие-то поступки, совершает движение. И вот когда он оказывается в этой Обломовке номер два, то есть на Выборгской стороне у Агафьи Матвеевны, возникает халат. Она разобрала все его вещички, женщина аккуратная, как мы видим, работящая, она постоянно работает, эти локти у неё как поршни какой-то такой машины, и он любуется ею, вот, как художник, конечно же, да, но и в то же время она вполне себе вот этот вот идеал работящей крестьянки, которая ему всё приносит. Кстати, тут сразу вспоминается, Салтыков-Щедрин «Как один мужик двух генералов прокормил». И как он там... Прямо сейчас этот образ, почти картинка, как он суп варит в собственной руке, а как генералы ничего не могут сами по себе, они что-то такое... Только съесть друг друга. Так вот, и появляется халат, который она починила. И халат снова обнимает Илью Ильича, так же, как обнимает вот это вот детство, сказка, ожидание чего-то прекрасного и лень, лень, что имеется в виду, да, нежелание совершать поступки, пусть идёт всё само собой, никаких морщин над бровями, вот, никакой мысли, никакого искажения, только довольство, спокойствие. При этом, на самом деле, конечно, мы видим, что та же Агафья Матвеевна, это же на самом деле всё равно образ деятельной любви. Она, конечно, его кормит, но когда, помните, у Ильи Ильича случился удар... Не даёт ему спать, причём делает это очень мягко. Там какая-то дорожка проложена. Его там водят, там не спи, ходи, топ-топ-топ. То есть, конечно, это тоже любовь. Это тоже любовь. И вот как эти две картины. Он переходит из одной картины в другую. Просто в картине с Агафьей Матвеевной жить проще. Жить проще — думать не надо, терзаться не надо.

Алла Митрофанова

— Расти не надо. Вообще делать не надо. Там, мне кажется, знаете, тоже вот думала, что же не так. Ведь он такой замечательный человек. Он гораздо более цельный, чем там многие его современники, раздробленные там на тысячи каких-то проекций. Вот эти все визитёры, которые там к нему приходят, они же один наряднее другого. Ну и Андрей Штольц, да, при всей, так сказать, симпатии вот к нему, он классический достигатор. Человек, который не может остановиться и ничего не делать. У него, то делание ради делания. Такое ощущение, что это бегство, форма бегства от себя. Мы же знаем, что одна из форм уныния — это многоделание. То есть многоделание как попытка спрятаться от настоящего себя, забить свои часы. Не думать о каких-то серьёзных вещах, не вглядываться в себя, не смотреть вглубь себя, не искать Бога внутри себя, а себя в Боге, не устраивать, не пытаться, не жаждать вот этой встречи с Богом. А Илья Ильич в этом плане гораздо более цельный человек, который себя не раздрабливал, который эскапизмом в многоделание не занимается и прочее. Но ведь для того, чтобы стяжать святость, то есть раскрыть свой потенциал образа и подобия Божьего, недостаточно...

Ирина Мелентьева

— Хотя бы не святость даже, да? Тут уже даже не просто святость, а просто стань таким, какого Бог тебя задумал.

Алла Митрофанова

— Ну да, да. То есть вырасти в себя. Чтобы вырасти в себя, мало удерживаться от зла. Важно еще сотворять благо. И вот это как раз и есть тот камень преткновения, который для Обломова становится таким соскальзыванием в обрыв. Да, он никому ничего плохого не сделал. Слава Богу! Вот это усилие волевое, чтобы сотворить благо, направленное на созидание, на творчество, которое и есть реализация образа и подобия Божьего. Господь — Творец, и человек в творчестве уподобляется Творцу. Не обязательно рисовать, писать стихи, творчество как просто деятельное проявление человека в собственной жизни. И вот для этого как раз Ольга. Но у Ольги в этом плане тоже свои есть вводные и сложные.

Ирина Мелентьева

— Но что хочу сказать, вот вы, Алла Сергеевна, сказали про Штольца, про его достигаторство, и опять же, как же Гончаров, какой же он точный психолог.

Алла Митрофанова

— На 200%.

Ирина Мелентьева

— И прям до боли, да, потому как вспоминаем детство Штольца, детство, опять же, отвержение отцом.

Алла Митрофанова

— Сухость, да, да, эмоциональная холодность. Я тебе докажу, да. Приходит мальчик, которого там не было трое суток, он там где-то с рыбаками пропадал, да, мать по потолку бегает от переживаний, а отец: ну, ничего, ничего. Вот он явился на пороге, значит, что у него отец спрашивает? Не где ты был, да, не в порядке ли ты, не зашибся ли ты, не ранен ли ты? Да, ничего подобного. Он спрашивает у него, выучил ли он из французской комедии и сделал ли он для матери перевод из, по-моему, кого-то из античных авторов, сейчас точно не помню, поскольку это было его домашним заданием. Когда выясняется, что он ничего не делал, что отец производит? Он разворачивает сына на 180 градусов с порога, дает ему пинка под зад и говорит: пока не сделаешь, не возвращайся. Андрей пришел через неделю и принес переведенную комедию и выучил роль. То есть ему всё время приходится доказывать папе, что его есть за что любить. Ну вот, и тут тоже понятно.

Ирина Мелентьева

— То есть, опять же, стремятся к гармонии и Штольц, и Обломов. И каждый идёт по своему пути, и один на другого смотрит и восхищается. Каждый. Тем, чего ему самому не хватает. И в то же время идти по одной дороге они не могут.

Алла Митрофанова

— Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат филологических наук, проводит с нами этот «Светлый вечер». Возвращаясь к Ольге Ильинской. Смотрите, прочту сейчас цитату, если позволите, которая, как мне кажется, Ольгу и ее намерение в отношении Ильи Ильича Обломова характеризует и показывает то место, в котором между ними нестыковка вот эта. Они могли бы состыковаться, но... А счастье было так возможно. Значит, потом ещё Штольц, уезжая вот с этого места, завещал Обломова ей... Он уехал по делам, и вот Обломова оставил, так сказать, на её попечении. «Просил приглядеть за ним, мешать ему сидеть дома. У ней в умненькой, хорошенькой головке развился уже подробный план, как она отучит Обломова спать после обеда. Да не только спать. Она не позволит ему даже прилечь на диване днем. Возьмет с него слово. Она мечтала, как прикажет ему прочесть книги, которые оставил Штольц. Потом читать каждый день газеты и рассказывать ей новости. Писать в деревню письма и дописывать план устройства имения. Приготовиться ехать за границу. Словом, он не задремлет у нее. Она укажет ему цель, заставит полюбить опять все, что он разлюбил, и Штольц не узнает его, воротясь. И все это чудо сделает она. Такая робкая, молчаливая, которой до сих пор никто не слушался, которая еще не начала жить. Она виновница такого превращения. Оно уж началось. Только лишь она запела, а Обломов не тот. Он будет жить, действовать, благословлять жизнь и ее. Возвратить человека к жизни. Сколько славы доктору, когда он спасет безнадежно больного. А спасти нравственно погибающий ум, душу? Она даже вздрагивала от гордого, радостного трепета считала это уроком, назначенным свыше. Она мысленно сделала его своим секретарём-библиотекарем».

Ирина Мелентьева

— Бедная девочка. Да ещё сиротка. То есть все раненые.

Алла Митрофанова

— Все раненые. Абсолютно точно. И она... Вот как раз когда современные дети говорят, что Ольга — женщина-спасатель, имеется в виду ровно вот это. Она хочет спасти Обломова и тем самым миру доказать, что она что-то может, что её есть за что.

Ирина Мелентьева

— Опять же, что её есть за что любить, понимаете, вот оно. Что она не просто так. Не просто так. Мало того, она хочет доказать миру, она хочет доказать себе, а для кого она делает, там очень прям ясно. Чёрным по белому написано, для Штольца. Вот ещё тоже момент. И вспомните, как Обломов оскорбился, когда он узнал, что Штольц знал всё. То есть она ему писала отчёты. И он думал, что это история их любви, история, которую только для двоих, они знают об этом только двое. А тут оказалось, что есть и третий, наблюдатель. Кто он? Руководитель. Это же тоже трещинка, трещинка, трещинка.

Алла Митрофанова

— Это вот, мне кажется, знаете, история о том, как наши острые углы, у каждого человека есть свои острые углы, свои искривления. Вот есть искривление позвоночника, есть искривление души. Вот какие-то вот такие вот духовные искривления, которые мы призваны выправлять в течение жизни. Вот как раз семейная жизнь, семейные отношения, они первые наши в этом плане помощники, потому что мы вот этими своими острыми углами, своими косяками, мы раним близкого человека, и нам самим становится больно от того, что мы его поранили, да, и мы, как бы, ради себя мы не будем там ничего выправлять, а ради того, чтобы не поранить его, пойдёшь и перепашешь самого себя. Так вот, они друг друга начинают вот этими самыми острыми углами ранить. И дораниваются до того, что всё, Обломов сливается, и говорит: нет-нет-нет, проще пойти туда, где от меня ничего не надо будет никому, ничего не надо будет делать и предпринимать.

Ирина Мелентьева

— Где всё мягкое-мягкое, а тут такое впечатление, что такие три ежа в норе, и нора-то тесная, и они ещё не знают, что нужно эти иголки-то вырвать. Потому что это и больно, и просто даже на ум не приходит. Им кажется, что это их часть, и да, подчиняйся мне, что называется. В общем, Гончаров недооценён, это однозначно. Читать, не перечитать, и в подробностях, и фрагментарно, и целиком, и ещё раз, и с конца, и с начала, и с середины. Мне кажется, конечно, вот это прям текст...

Алла Митрофанова

— За Ольгу, знаете, да, я абсолютно с вами согласна, но вот за Ольгу, конечно, мне тоже каждый раз становится больно, так сердце немножко сжимается, когда в финале, когда она уже жена Штольца, да, и Гончаров, он там так намекает, что она очень быстро его перерастёт. Сейчас она как бы тянется и растёт за ним, как бы.

Ирина Мелентьева

— Но уже затасковала, там же есть это.

Алла Митрофанова

— Да, потому что она-то, у неё другой человеческий замес. Она же не случайно Ильинская. Обломов у нас Илья Ильич. Вы чьих будете? Ихних. Ихних, вот именно. А в её головке начинают рождаться проклятые вопросы. Про что моя жизнь, в чём её смысл и так далее. А у Штольца нет этих вопросов, и, как следствие, нет ответов. Они у Обломова могли бы быть. И она перерастёт своего мужа. Естественно, она будет ему верна, скорее всего.

Ирина Мелентьева

— Она же такая дочка-внучка Татьяны Лариной.

Алла Митрофанова

— Да, абсолютно. Но ей будет тесно. И вот от этого, конечно, больно, что вот... а счастье было так возможно, срослись бы вот они, и как бы раскрылся потенциал каждого из них.

Ирина Мелентьева

— Мы бы и Агафью Матвеевну за какого-нибудь хорошего человека бы замуж выдали, правда, да?

Алла Митрофанова

— Она была бы очень счастлива, да. Нашли бы кого-нибудь, да, да. Вот это, понимаете, как пройти мимо замысла Бога о себе.

Ирина Мелентьева

— Мы бы и Захара пристроили бы, да, то есть он бы жил бы. Да и Штольц был бы счастлив. Штольцу мы нашли бы кого-нибудь, да.

Алла Митрофанова

— У всех бы всё устроилось. Просто есть вот этот вот замысел Бога, да, и промысел Бога о каждом человеке, а есть уже вот это вот самое, ну, попущение, вот, когда, ну, ладно, ну, так вот, программа максимум не вышла, ну, давай хорошо, вот, хотя бы вот по минимуму, да, уж ты там доживи.

Ирина Мелентьева

— Тем более, опять же, женская карьера, да, она такова: выйти замуж, выйти замуж, это обязательно, это как... Это XIX век. До суфражисток там. А как ты тогда иначе? Вот, если только ты вдова. Да, вот тут уже другой коленкор. И то, если ты молодая, тебя тоже... Ещё будут ходить, выходи замуж. То есть женская карьера, ну как вот, школу окончил, давай в институт. Институт закончил, давай там работать иди. Вот это вот карьера такая, и тут то же самое. Поэтому колесо катится, да, она должна. Она должна идти вот по колее этой женской карьеры. Она же не может выпрыгнуть и там надеть брюки и пойти, как Штольц, заниматься честной чичиковщиной. Честной чичиковщиной, это хорошо. Это, по-моему, Писарев сказал, ну, в смысле апология Чичикова, но он делец. То есть мы не знаем, чем именно он занимается.

Алла Митрофанова

— Чем-то хорошим. Да, какими-то бумагами, что-то там такое. Да, богатеет, поднимается.

Ирина Мелентьева

— Но всё честно. Всё на благо семьи, общества, России даже. Без ухода от налогов. Там всё честно.

Алла Митрофанова

— Всё достойно. Но Ольге-то надо всё-таки больше, действительно. И вот расти вместе, не только укрепляя свой социальный статус, но расти вместе в вертикали. Вот это как раз то, чего она в этих отношениях, скорее всего, если найдёт, то не в том объёме, в котором могла бы.

Ирина Мелентьева

— Хотя вот это имение Шольцев в Крыму, да, это тоже такая попытка создать идиллию. Создать идиллию, дом, с одной стороны, дорога в город, с другой стороны, там, природа, потом море, что там книги, ноты, то есть это действительно очень культурная такая среда, развивающая среда, поддерживающая среда, то есть то, что вот нужно молодой талантливой женщине, жаждущей мысли, жаждущей деятельности, жаждущей вот этого воздуха свободы и перемен, в лучшем смысле этого слова. То есть вроде бы там это всё есть, но Ольга уже тоскует. Да? Он будет... И только вот этот ребёнок, сынок Ильи Ильича, да, он вот как-то... То есть он не случайно у них, правда же, да? Такая кровиночка, кровиночка Ильи Ильича.

Алла Митрофанова

— Абсолютно точно. Того, что могло бы быть, да, не случилось, но вот сейчас хотя бы, да, хотя бы вот этот вот сынок вот растёт в нашей среде, да.

Ирина Мелентьева

— А сейчас что-то пришло в голову, может быть, здесь Гончаров... Может быть, да, это что же может быть? Ну, как бы такая фантазия. Может быть, здесь Гончаров показывает вот этот условный новый Илья Ильич, и он в этой новой среде вырастет прекрасным человеком.

Алла Митрофанова

— Мальчик со свойствами, вот этими прекрасными душевными свойствами от своего отца оказывается в среде... В правильной среде, в среде, где люди... деятельные и относительно здоровы психологически, да?

Ирина Мелентьева

— Да, где его, безусловно, любят, да, и в то же время стимулируют его развитие. Может быть, это как... Вообще, на самом деле, всегда в литературе, в искусстве образ ребёнка, ну, когда какой-то там фон ужасный, вдруг возникает ребёнок. Или ребёнок рождается, или вот он там проходит, ну, что-то такое. Это всегда знак того, что есть будущее.

Алла Митрофанова

— Да, да, определённо. А когда не рождается, то, соответственно, это знак того, что будущего нет.

Ирина Мелентьева

— Или как какое-то оправдание. То есть такой символ оправдания и символ того, что есть будущее. И может быть, может быть, есть надежда на то, что это будущее будет прекрасным. Вот, может быть, какой-то такой момент здесь всё-таки. Ну, будем надеяться на это, да?

Алла Митрофанова

— Будем, будем. Потому что с Обломовкой действительно всё сложно, помимо того, что там замечательные условия, что человеку ничего делать не надо. Но при этом всё разваливается. И дело даже не только в этом, но ещё и в том, что, помните, там есть такой эпизод, как внезапно обломовские мужики в канаве рядом с их деревней обнаружили какого-то лежащего человека. То ли отбился от каравана, шедшего на ярмарку, то ли там еще как-то. Ну, то есть в канаве лежит человек. Ему, очевидно, плохо. У него то ли сердечный приступ, то ли там что-то еще с ним случилось. Ну, вот он лежит в канаве. И они стоят, так сказать, в нерешительности, что же делать? Вот это вот, ну, как бы это самое, его там пнуть, посмотреть.

Ирина Мелентьева

— Причем Евангелие прямо указывает, что нужно сделать.

Алла Митрофанова

— Да, и к чему эта отсылка? Так они разворачиваются в итоге и уходят, и потом ещё в деревне рассказывают, что это из наших был, да нет, не знаю, а, ну и тогда и не надо. Вот, понимаете, то есть они прошли мимо человека, нуждающегося в помощи, не став ему милосердными самарянами. И это тоже часть той среды, в которой растёт и формируется Илья Ильич.

Ирина Мелентьева

— Такая эгоистичная среда, как бы чего ни вышло, говоря словами Чехова, это всё будет после, да? Вот, да-да-да, то есть вроде бы когда мы смотрим на этот мир Обломовки издали, да, и он кажется светлым, прекрасным, чистым, а как только оптику поправить, приближаемся, приближаемся, приближаемся, ух ты, и тут крыса, и тут какая-то там дверь на одной петле висит, и что-то там покосившееся, да, и все там глупо смеются, и мысли никакой нет, только спят, спят, спят, храпят, и сон — это самое главное. Да, сон и еда. Это наше всё.

Алла Митрофанова

— Ну, наверное, знаете как, может быть, в каком-то идеальном мире такой образ жизни можно было бы себе представить в качестве желаемого, хотя всё равно нет.

Ирина Мелентьева

— Но трудиться-то всё надо. Это как отдых после труда.

Алла Митрофанова

— Да, заслуженный. Я вот просто понимаю, что для нас образец-то, человек до грехопадения. И при этом к чему он призван? Он живёт в идеальных условиях, он живёт в Эдемском саду. Возделывать сад. Всё равно трудиться. То есть это то, что делает человека, помогает человеку расти, помогает ему становиться собой, раскрывать свой потенциал.

Ирина Мелентьева

— А здесь всё запущенное, невозделываемое, как душа, такая тоже запущенная, вот она и приходит в упадок.

Алла Митрофанова

— Увы. Ну вот с Ольгой, видите, тоже всё, конечно... Тоже всё нарядно, но вместе с тем всё-таки будем надеяться, что она найдёт себя в тех условиях, которые её время предоставляет.

Ирина Мелентьева

— То есть такой открытый финал позволяет нам фантазировать в ту сторону, в которую мы хотим.

Алла Митрофанова

— А мы хотим счастья им всем.

Ирина Мелентьева

— Да, да. Ставим многоточие.

Алла Митрофанова

— Да. И договариваемся, что встречаемся теперь в пятницу поговорить о Кити Щербацкой. Из «Анны Карениной». Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, кандидат филологических наук, была в нашей студии. И завтра мы продолжим разговор о женских образах в классической русской литературе с Татьяной Касаткиной. Обсудим Настасью Филипповну Барашкову из романа Фёдора Михайловича Достоевского «Идиот». Я, Алла Митрофанова, прощаюсь с вами. До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Церковная жизнь «Русского зарубежья» в ХХв.». Священник Илья Соловьев, священник Евгений Агеев
• «Вера как точка опоры в бизнесе и жизни». Кира Долгова
• «Протопресвитер Георгий Шавельский». Священник Илья Соловьев, Священник Евгений Агеев

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов