«Образ Наташи Ростовой». Ирина Мелентьева

У нас в студии была кандидат филологических наук, доцент историко-филологического факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета Ирина Мелентьева.

Разговор шел об образе Наташи Ростовой в романе «Война и мир» Л.Н. Толстого: что в нем для автора этого произведения особенно притягательно, почему он противопоставляет умную женщину женщине настоящей, и в чем, по мнению Льва Николаевича, заключается истинная женская красота и мудрость.

Этой программой мы открываем продолжение цикла из пяти бесед, посвященных образам женщин в русской литературе.

Ведущая: Алла Митрофанова

---

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, здравствуйте. Я, Алла Митрофанова. М сегодня понедельник, а значит во временном сегменте с 20:00 до 21-го часа выходит на Радио ВЕРА новый цикл. И на самом деле цикл, который начинается сейчас — это продолжение одного из тех, что мы уже вам предлагали для осмысления. Мы будем продолжать на этой неделе разговор о героинях- женщинах, о женских образах в классической русской литературе. И в этот раз пройдемся по, я бы сказала, наверное, столпам: сегодня начнем разговор с Наташи Ростовой, во вторник поговорим о Сонечке Мармеладовой, в среду обратимся к Ольге Ильинской из «Обломова» Гончарова и в четверг к Настасье Филипповне Барашковой из романа «Идиот» Федора Михайловича Достоевского, ну а в пятницу завершим этот этап беседы о женских образах Кити Щербатской из романа Толстого «Анна Каренина». Вот как-то так я сейчас даже заметила, что, когда я говорю про Наташу Ростову, там про Сонечку Мармеладову, я даже авторов не проговариваю, потому что настолько очевидно, кто все эти замечательные персонажи. В нашей студии Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, кандидат филологических наук. Ирина Евгеньевна, мой личный праздник то, что вы здесь. Здравствуйте.

И. Мелентьева

— Спасибо. Здравствуйте, Алла Сергеевна. Здравствуйте, дорогие радиослушатели. Мне очень приятно открывать новый круг, начинать новый круг разговора о женщинах, о женщинах в русской литературе. Спасибо вам, что.

А. Митрофанова

— С радостью. И вы знаете, Наташа Ростова, мне кажется, требует, конечно, такого взгляда, как бы это сказать, с одной стороны, с любовью, с другой стороны, все-таки взгляда вдумчивого, чтобы ни сказать придирчивого. Мне кажется, что читатели делятся на несколько категорий в отношении к ней. Кто-то терпеть ее не может, сразу говорит: «Ой, эта Наташа, ой, нет, нет, все, только, только ни со мной об этом говорите.». Кто-то говорит: Ой, Наташа, это чуть ли не «Наташи милый идеал», перефразируя Александра Сергеевича Пушкина. Кто-то говорит: «Ой, да, да, да, Наташа чудесная, только вот до эпилога. Вот то, что в эпилоге с ней сделал Толстой — это совсем никак.». А кто-то, наоборот, говорит: «Наташа в эпилоге — это как раз женский идеал.».

И. Мелентьева

— Настоящая, да, настоящая женщина.

А. Митрофанова

— Вот «это самая плодовитая самка» — это я цитирую, если что, Толстого.

И. Мелентьева

— Да, да, да, это мы не придумываем.

А. Митрофанова

— Нет, нет, это вот с пеленками, да, и вот эта вот, которая опустилась.

И. Мелентьева

— Женщина с грязной пеленкой.

А. Митрофанова

— Да. Вот ату ее, ату. А вот Толстой любуется ею в эпилоге. Ирина Евгеньевна, у вас какое восприятие Наташи?

И. Мелентьева

— Так, ну я, во-первых, считаю, что, конечно, нужно читать непосредственно сам текст. И уже, во-вторых, если человек прочитал, если, когда человек прочитал все-таки сам текст, он имеет право на любые ощущения, на любое восприятие. И опять же главное — читать, и читать не один раз. И, конечно же, когда мне было сколько-то там лет, наверно, 15, 14, когда все читают в школе, безусловно «женщина с пеленкой» мне не нравилась, я говорила: «Никогда, — (смеются), — Никогда повар Николаев, — если цитировать „Город Зеро“, — этого не сделает.». А потом, когда, а, кстати, вот хочу сказать, какое-то, наверное, третье чтение «Войны и мира» было, когда я родила первого ребенка и кормила. И вот этот вот ...

А. Митрофанова

— Процесс.

И. Мелентьева

— Второй том, второй том, да, я читала с каким-то упоением, удивлением. Для меня очень многое открывалось. А это еще было то время, когда никаких памперсов, то есть вполне себе эти грязные пеленки, и радость от разного цвета пеленки (смеются) оказалась, что это была правда. И вот все, я примирилась. Поэтому я уж сейчас рассматриваю, конечно же, Наташу ни как того персонажа, того человека, конечно, как мы все воспринимали ее в школе, которому надо подражать, а уже я смотрю на, вот у Набокова очень хорошие, живые куклы, то есть это конструкт, который и создал Толстой для того, чтобы задеть какие-то наши скрытые струны, и у каждого свои, и в каждом возрасте свои. И вот уже на это я смотрю так: кого как задевает , почему, как Толстой ее, собственно, собрал, как он ее собрал в первый момент, потом он показал во что она превратилась. И вот я хочу, кстати, начать, специально приготовилась, вот рояль в кустах, текст.

А. Митрофанова

— Отлично, открытая книга.

И. Мелентьева

— Открытая книга, да. И вот давайте посмотрим, с чего Толстой начал, как он планировал начать текст, где появляется Наташа Ростова. Что это, во-первых, за текст? Это еще совсем не «Война и мир», до «Войны и мира» еще некоторое время должно пройти. Он в 1856 году задумал роман «Декабристы». Ну понятно, кто это такие. И почему 56-й год? Потому, что в 56-м году декабристы.

А. Митрофанова

— Они получили.

И. Мелентьева

— Петрашевцы, да, получили амнистию, потому что новое царствование, амнистия.

А. Митрофанова

— Вернулись и поразили своих современников. Не только тем, что они существуют, а своим состоянием. Вот этим, по возрасту, казалось бы, люди уже преклонных лет, но дышащие здоровьем, заряженные на деятельность, ну как-то вот в хорошем смысле. То есть духовно-цельные, здоровые люди, вот я бы сказала, наверное, так, что, и кто-то о них писал: «Молодые старики вернулись.», «молодые старики».

И. Мелентьева

— Да, да, да. И вот это вот сравнение поколений войны 12-го года, людей войны 12-го года и, условно, сегодняшних людей 50-х годов есть у Толстого в его повести «Два гусара». Два гусара Турбины, отец и сын. И не в пользу, не в пользу современного поколения. В пользу, конечно, вот этих вот безголовых, но честных людей с большим сердцем предшествующей эпохи.

А. Митрофанова

— «Богатыри не мы».

И. Мелентьева

— Да, конечно, конечно. И вот 1856 год, он видит этих вот вернувшихся. Они поражают воображение, и в 60-м году он начинает писать роман «Декабристы». Он, конечно, его не то, что там не дописывает, ну он только начинает.

А. Митрофанова

— Начинает отматывать обратно, обратно для того, чтобы понять: кто такие декабристы, откуда они взялись. Важно было отойти на дистанцию временную и обратиться к войне 12-го года. А когда он взялся за войну 12-го года, оказалось, что нужно еще шаг назад сделать и посмотреть, что предшествовало вот этому героическому периоду.

И. Мелентьева

— И еще в чем фишка то? Благородство Толстого в том, что он делал шаг от войны 12-го года именно вот с точки зрения благородства. Говорит: «Как-то нескромно, неделикатно, неловко говорить о наших победах, не рассказав о нашем поражении. И если в наших победах мы видим особенности русского народного характера, то уж, наверно, они будут проявляться и в наших поражениях.». Ну вот, а мы возвращаемся, возвращаемся, тут вот очень трудно сказать: к чему, возвращаемся ли мы, идем ли вперед. И то, о чем я хочу сказать, с одной стороны, это начало, с другой стороны, это конец.

А. Митрофанова

— Логично.

И. Мелентьева

— Филологические люди знают, что слово «конец» и слово «начало» этимологически родственные слова. Поэтому некоторый вот этот круг: «Возвратившись, сделай круг. Лишь коснешься ты земли — Быть по-моему вели.». Итак, и вот «Декабристы», и мы видим Наташу. Она жена декабриста Петра Лобанова, ну по-моему всем понятно, что это Пьер. Он такой большой ребенок, они возвращаются из Сибири. У них двое детей. И дети тоже необычные. Ни вот эти вот лощенные, холенные, а такие очень живые, очень живые и интересные. Так вот, и вот как, да, сначала про то, что эти люди, они поражали воображение. И он, и она — это редкие люди были. В Сибири везде, где они работали на рудниках, или как там это называется, так эти колодники, которые с ними были, исправлялись через них. То есть колодники — самые испорченные люди, исправлялись через вот этих вот, кого мы сейчас видим. Итак
, это и Петр, и Наталья. Теперь, как выглядела Наташа Ростова уже даже не с пеленкой, уже пост, пост, пост? «Наталья Николаевна, убравшись, оправила свои несмотря на дорогу, чистые воротнички и рукавчики, причесалась и села против стола. Ее прекрасные черные глаза устремились куда-то далеко; она смотрела и отдыхала. Она, казалось, отдыхала не от одного раскладыванья, не от одной дороги, не от одних тяжелых годов — она отдыхала, казалось, от целой жизни, и та даль, в которую она смотрела, на которой представлялись ей живые любимые лица, и была тот отдых, которого она желала. Был ли это подвиг любви, который она совершила для своего мужа, та ли любовь, которую она пережила к детям, когда они были малы, была ли это тяжелая потеря, или это была особенность ее характера,— только всякий, взглянув на эту женщину, должен был понять, что от нее ждать нечего, что она уже давно когда-то положила всю себя в жизнь и что ничего от нее не осталось. Осталось достойное уважения что-то прекрасное и грустное, как воспоминание, как лунный свет.». Вот я думаю, что, если бы эта фраза была бы в каноническом тексте, она вызывала бы еще больше возмущения, чем «Женщина с пеленкой», согласитесь. От нее ничего не осталось, да. Получается, жизнь ее выпила, ее выпили дети, муж, эти страдания, и она уже что-то, нечто призрачное, как свет Луны, ну как бы уже отражение отражения. Но, при этом: «Всякое ее движение было величавость, грация, милость для всех тех, которые могли пользоваться ее видом...». «Милость для всех тех, которые могли пользоваться ее видом». При том, что ее нет, от нее ничего невозможно ждать, но ее облик, ее образ — это идеал. Итак, это чем должна была закончить Наташа Ростова, и то, с чего начал Толстой. Вот он отодвигал, отодвигал, отодвигал, отодвигал и смотрел: как же, откуда вылупилась вот это прекрасное существо, которое было им нарисовано в самом начале, которая дала возможность и себя выпить, и закончить свою жизнь вот этим как бы ничем. Это еще смотрите-ка, 60-е годы. Толстой еще никакой там не буддист, но он понимает, что есть конец, есть начало, и что женщина — это какое-то другое существо, чем мужчина.

А. Митрофанова

— Это точно.

И. Мелентьева

— Ну тут можно соглашаться — не соглашаться, ну тут уже как бы вопрос дискуссионный. Но, посмотрите, он ею любуется, он ее любит.

А. Митрофанова

— Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, кандидат филологических наук проводит с нами этот «Светлый вечер». Абсолютно согласна с вами, Толстой ею любуется. Так он и в эпилоге тоже любуется Наташей, вот там, где канонический финал эпопеи «Война и мир». Мы читаем ее, видим там как раз вот с этой самой пресловутой, уже много раз поминаемой пеленкой, и там, где про нее сказано, что она вот та самая «плодовитая самка», цитирую, повторюсь, он и там ею любуется. А чуть раньше, в финале основного корпуса текста, вот перед эпилогом, он же там как о Наташе пишет, что: она слушала Пьера, как истинная женщина. Ни как умная женщина, которая там будет кивать, задавать вопросы и прочее, а как настоящая женщина. И из этого контекста нам становится очевидно, что для Толстого есть некое противопоставление между женщиной истинной, настоящей, кой является Наташа и женщиной умной. То есть настоящая женщина не может быть умной, умная женщина не может быть настоящей.

. Мелентьева

— Она не удостаивает быть умной.

А. Митрофанова

— О ней же говорит Пьер.

И. Мелентьева

— Пьер же, Пьер же говорит.

А. Митрофанова

— Да, не удостаивает быть умной. И мне кажется, что это в каком-то смысле тоже закономерно. Я не знаю, вы про буддизм сейчас упомянули, потому что Толстой действительно увлекался буддизмом, поиски у него были в этом направлении.

И. Мелентьева

— Под конец жизни там синтез всяких религий.

А. Митрофанова

— Да. А вот Шопенгауэром он когда увлекся?

И. Мелентьева

— Так, вот не знаю, но я думаю, что это было позже, потому что Шопенгауэр вообще, как я помню, вот так вот широко в русскую культуру пришел уже сильно действительно позже.

А. Митрофанова

— Ну вот в «Войне и мире», начиная с третьего тома.

И. Мелентьева

— А может да, тут надо смотреть годы, вот не знаю точно.

А. Митрофанова

— Начиная с третьего тома, там Шопенгауэр просто ночует, не покидает, на ПМЖ переселяется, я бы так сказала. Потому, что вот эта его философия про то, что у человека нет собственной воли. Ну мы сейчас в подробности вдаваться не будем. Я, очень-очень сильно упрощая, скажу, что, как Толстой там описывает движение народных масс и вот эту свою философию истории, что у человека нет своей воли, что все заранее предопределено, что задача человека — просто попадать в то движение, которое ему отведено и для него продумано.

И. Мелентьева

— Быть уместным.

А. Митрофанова

— Чем скорее он это поймет, вот эту свою задачу, тем лучше для него самого. Чем быстрее Кутузов поймет, что нет никаких его решений, а есть вот предопределенность, чем скорее, значит, Наполеон поймет, и так далее, и так далее, тем лучше. И все это управляется неким абстрактным абсолютом. А у человека, то есть чем скорее он поймет, что его задача размножаться и попадать вот в эти потоки, для него отведенные, тем более он будет счастлив и вообще все будет замечательно. И это, конечно, тоже, как сказать, толстовская интерпретация, но там совершенно очевидно становится, вот в этих местах, где вот эта философия и история начинают, прям вот с первых страниц третьего тома вот она идет, мне кажется, там, знаете, читатель, он встречается с Толстым-философом. А до этого он уже познакомился с Толстым-художником. Между этими двумя ипостасями одной личности такое ощущение, что идет какая-то битва.

И. Мелентьева

— Вы прям повторяете слова Ленина, как он там сказал, да, Владимира Ильича. Мы что-то часто про него говорим.

А. Митрофанова

— К чему бы? (смеются).

И. Мелентьева

— Что он там сказал: «Сильный художник, слабый философ».

А. Митрофанова

— Ну на здоровье, пусть Ленин говорит все, что хочет.

И. Мелентьева

— Нет, ну почему бы ему как бы не попасть, когда есть здравые мысли.

А. Митрофанова

— Так мне кажется, что вот это как раз очевидно, что для Толстого, когда он философ, очень важно, чтобы женщина, не проявляя, вот не будем обобщать, скажем конкретно о Наташе, не проявляя вот своего там какого-то интеллектуального плана и не удостаивая быть умной, она встраивалась в ту колею, так называемого, женского предназначения, как его видит Лев Николаевич Толстой и выполняла вот эту функцию. Поэтому на самом деле "плодовитая «самка для нее, с точки зрения Толстого — это похвала.

И. Мелентьева

— Хорошо ее характеризует.

А. Митрофанова

— Конечно , отлично ее вообще, супер как ее характеризует.

И. Мелентьева

— Кстати, еще что хочу сказать, что после того, как в «Декабристах» как раз вот говорится там о том, что «Она была милость для всех, кто мог на нее смотреть», цитируется Шиллер, который умер вообще-то в 1805 году, то есть это еще XVIII век вполне себе, и стихотворение «Доблесть женщин», ну вот современный перевод — «Достоинство женщин». И цитируется как бы здесь вот что: «Они лелеют и вплетают небесные розы в земную жизнь.». А само стихотворение довольно такое длинное, и там женщины, мужчины, женщины, мужчины, женщины, мужчины, женщины, мужчины: женщина, ну условно, мягкое, мужчина -твердое, женщины, вот они тянут мужчину к дому, к радостям таким спокойным, мужчина неистовый, злобный, куда-то там идет, а женщина вот как струны арфы., вот как что-то такое прекрасное. И в этом доблесть, доблесть, добродетель, достоинство женщины. Это все хорошо и правильно: у мужчины свое, у женщины свое. То есть у Льва Николаевича были предшественники очень такие вполне себе.

А. Митрофанова

— Увесистые, существенные. Ну мне кажется, что у Шиллера все-таки там тоже и потоньше и может быть даже в каком-то смысле помногообразнее, а Толстой, он же в «Войне и мире», он, как художник начинает противоречить себе философу. Потому, что, когда он как художник дает нам Наташу и описывает ее, она гораздо более живая, чем вот когда он ее встраивает вот в.

И. Мелентьева

— В свою систему координат.

А. Митрофанова

— То есть вот да: давай вот так, и никак иначе. А живая-то Наташа, она, вот эта художественная. Художественным гением порожденная Наташа, гением от Бога порожденная Наташа, потому что философ, мне кажется, он все-таки от ветра головы своея, вы меня простите. Хотя кто его знает. Ладно, не будем.

И. Мелентьева

— Во всяком случае ощущение что 2 голоса тут, 2 голоса. А это же тоже очень интересно. Посмотрите, любой человек противоречив, правда же, да. Хочу хорошее, делаю плохое.

А. Митрофанова

— Апостол Павел: «Чего не хочу — делаю, а что хочу- не делаю, бедный я человек.».

И. Мелентьева

— Да, да, да. А Толстой, как личность крупная, да еще который мог писать такие длинные книги, ну как же ему не быть противоречивым. Там же его и укоряют: сказал: пошел направо, а пошел налево, она только забеременела, а уже все видят ее живот. Ну в общем какие-то такие вещи. А видимо вот что-то Толстой, как слон идет, ну и идет. Ему что-то важно сказать, и он вот этих противоречий, на эти какие-то частности так: а, ну и ладно, ах, а, не получилось, ну дальше пойду. Я уж так, конечно, это не так, естественно, он там и работал над текстом. То есть видимо.

А. Митрофанова

— Сколько раз Софья Андреевна «Войну и мир» переписывала, супруга.

И. Мелентьева

— Там Лидия Дмитриевна Громова-Апольская говорит, что это легенда про 7 раз, что выделено, по-моему, 4 редакции. Ну это неважно, 3 — 4 редакции, то есть это уже много.

А. Митрофанова

— 4 раза переписать «Войну и мир» — это...

И. Мелентьева

— Да. Да. Да. И тем более, если опять же вот так вот перед глазами встает ну даже просто Хамовники, не только Ясная поляна. Просто почему говорю: «Даже просто»? Все-таки это в Москве, мы в Москве, это можно посетить в любой момент ее столик рядом с окном, который выходит в сад и выходит в то место, где у них заливался каток. И вот она пишет, рукодельничает, присматривает за детьми. Один глаз туда, другой сюда, третий еще куда-то. Как у Пушкина, он говорит: «В ухо в одно, в другое, в третье». Вот что-то в этом роде у Софьи Андреевны: вот многорукое, многоглазое существо. Ну да, серьезно.

А. Митрофанова

— Так вот, Наташа, написанная Толстым-художником , она же, мне кажется, чем она пленяет, почему, когда ее видит князь Андрей Болконский, он понимает, что эта девушка, он хочет, чтобы эта девушка стала его женой? Она исполнена даром жизни. Ему этого не хватает, а в ней это есть. И он к этому тянется. Вот этот дар жизни, дар радости, она им кипит. И люди, попадающие вот в поле ее влияния, взаимодействия с ней, они в хорошем смысле слова этой жизнью заражаются.

И. Мелентьева

— С точки зрения литературы, вот то, что вы говорите, это прям вот подтверждает эту гипотезу, ну такую уже устоявшуюся и вполне себе проверенную гипотезу о том, что Толстой необыкновенно тяготел к сентиментализму. Вспомним главного героя сентиментального, это вот этот простодушный, естественный человек, вот пожалуйста, Наташа. И не надо быть умным.

А. Митрофанова

— Ну кстати, да. А кто сказал, что быть умным лучше, чем быть добрым, например, вот тоже. Лучше, чтобы и то, и другое было в человеке.

И. Мелентьева

— Ну неплохо бы, да.

А. Митрофанова

— Да, да, в идеале бы, да. Но, Наташа, которая, помните, ведь она же. когда подводы с раненными необходимо вывозить из Москвы, когда оставляют Москву уже во время Наполеоновского нашествия, и к ним в дом обращаются офицеры с просьбой дать подводы, потому что им и лошадок не хватает, и саней не хватает, ничего не хватает. А у них уже вот эти все, они упаковали свое имущество, осталось.

И. Мелентьева

— Последнее богатство.

А. Митрофанова

— Да, да, потому что там все, там детям в наследство.

И. Мелентьева

— Замуж никто не возьмет, бесприданница. И она, и приемная дочь оказываются.

А. Митрофанова

— Они все, они все остаются без приданного. Но, вот так получается, что к ним стучатся с просьбой о помощи: что помогите вывезти людей. И, собственно, мать, графиня-мать и Наташа, они начинают как-то взаимодействовать по этому поводу. И для Наташи абсолютно естественный порыв: все это имущество сбросить и разместить людей на этих подводах, чтобы их в первую очередь можно было эвакуировать, а вещи пусть пропадают. А мать, она переживает, как же она оставит детей. Я не помню, у кого из исследователей я читала, что ведь у графини Ростовой-старшей, для нее это большей подвиг. Потому, что для Наташи это такой естественный порыв.

И. Мелентьева

— Она не жила еще, она не знает, и у нее это действительно вот ее вот это сердце, естественное сердце с естественным законом, который в сердце точно также естественен, как звездное небо над головой.

А. Митрофанова

— Да, нравственный закон во мне.

И. Мелентьева

— Да, да, да, да, да, она, как вот этот вот нравственный естественный человек, она начинает, ну как, вещь не может стоить дороже, чем человеческая жизнь. И вспомните, что говорит старый граф Ростов, умиляясь и плача, кстати, слезы, сентиментализм, все дела: «Яйца курицу учат.».

А. Митрофанова

— Да, да, да. Хорошему.

И. Мелентьева

— Да, да, да. То есть он так, да, что правда. Как бы уже их сердца немножко зачерствели в заботах, а ее нет. И вот эта прелесть в этом ее, конечно.

А. Митрофанова

— Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, кандидат филологических наук проводит с нами этот «Светлый вечер». У нас новый этап бесед о женских образах, о героинях-женщинах в русской классической литературе. Сегодня речь о Наташе Ростовой. Буквально через пару минут вернемся.

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Дорогие друзья, напоминаю, в нашей студии Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, кандидат филологических наук. Мы беседуем сегодня о Наташе Ростовой из эпопеи «Война и мир» Льва Николаевича Толстого. Даже как-то неловко говорить, что Наташа Ростова из такой-то книжке (смеются), потому что ну тот случай, когда покажите мне... Хотя, вы знаете.

И. Мелентьева

— Да все бывает, все бывает.

А. Митрофанова

— У нас в общежитии, когда я училась в университете, рассказывали анекдот: что жил там несколько лет назад молодой человек, который дважды «Войну и мир» перечитал в поисках персонажа по имени поручик Ржевский (смеются).

И. Мелентьева

— Нет, бывает на самом деле все. Я знаю одного человека, которому, студент он был, вместе со мной учился. И при чем это был 98-й год, то есть накануне 1999-го года. И везде были баннеры там: Пушкину 200 лет; Пушкин там с нами, и так далее. И ему преподаватель, желая поставить автомат, спросил шутя: «В каком году родился Пушкин?». И мальчик посыпался. И уж там намекали, намекали, ну и в общем человек не получил зачета и сдавал все по полной. Так что бывает все, и поэтому ничего страшного, лишний раз напомнить.

А. Митрофанова

— Да, ну что ж, ну хорошо. Наташа Ростова, конечно, наверное, знаете как, многие фильм сразу вспоминают с Бондарчуком, вот этот ее образ такой трепетный, хрустальный и прочее, вот она начинается, в детстве, когда Толстой ее описывает, она начинается таким немножечко гусенком, а потом расцветает в настоящую красавицу. И для меня вот еще истинное удовольствие смотреть, как Толстой вот эту ее красоту описывает. Потому, что, когда читаешь про нее-гусенка, думаешь: наверное, она будет, большой рот, вот какая-то худенькая, угловатая. Но, как она раскрывается вот в этой своей девичьей утонченности и изяществе, при этом продолжая оставаться собой, вот этой непосредственной Наташей, непосредственностью, она, конечно, пленяет воображение, и я ее очень люблю.

И. Мелентьева

— Да, там же действительно интересно, что чисто телесно, вы совершенно правильно говорите, она не подходила под стандарты красоты, под конвенцию о красоте того времени совсем. И толстой это подчеркивает. При чем он подчеркивает это в какие-то моменты, когда там, допустим Наташа плачет, там «она распустила свой большой рот», распустила, вот у него вообще это по поводу рта, складок, вот это все, каких-то там морщин.

А. Митрофанова

— Он вообще себе в лексиконе не отказывает. Там: «Опустилась» опять же в эпилоге: «Опустилась».

И. Мелентьева

— Да, да., да. И ее красота, она одухотворенная. То есть ее внутренние качества делают ее внешнюю оболочку красивой. И эта оболочка может быть вообще какой угодно по большому счету. И вот вспомним на контрасте, Наташу на контрасте с Элен, как она выглядит. Элен- классическая красота.

А. Митрофанова

— Античная.

И. Мелентьева

— Нет, там даже прямо тяжелая русская красота. И там все тяжелое, все русское, все большое, все блестящее. У нее блестящие плечи, у нее блестящие зубы, у нее все, все, все блестящее, серьезное. Ну это внешнее. А что там внутри? Там даже хуже, чем пустота, там какое-то мышиное гнездо, какая-то прямо вот, что-то прям, простите, дурно пахнущее, «Дурно пахнут мертвые слова», правда же, что-то в этом роде. И Наташа очарована вот этой внешней оболочкой, потому что она ею не обладает, потому, как у нее ее свет идет изнутри, а совсем не снаружи. А Элен лелеет свою красоту, и она знает, что она хороша. И вот это знание, и умение им пользоваться — это, конечно, для Толстого большой грех.

А. Митрофанова

— Быть такой красивой?

И. Мелентьева

— Пользоваться этим, да, пользоваться. Вообще хочу сказать, что наши писатели, они вообще про это: что нельзя этим пользоваться, что красота — это дар, который может быть даже не тебе принадлежит. Ну в смысле, тебе дан, но не для тебя. И поэтому ты не властен. Что-то сейчас вот вспомнила Тургенева. Мы вот говорили, конечно, о Тургеневе как-то раз. Его роман «Новь». И там такая помещица Сипягина, которая похожа на Сикстинскую Мадонну. И она об этом знает. И все абсолютно без ума, мужчины. И, когда ей нужно кого-то очаровать, она включает это вот очарованье, и все ложатся у ее ног. Ну ведь это же нехорошо. Так что Тургенев здесь с Толстым согласен.

А. Митрофанова

— Я сразу экранизацию эту BBC вспомнила «Войны и мира». Там вот как раз Элен показана такой цепкой, умеющий манипулировать, пользоваться. Потому, что в экранизации, которая наша классическая, еще советского времени, там она настолько пленяет своим ослепительным вот этим внешним видом, что такие вещи как-то уже отходят на второй план. А вот в экранизации BBC она как раз такая, актриса сама, она подобрана так, что ее внутренние свойства просвечивают через ее тоже вполне такую интересную внешность. Но, внешность, конечно, уже совсем другая. Но, да Бог с ней. По поводу Наташи, вы знаете, Ирина Евгеньевна, о чем хочу спросить. Вот смотрите, она очень нравится там Денисову, вот она поражает князя Андрея, вот в нее тайно влюблен Пьер, вот там этот Курагин, будь он неладен, тоже там на нее положил взгляд и решил поразвлечься. Но, ведь она то сама, ведь как она о себе говорит: «Соня, если кого полюбит, то навсегда. Я этого, — говорит, — не понимаю. Я забуду сейчас.». И ведь так и получается. Когда Курагин начинает там ее атаковать, у нее опыта не хватает разобраться, что это пустозвон просто, прошу прощение, и она как-то вот в его сторону вполне себе склоняется, готова даже с ним бежать. А что это такое, как вы думаете?

И. Мелентьева

— Я думаю, что, во-первых, Наташа хорошо себя понимает. Она еще совсем юная, но себя она понимает: кто она такая, и как она будет вести себя дальше, в каких ситуациях. А во-вторых, тут же Толстой, это же толстой. Вспомним послесловие к «Душечке» Чехова. Он же восхищается Душечкой, которая то с одним, то с другим, то с третьим, был бы там пятнадцатый, была бы с пятнадцатым и счастлива, и как бы делая счастливым любого другого. То есть видимо у Толстого то, что Наташа забудет и будет счастлива с другим, и будет освещать его жизнь, видимо вот это какая-то такая установка что: да, женщины живут так.

А. Митрофанова

— От Шопенгауэра, женщины, как рыбка Дори, через каждые 3 минуты обновляется оперативная память (смеются).

И. Мелентьева

— Ну да, что-то в этом роде.

А. Митрофанова

— Ой, не могу с этим согласиться. Говорю, что да, читаешь и, ну вот эти противоречия, которые не Наташи касается, а скорее вот действительно самого Льва Николаевича Толстого.

И. Мелентьева

— Ну это же он ее строит, да. А вроде бы, вроде бы действительно Соня верная, полюбила раз, все, навсегда. И отказывается из любви, и ведет себя благородно. Вот так вроде бы. При этом она не очень приятная, да.

А. Митрофанова

— Неинтересная.

И. Мелентьева

— Как там, пустоцвет.

А. Митрофанова

— Пустоцвет. Очень жестокое слово. «Соня — пустоцвет», при чем это же Наташа о ней скажет: «Соня пустоцвет». Это ужасно.

И. Мелентьева

— Конечно. при чем ее ближайшая подруга, с которой они выросли вместе, и про которую она знает все. И ее все поступки, Сонины перед Наташиными глазами. Да, это вот, ну вот так. При этом знаете, что хочу сказать. Толстой здесь очень правдив. Как раз близкие и говорят вот такие жестокие слова. Дальний человек, ну ему все равно. И многого не знает, и выводы поэтому может быть какие-то неправильные и менее жестокие, ну раз он более равнодушный. А тут вот прямо в сердце иголочку.

А. Митрофанова

— Наташа, которая, знаете, конструируется Толстым и Наташа, которую Толстой подсматривает, мне кажется, это тоже разные героини.

И. Мелентьева

— Конечно.

А. Митрофанова

— Мы с вами будем говорить в пятницу о Кити Щербатской, вот мне кажется, когда Толстой «Анну Каренину» пишет, он уже записывает за жизнь, он не создает конструкта, он записывает за жизнью .

И. Мелентьева

— Всегда конструкт, всегда. Да, да, да, тут в том-то и штука, что все равно это художественное произведение, у него есть автор. И автор Толстой, который в любом случае, он ими управляет, ну иногда и его куклы начинают им управлять. Но, все равно это вот не просто сколок жизни. Если бы так, то как бы Толстых было бы, как собак нерезанных (смеются).

А. Митрофанова

— Я имею в виду, что Пушкинская это определение что: «Какой номер выкинула моя Татьяна, она вышла замуж.». То есть она вышла замуж за генерала.

И. Мелентьева

— Штуку удрала.

А. Митрофанова

— Да, штуку удрала. Татьяна удивила Александра Сергеевича Пушкина тем, что вышла замуж за генерала. Это ни его решение, это он создал вселенную, и в этой вселенной Татьяна сделала вот такой выбор.

И. Мелентьева

— В свободном романе свободные герои.

А. Митрофанова

— Совершенно верно, да, даль свободного романа. Так вот, мне кажется, что в этом плане «Анна Каренина» — это гораздо более свободный роман, чем «Война и мир», потому что там меньше вот этих конструктов и больше какого-то естественного движения вот этого божественного вдохновения что ли.

И. Мелентьева

— Может и так. Тут вопрос такой дискуссионный. Вообще то, что в «Анне Карениной» финал то какой: закрытый, открытый? Что там с Вронским будет, что там с Карениным будет?

А. Митрофанова

— А что там будет с Сережей и, собственно, с Лёвиным?

И. Мелентьева

— Тоже непонятно.

А. Митрофанова

— Вообще непонятно. Который там носит веревку, в смысле прячет от себя веревку.

И. Мелентьева

— И счастлив.

А. Митрофанова

— Да, да, да, чтобы что-нибудь с собой не сделать. И ружье тоже прячет, чтобы что-нибудь с собой не сделать. И при этом да, счастлив. И мы знаем, что поскольку это отчасти такой автопортрет Толстого, то в его то семейной жизни вот был счастливый период. Которым как раз.

И. Мелентьева

— Завершился написанием «Войны и мира».

А. Митрофанова

— Там он его и описывает. А потом все очень сложно. И мы знаем, что, получается, у Лёвина или Левина и Кити перспектива, вот она примерно такая. Так что все очень опять же неоднозначно.

И. Мелентьева

— Да. Потом опять же Толстой позже напишет повесть «Дьявол», где тоже вот эта любовная история: крестьянка — не крестьянка, своя жена — не своя жена, и 2 финала в этой повести, которая, один из которых он выбрать не смог. То есть как бы там сложно. Все сложно. Да.

А. Митрофанова

— Ну да. Ну что касается Наташи, знаете, вот эти, упомянутый Анатоль Курагин. У нее чудеснейший жених, достойнейший человек, который мечта, по-моему всех женщин, читающих «Войну и мир». Ну уж не Пьер же в конце концов, да, вот этот вот там медведь, медведь борющийся с медведем. Хотя при этом абсолютно живой человек. Помните, как он бунтует там. Там солдат-француз не разрешает ему перейти.

И. Мелентьева

— «Душу мою бессмертную заперли, Кого! Меня! Мою бессмертную душу!», там очень здорово, конечно. Но, я хочу сказать, так, как у меня, получается, испорченное зрение в таком смысле, что родители привели меня на фильм Бондарчука в каком-то очень маленьком возрасте. И я так смотрю, думаю: какие-то все старики, все старые. Пьер какой-то старый, еще что-то такое. О есть как-то я решила, что это текст про каких-то престарелых людей. Мне было лет 6, наверное. А фильм уж гремел давно-давно, и какая-то такая уже рванная пленка была уже в каком-то кинотеатре. И к тому же нельзя было посмотреть все серии. То есть мы смотрели сначала серединку, потом возвращались к началу, или что-то в этом роде. И поэтому, честно говоря, так, как Лановой и Тихонов на тот мой детский момент мне казались абсолютно одинаковыми, я даже не могла понять, в чем там дело, почему, что случилось. Поэтому, значит...

А. Митрофанова

— Тихонов, давайте напомним, играет князя Андрея Балконского, а Лановой играет Анатоля Курагина.

И. Мелентьева

— Анатоля. Я просто подумала: ну вот волосы немножко другого цвета. Ну вот в общем детское восприятие было такое. Потом, конечно, когда я все прочитала, вот уже там 14- 15 лет — другое дело, и безусловно Андрей, безусловно Андрей. Хотя, что хочу сказать, в 15 лет надо выпендриваться, и я решила выпендрится. Мы в школе писали какое-то сочинение «Мой любимый герой». Я решила, думаю: так...

А. Митрофанова

— Хорошо это изобразили (смеются).

И. Мелентьева

— Нет, учительница хорошая, все хорошо, это я про себя. Я значит так думала: как бы мне вот удивить. Я думаю: так, так, так, Долохов, Долохов. Так, так, так, вот Долохов. Долохов мой любимый герой. И с пеной у рта я доказывала, что вообще лучше никого нет, и все замечательно. Что-то там написала, в общем смех и грех.

А. Митрофанова

— Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, кандидат филологических наук проводит с нами этот «Светлый вечер». Не так много времени у нас остается. Вот я сейчас, знаете, думаю, может быть нам о кризисе Наташином поговорить в связи как раз с этим несостоявшимся увозом со стороны Анатоля. Она же там, смотрите, она там заболевает. Она вообще переживает, сначала у нее сильнейшее потрясение что вот ей, князь Андрей там где-то очень далеко, там непонятно, когда он приедет, то пишет, то не пишет, то опять приезд откладывается. А ей нужно и необходимо, это вот тоже, чего я не понимала, когда читала там какие-то предыдущие периоды, ей необходимо, чтобы вот у нее прям вот здесь и сейчас случилась личная жизнь, эмоции, впечатления и приключения на хвост. И вот такой, значит, распрекрасный Анатоль, и как же тут устоять. И там такой, конечно, интересный момент Толстой прописывает, когда ей пытаются объяснить, что: ты посмотри на него, что он вообще из себя представляет. Она говорит: "«Как ты смеешь говорить, что он неблагороден? Ты разве не знаешь, что я его люблю?». Вот это самое «я».

И. Мелентьева

— Критерий, критерий.

А. Митрофанова

— Да, отправная. То есть: если я его люблю, значит он благороден.

И. Мелентьева

— Я не ошибаюсь.

А. Митрофанова

— Да, я не ошибаюсь. И Потом выясняется, что она ошиблась. И вот она начинает, после этого своего потрясения, рефлексировать в эту сторону, хотя она у нас вроде как не удостоена быть умной, и поэтому рефлексировать.

И. Мелентьева

— Ну никто не мешает рефлексировать.

А. Митрофанова

— Да. Как она рефлексирует, как об этом пишет Толстой? «Ей отрадно было думать, что она не лучше, как она прежде думала, а хуже, и гораздо хуже всех, всех, кто только есть на свете.».

И. Мелентьева

— Выдающаяся героиня. Все равно это ее выделяет. Сначала ее выделяло то, что она была лучше всех, а теперь то, что она хуже всех.

А. Митрофанова

— Я хуже всех, я хуже всех.

И. Мелентьева

— И она погрузилась в пучину своего уже как бы ужасного поведения.

А. Митрофанова

— А я поражаюсь Толстому, вот как психологу тонкому, потому что ведь это же одно и тоже. «Я лучше всех» и «Я хуже всех» — это же про одно и тоже.

И. Мелентьева

— Одно и тоже, одно и тоже.

А. Митрофанова

— Ключевое здесь — вот это «я».

И. Мелентьева

— И вот, это же тоже детско-подростковые метания: от нуля к сотне, от сотни к нулю, правда. Серединки нет. И, кстати, вообще-то, конечно, тоже психологически понятно, что князь Андрей ей нужен прямо сейчас. У нее время течет быстрее. Она маленькая, у нее время течет быстрее, чем у взрослого человека. А князь Андрей, почему он не так к ней тепл? Потому, что ему сдерживаться надо, он взрослый мужчина. А она девочка, она еще ничего не знает. И вот эти вот, такой конфликт получается интересов. И ей кажется, что он суше, чем надо, поэтому ее чувства, они нуждаются в каком-то выходе. Вот если бы был бы может какой-то человек, та же мать, которая могла бы говорить, ну не знаю, слушайте, в конце концов физкультурой бы занялась бы, встала бы у станка, занималась бы балетными упражнениями, что делать. Я уж не говорю, стирать бы пошла, ладно, ладно. Ну что-то нужно было, безопасно свою энергию куда-то вкладывать.

А. Митрофанова

— Но, когда появляется для нее возможность проявить заботу по отношению к смертельно раненному князю Андрею, как она мгновенно взрослеет.

И. Мелентьева

— При чем, знаете, что очень интересно, вот это, кстати, мое такое открытие: что старушки в литературе вяжут, а молодые вышивают. О есть два таких полюса. И Наташа чем занимается? Она вяжет. Она вяжет. И там так и сказано, что Андрею это нравилось, что она вяжет, как старая няня. И это же действительно очень здорово. При чем, посмотрите-ка, она выглядит некрасиво, она подурнела с точки зрения любого внешнего наблюдателя. А для Андрея она стала в сто раз красивее, милее и нужнее. И вот, ну что говорить, Толстой гений, что уж тут сотый раз то повторять, именно так. Так, что это все очень тонко. Очень тонко Толстой.

А. Митрофанова

— Насчет вязания, как вы это замечательно заметили. А видимо князь Андрей через это считывает верность, надежность.

И. Мелентьева

— Устойчивость, женскость. Ну тут понятно, всякие такие мистические, мистический план, так называемая, мифопоэтика, конечно же, нить судьбы она держит в своей руке и плетет, плетет новый текст, вот эту ткань, трикотаж, текст судьбы. Так что да, это очень-очень важно для князя Андрея, чтобы эта нить не прерывалась, не разрезалась. Ну дальше что случилось, то случилось. И опять же Толстой очень здорово делает. Он, читатель, конечно, как-то ждет уж рифму «роза», но Толстой не дает эту рифму. И нам уже хотелось бы, чтобы князь Андрей выздоровел и быстренько женился на Наташе, и они зажили счастливо. А Толстой нас мучает, мучает, мучает и показывает умирание князя Андрея, как важнейший момент в жизни. Вот эта подготовка к жизни и смерть — это процесс, самый главный процесс. И вообще критерий жизни — умирать будем.

А. Митрофанова

— И как человек умирает. Ну кстати, в этом плане, конечно, князь Андрей, он — образцово-буддийский уход, я бы так сказала. Растворился вот в этом ничто. И, когда говорят, что: вот это такая христианская смерть, где, я не понимаю, где? Я прям, я беру в руки карандаш, надевают очки, я открываю книгу, понимаете. Я не вижу, где там христианский уход князя Андрея, который, рядом с ним стоят ведь еще его сестра, его сын, и он, Толстой это прописывает, не может их, ему неприятно, что они рядом, потому что они останутся жить, а его не станет. То есть там нет, там есть вот эта обида умирающего человека на тех, кто остается жить после него. И то, как сам процесс этот описан, он растворяется там в некоем ничто: «А потом не было ничего.»«.

И. Мелентьева

— Это оценка Толстого.

А. Митрофанова

— Да, конечно, конечно.

И. Мелентьева

— А вот что хочу сказать, вот это очень точно. Те, кто часто находится рядом с умирающим, рассказывают, что у части из них вот эта вот условная зависть, то, что Толстой бы назвал завистью. Вот зависть к оставшимся, она есть. Там по-разному, ну это вот прям бывает даже какая-то агрессия. Так что это тоже очень точные вещи.

А. Митрофанова

— Ну вот христианская кончина — конечно, это, дай Бог каждому так сподобится, но это же принципиально иначе.

И. Мелентьева

— Конечно.

А. Митрофанова

— Это когда человек, исполненный жизнью, может быть даже и не исполненный, но благословляющий тех, кто остается, я не знаю, я через это никогда не проходила, и трудно здесь, когда там личного опыта в этой сфере, наверно, мало у кого можно обнаружить из живущих людей. Но, я опять же вспоминаю, здесь на помощь приходит наша прекрасная русская литература, например роман «Лавр» Евгения Германовича Водолазкина, где к Лавру, уже стяжавшему святость и уже там исцеляющему людей прикосновением рук практически, потому что через него божия благодать проходит, когда ему там говорят: «Батюшка, спаси вас Господи, многое вам лета.», он поворачивается в сторону и про себя говорит: «Ни дай Бог.».

И. Мелентьева

— Господи, не надо, да.

А. Митрофанова

— да, да, да. Нет, не то, что «Господи, не надо», а именно, что: я свои дела здесь завершил. А дела то его были — собственно, стяжание святости.

И. Мелентьева

— Но, что хочу сказать. Здесь все-таки Водолазкин, при всем том, что это действительно и выдающийся писатель, и все остальное, он идет все-таки уже на фоне традиций Толстого. У него диалог с этой традицией. И, конечно, когда мы видим смерть Лавра, конечно, вспоминается Толстой со всеми смертями, которые он описал

А. Митрофанова

— Которые только есть.

И. Мелентьева

— И это мне кажется правильно. Это как бы усвоение трансформации. То есть мы все это видим. И плюс житийная традиция, и все остальное, что как бы Водолазкин туда вкладывает.

А. Митрофанова

— Вот после смерти князя Андрея, Наташа, она же в таком упадке прибывает в тяжелейшем. Ну и, кстати, и опять же вот гениальный Толстой. Она вроде как в упадке, в упадке, но когда Петя рядом, он ею восхищается. И что пишет Толстой: «Восхищение других была та самая мазь колес, которая была необходима для того, чтоб ее машина совершенно свободно двигалась.», про Наташу, понимаете. И вот появляется Петя, и она начинает немножечко как-то приходить в себя.

И. Мелентьева

— То есть не буддизм все-таки.

А. Митрофанова

— Ну да, да, все-таки не буддизм. Художник — не буддист.

А. Митрофанова

— Именно так. А потом, конечно, смерть Пети и вот эта новая рана Наташи, она ее взывает к жизни, потому что мать, необходимо ухаживать за матерью. И она с себя самой снимает запрет на то, чтобы жить. Она себе, после смерти князя Андрея она сама как будто бы запрещает себе жить. А тут, когда она выходит вот из этого своего кокона, в который она себя погрузила, нужно заботиться о матери, нужно взять на себя какие-то хозяйственные дела. И постепенно она начинает возвращаться в себя. То есть вот эта глубина переживания горя у нее, конечно, у нее очень сильна.

И. Мелентьева

— И Толстой здесь опять очень прав, очень точен и не линеен. Он показывает этапы вправо- влево, вправо-влево и выход . Очень, ну мне кажется, это тоже впечатлениальные вещи.

А. Митрофанова

— Чему, как вы думаете, мы можем научиться у Наташи Ростовой, у девочки?\

И. Мелентьева

— Научиться, у девочки. Эх девочки, давайте подумаем, чему же можно научиться у Наташи Ростовой, и можно ли вообще чему-то у другого научиться? Такой трудный вопрос. Сейчас же выходят всякие книжки «Сему я могу научиться у Анны Ахматовой», детская книжка.

А. Митрофанова

— Серьезно?

И. Мелентьева

— Да.

А. Митрофанова

— Ой, я же не в курсе. Это оказывается я в тренд попала своим вопросом. Извините.

И. Мелентьева

— Я, когда эту книжку увидела, я подумала: так, хочу книжку «„Чему я могу научиться у Марины Цветаевой“ (смеются).Да, чему научиться то? Ну быть собой. Быть собой, понимать себя. Видимо, вот единственное, чему можно научиться: быть собой, понимать себя. И не подражать никому. Все-таки Наташа, она Наташа, когда не подражает никому, правда же.

А. Митрофанова

— Да, согласна, согласна, абсолютно. А насчет вот этих вот пассажей Толстого, когда он говорит, что Наташа, — эпилог я уже беру, — не следовала тому золотому правилу, проповедоваемому умными людьми, в особенности французами , и состоящему в том, что девушка...».

И. Мелентьева

— Наполеон, против Наполеона, убить их всех.

А. Митрофанова

— Толстой — тролль 80-го уровня местами, понимаете. То есть он в эпилоге «Войны и мира» говорит, там ссылается на французов. Ну что это значит? Ну естественно, вот эти умные люди, которые проповедуют, как должна вести себя женщина, с точки зрения Толстого, грош им цена.

И. Мелентьева

— Победили Наполеона в войне, победим и в мире.

А. Митрофанова

— да, да, да. В особенности французов, не состоящему в том, золотое правило, которому не следует Наташа, состоял в том, что: «Девушка, выходя замуж, не должна опускаться, не должна бросать свои таланты, должна еще более, чем в девушках, заниматься своей внешностью, должна прельщать мужа, как она прежде прельщала не мужа. Наташа, напротив , бросила сразу все свои очарованья, из которых у ней было одно необычайно сильное — пение. Она оттого и бросила его, что это было сильное очарованье. Она, то что называют, опустилась. Наташа не заботилась ни о своих манерах, ни о деликатности речей, ни о том, чтобы показываться мужу в самых выгодных позах, ни о своем туалете, ни о том, чтобы не стеснять мужа своей требовательностью. Она делала все противное этим правилам.». Толстой все так через запятую перечисляет.

И. Мелентьева

— Такой антитренд, я бы сказала.

А. Митрофанова

— Да, с одной стороны, да, антитренд. С другой стороны, вы знаете, здесь. Конечно, вот каждый тезис требует отдельного...

И. Мелентьева

— Размышления хотя бы.

А. Митрофанова

— Размышления, да. Ну вот по поводу того, как она наседает на Пьера, и как он в итоге оказывается под пятой, потому что она же письма его прочитывает, и прочее, прочее. Это как раз то, что меня каждый раз настораживает, при всем любовании Толстого своей героиней в эпилоге, то, что она отказывает Пьеру в его, по сути, в его личном пространстве и прочитывает все его письма, берет его вот так вот под контроль, по сути, берет под колпак. И вроде, как Толстой пишет, что ему это нравится, но я в это не верю.

И. Мелентьева

— Ну если мы берем «Декабристов», то видимо все в порядке (смеются). То есть очень может быть, что еще что-то произошло, я имею в виду у нее.

А. Митрофанова

— Да, еще одна трансформация.

И. Мелентьева

— Что явно она уже письмами не интересуется.

А. Митрофанова

— Или не трансформация. Или, наоборот, какое-то возвращение в себя.

И. Мелентьева

— Может быть, может быть. Потому, что «чистые воротнички, плавные движения» все-таки.

А. Митрофанова

— И никакой вот этой вот неряшливости и не слежения за собой. Все в гармонии.

А. Мелентьева

— Да, да, да.

А. Митрофанова

— Ирина Евгеньевна, спасибо вам огромное. Давайте многоточие поставим. «Война и мир».

И. Мелентьева

— Многоточие.

А. Митрофанова

— Не исчерпывается Наташей Ростовой. А даже часа мало, чтобы о ней хотя бы начать чуть-чуть говорить.

И. Мелентьева

— Будем возвращаться.

А. Митрофанова

— Аминь. Ирина Евгеньевна Мелентьева, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, кандидат филологических наук была сегодня в нашей студии. Мы с Ириной Евгеньевной встретимся теперь в среду и поговорим про Ольгу Ильинскую из романа Гончарова «Обломов».

И. Мелентьева

— Дорогие друзья, до среды.

А. Митрофанова

— До среды. Я, Алла Митрофанова прощаюсь с вами. До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «7-е воскресенье по Пятидесятнице». Протоиерей Максим Первозванский
• «Семья — малая церковь». Протоиерей Федор Бородин
• «О счастье и смысле жизни». Прот. Михаил Потокин