«Милосердие и вера». Алексей Конопатченков

Гостем программы «Делатели» был советник директора Свято-Димитриевского училища сестёр милосердия, вице-президент Международного комитета «Маутхаузен» Алексей Конопатченков.

Наш гость рассказал о том, как развивается сестричество милосердия сегодня, что побуждает молодежь идти в это служение, почему, помимо знаний в сфере медицины, важно уметь оказывать духовную поддержку, и каким образом сейчас происходит обучение в этом направлении. Также Алексей поделился, каким образом сейчас сохраняется память о бывших узниках концентрационного лагеря «Маутхаузен» и о поступках милосердия по отношению к ним тех, кому это могло стоить жизней — и почему это важно.

Ведущий: пресс-секретарь Синодального отдела по благотворительности Василий Рулинский

---

В. Рулинский

— Добрый вечер, дорогие друзья. Это программа «Делатели» на Радио ВЕРА. В студии Василий Рулинский, пресс-секретарь Синодального отдела по благотворительности. У нас в гостях сегодня Алексей Конопатченков, советник директора Свято-Димитриевского училища сестер милосердия и вице-президент Международного комитета «Маутхаузен». Алексей, добрый вечер.

А. Конопатченков

— Добрый вечер.

В. Рулинский

— Сразу скажу, что две должности Алексей совмещает. На самом деле человек он многогранный и много у него других направлений деятельности, но мы решили, что вот эти две основные дадим, расскажем, как совмещаются общественная такая деятельность с деятельностью непосредственно рабочей Алексея. Я вспоминаю один эпизод — как-то меня Алексей пригласил на вручение одной награды. Достаточно мало было людей, но награда была очень ценная, значимая. И я помню, когда Алексею вручал награду один высокопоставленный человек, он сказал, что я вот думал, что у Алексея вот эти четыре направления — начал перечислять их, сегодня мы про них все поговорим, — но оказалось, что у Алексея еще больше направлений. Еще пять направлений. И медицина в его жизни есть, и преподавание, и такая вот общественно-историческая деятельность. И это все в одном Алексее. Мы сегодня будем говорить — сегодня День знаний, 1 сентября, будем говорить, конечно, преимущественно про Свято-Димитриевское училище сестер милосердия. Это удивительное, уникальное училище, которое готовит сестер милосердия. Оно появилось, насколько я помню, на заре 90-х — еще, по-моему, даже Советский Союз был, или 91-й год — только-только Российская Федерация появилась, да?

А. Конопатченков

— Только-только.

В. Рулинский

— Про это поговорим. И сегодня, получается, это основное училище, которое готовит сестер милосердия. Давай, может быть, Алексей, расскажем, еще раз напомним тем, кто, может быть, знает, а некоторым людям расскажем впервые, что такое училище сестер милосердия и как может быть в современной России училище сестер милосердия.

А. Конопатченков

— Да, основной вопрос, наверное, это кто такие сестры милосердия. Потому что очень часто путаются и думают, что это просто сердобольные женщины, которые хоть как-то чем-то могут помочь. На самом деле, в наших реалиях, о чем мы говорим сегодня, о том, что сестры милосердия — это медицинские сестры, у которых есть образование, среднее медицинское образование, которые могут не только помочь человеку страдающему, пациенту, с точки зрения медицины, но с точки зрения его духовного мира. Понятно, что основной задачей училища, когда оно создавалось в начале 90-х, было продолжение тех традиций, дореволюционных традиций, которые были в Российской империи, о которых знали, о которым были причастны даже Царская семья и Елизавета Федоровна — вот эти высокие образы, эта история сестричеств, она всегда связана с нашим училищем. В нашем училище есть замечательный музей, в котором как раз, начиная от времени Пирогова, прослежена эволюция служения женского служения, начиная с Крымской войны и далее, далее турецкие войны, Первая мировая война, как это волонтерское фактическое добровольное служение женщин превратилось в среднее медицинское, в специальность, образование, в сестринское дело. И сейчас наши девочки, которые учатся в медицинском нашем училище, в Свято-Димитриевском училище сестер милосердия, они получают настоящий диплом, государственный диплом. И они получают духовные основы милосердия, они изучают их. У нас есть замечательный батюшка, который преподает. И они уже могут совершенно по-другому общаться с пациентом. Мы, конечно, с вами понимаем, что и у пациентов кроме того, что их надо вылечить, нужно их как-то поддержать. Это, в принципе, любой человек, который хочет чем-то помочь, он должен учитывать те пожелания, которые есть у пациента. И, конечно же, у пациента есть некие духовные запросы. А они, конечно же, игнорировались, некоторым образом, в советский период нашей истории. Но сейчас мы вновь об этом вспоминаем, это, конечно, нужно, потому что в больнице человек находится в особых условиях, когда человек забывает о какой-то текучке, о каких-то временных вещах и сталкивается некой гранью с вечностью, и поэтому он задумывается о том, о чем, может быть, раньше не задумывался. И в этом состоянии очень важно его поддержать. И как раз наши девушки, молодые люди — у нас учатся и тоже молодые люди, они изучают, как же можно поддержать. Понятно, что не каждый человек, не каждый христианин, который попадает в больницу, он захочет, например, встретиться с батюшкой. Некоторые воцерковленные, конечно же, это смогут сделать, и они захотят это сделать. Но сестра милосердия, она должна их утешить, она должна их понять, и в случае, если человек готов, например, встретиться с батюшкой, она может пригласить батюшку. То есть сестра милосердия, она должна быть таким лучом света для тех, кто страдает. Наверное, лучше так сказать.

В. Рулинский

— Да, я вспоминаю, как один историк как раз сестер милосердия, историк, который именно специализируется на женской теме, отец Андрей Постернак писал о образе сестры милосердия. Мы знаем, что в Англии как раз «Леди со светильником» называли первую сестру милосердия Флоренс Найтингейл. А в то же время, когда трудились на другом фронте со стороны Русской армии сестры милосердия в Крымской войне, в середине XIX века, тоже описывается такой случай, когда сестра в такой едва освещенной комнате идет со светильником, и больной просит ее пройти еще раз. Хотя это, в общем-то, умирающий больной, и у него, в общем, никакого утешения нет, наверное, дикая боль, и он явно страдает. Ему просто видеть добрый, светлый взор одухотворенного человека, наверное, красивой девушки, ему просто приятно. Ему просто хорошо от того, что есть такие люди на земле. Действительно, мне кажется, вот в этом тоже одна из задач сестер милосердия — свидетельствовать о Христе, свидетельствовать о вере просто как минимум тем, что ты просто живешь такой жизнью евангельской, ты просто рядом со страдающими людьми. У нас, к сожалению, вот ты, Алексей, историк, и, конечно, такой период знаешь не понаслышке, советский период, когда мы столкнулись с отвержением духовной составляющей медицинского служения, когда можно сказать, все сестры милосердия были как вид, как категория просто забыты, все оказались просто медицинскими сестрами. И как ты видишь, насколько сегодня, спустя вот это семидесятилетнее лихолетье, как иногда говорят, возрождается вообще идея и смысл сестринского служения? Насколько получается их возродить сегодня?

А. Конопатченков

— Ну, говоря о советском периоде, важно сказать, что формально, конечно же, сестер милосердия не было. Но те основы сочувствия и отношения к пациенту, они прикровенно были в тех людях, в тех медицинских сестрах, которые на всем протяжении советского периода ухаживали за больными. То есть оно не было прямо, но вот, наверно, то, что было заложено до революции, что заложено веками христианской цивилизацией у нас, оно сохранялось. И оттуда мы знаем огромные примеры, как и во время Великой Отечественной войны, как и после, многие женщины, они не формально подходили к своей работе, а они с душой подходили и старались делать, как только все способное, чтобы пациента не только физически, но и морально поддерживать. И это, конечно же, тоже было служение. И сейчас мы, конечно, пытаемся это возродить. Мы пытаемся это сделать, но, наверное, общество на протяжении этих многих лет, оно, не всегда, ну, общество в целом, оно не всегда способно понять, что же здесь такое за духовные основы. Конечно же, есть люди, которые к этому расположены, которые, соприкасаясь с этим, начинают понимать и загораться. Есть люди, которые верующие люди, которые воцерковлены, или которые не воцерковлены, но сами хотят помогать, они стараются понять и к этому приходят. И есть люди, которые вообще никогда не задумываются, но тоже начинает помогать. Наверное, любые проекты, которые сейчас есть, и, например, в Синодальном отделе, туда приходят люди совершенно разные, но потихонечку они начинают такое служение. И вот очень интересно, что у нас есть дневное отделение в училище и есть вечернее. На дневном учатся девочки после девятого класса, получается.

В. Рулинский

— Совсем юные.

А. Конопатченков

— Да. А в вечернее отделение, туда идут взрослые люди, у которых есть 11 классов, есть среднее образование, есть высшее образование, есть степень. И они, выходя, например, проходя школу волонтерскую в различных проектах волонтерских, проектах Синодального отдела или, будучи волонтерами в больнице святителя Алексея, они идут к нам, чтобы получить образование и профессионально помогать. Тоже удивительная вещь, потому что они совершенно осознанно учатся, они мотивированы, и они знают, что они хотят, они знают, как хотят помогать. И это тоже такой очень важный пример, потому что иногда человек хочет помочь, но не знает как. Тут он получает профессию, благодаря которой он может помогать профессионально.

В. Рулинский

— Ну да. Но, получается, вот до сих пор я не понял, вот как тебе кажется, все-таки получается возродить это служение сегодня? Оно, по-моему, вот у меня ощущение такое, для большинства людей, до сих пор остается сама форма сестер милосердия, сама идея сестричеств для большинства людей невоцерковленных, чем-то очень необычным. То есть священника в целом, если встретят на улице, тоже как-то будут, наверное, некоторые как-то реагировать по-разному. А сестру-то милосердия тем более реже можно встретить, и вообще здесь реакция совершенно непредсказуемая может быть. То есть у меня нет ощущения, что это вошло в общественный какой-то дискурс, вообще стало каким-то предметом какого-то осмысления, переживания. То есть, как будто этого практически не замечает никто.

А. Конопатченков

— К сожалению, мне кажется, что мне сложно возражать. Но в общем и целом...

В. Рулинский

— Что с этим можно сделать?

А. Конопатченков

— Я думаю, что с этим можно сделать, если опыт масштабировать. Потому что потребность в этом есть сейчас, конечно, и она естественна из-за того, что у нас сейчас с той ситуацией, которая у нас есть сейчас, и этот опыт нужно масштабировать. Потому что есть люди, которые хотят помогать, и мне кажется, что вот у нас во многих епархиях, во многих областях открываются...

В. Рулинский

— Да, потихонечку возрождаются сестричества.

А. Конопатченков

— Потихонечку возрождаются, да, сестричества. Возникают различные формы училищ или курсов или дополнительного образования, связанного опять-таки с сестрами милосердия. И вот это замечательно. К нам очень много приезжает гостей из разных епархий, они думают, как это сделать у них, они это начинают делать, реализуют, и это у них получается. То есть запрос, необходимость в этом есть. Вопрос, что это, конечно же, нужно это реализовать, можно, когда есть определенная воля, политическая воля, есть и энтузиасты, которые готовы за это взяться. Когда это совпадает, тогда это получается.

В. Рулинский

— А если говорить про самих студенток, вот как меняется, ты не первый год работаешь в училище, видишь, какие девочки приходят — ну, я «девочки» говорю, потому что после 9 класса они совсем еще юные. И, вот как меняется состав самих студенток, что ты можешь сказать про изменения в этом отношении?

А. Конопатченков

— Наверное, изменения. Вот этот возраст — 15, 16, 17 лет, он опасный в определенном плане. Потому что молодым человеком любым и мной тоже в этом возрасте мы были охвачены какими-то идеями, какими-то стремлениями, и не всегда они были позитивными. И часть девочек, конечно, которые к нам поступают, они воцерковленные, они с детства ходят в храм, они воспитывались, ходили в воскресную школу. И они, в принципе, росли в православных семьях, иногда в священнических семьях. И у них, конечно, есть понимание того, для чего это все нужно. Есть, конечно, девочки, которые пришли из светских семей, они, может быть, вначале вообще не понимают, куда они попали. Но со временем, знакомясь с различными видами служения, с историей служения сестер милосердия и уже вовлекаясь в этот процесс, они тоже становятся, желание помогать у них рождается. И уже это происходит осознанно. Конечно, у каждого человека разные способности, и духовные способности, да, и способность сострадать. Но вот так или иначе, они все, прикасаясь к этому, в той или иной степени становятся вот делателями.

В. Рулинский

— Программа «Делатели» на Радио ВЕРА. Мы говорим сегодня с Алексеем Конопатченковым, советником директора Свято-Димитриевского училища сестер милосердия, кандидатом исторических наук, вице-президентом Международного комитета «Маутхаузен». Если у вас есть желание поддерживать дела милосердия Русской Православной Церкви, можно подписаться на социальные сети «Дела Церкви» — это социальные сети нашего Синодального отдела по благотворительности. И на сайте https://diaconia.ru/ можно узнать подробнее обо всем многообразии социального служения Церкви. И можно сделать пожертвование по номеру SMS 3443, отправив слово «отдел», поставить пробел после этого и написать сумму. Например: «отдел 500». Алексей, вот мы начали говорить про современность Свято-Димитриевского училища сестер милосердия, про его, в общем-то, славные годы. С 91-го года до 2026-го прошло уже, слава Богу, сколько лет? Тут целых 35 лет, да, это даже, ну да, 35 лет — это целый срок. И я бы хотел все-таки, притом что 35 лет — это большой срок, все-таки немножко спросить и про историческую, еще большую такую ретроспективу. Какие примеры служения милосердия в истории тебе кажутся самыми вдохновляющими? И что больше всего вдохновляет студенток в училище?

А. Конопатченков

— В нашем училище есть музей, который создала Елена Васильевна Крылова — замечательная женщина, замечательная сестра милосердия. И в экспозиции собраны вещи Крымской войны, Русско-турецкой войны, Первой мировой. И собраны истории женщин, которые были сестрами милосердия. У нас висят портреты в музее. Несколько лет все студенты медицинских колледжей Москвы приходили к нам в училище, чтобы услышать эту замечательную экскурсию, о том, как появилось служение сестер милосердия. И они, входя и выходя, мы видели, что эти студенты первого курса разных колледжей, они совершенно менялись. Они о каких-то вещах задумывались, о которых раньше не задумывались. Вот эти примеры тех самых женщин, которые были с той стороны, от «женщины со свечой», те самые женщины, которые были в общинах и бросали все свое имущество, продавали, вкладывали все свои средства для того, чтобы помогать раненым, организовывали богадельни, и все фонды социальные...

В. Рулинский

— И больницы даже были.

А. Конопатченков

— И больницы, да, они все бросали ради этого, потому что они чувствовали, что это нужно, это было необходимо. Вот этот пример, Елена Васильевна часто рассказывает там о многих женщинах, которые это делали, он, конечно, не может не вдохновлять. Когда великосветские дамы бросали все и ехали лечить воинов, которые были обезображены, которые были изранены, которые никак не могли компенсировать и даже спасибо сказать, наверное, им — это удивительный подвиг. Наша цивилизация, она цивилизация потребления. Об этом мало где говорится. О страданиях вообще мало где говорится. Человек стремится избежать страданий. И вот эти примеры, когда мы говорим о страданиях, это уже шокирует пятнадцатилетних, шестнадцатилетних детей. А потом, когда мы говорим, как можем помочь человеку, мы некий даем некий выход из этой ситуации, с таким внутренним вопросом, с которым сталкивается любой подросток. И это очень такой важный момент. Не все, конечно же, готовы его услышать. Ну, вот этот вариант: что же делать? Да, страдания есть, мы сталкиваемся с этим. Что же делать? И мы стараемся вот через историческую такую ретроспективу это дать. Мы очень часто мы возим детей, у нас была такая замечательная практика, что на первом курсе все наши студенты посещают паллиативное отделение больницы святителя Алексия и тяжелое отделение Первой Градской. Они еще ничего не умеют, они недавно учились в школе, но они могут прийти, они могут поговорить, они могут прочесть стихи и даже спеть песни. И этим они могут помочь этим людям, которые, в принципе, они лежат в паллиативном отделении месяцами, и им очень тяжело. И вот эта помощь, которую человек может оказать другому, там все, конечно, бывает прямо до слез. Это и очень искренне, и очень правдиво получается. И когда студенты с этим сталкиваются, они сталкиваются с чем-то настоящим. Настоящим — имею в виду, что в обычном мире настоящего очень мало. Настоящих встреч, настоящих таких переживаний. Вот эти переживания очень-очень настоящие. И это, конечно тоже влияет на их нейроразвитие и вот в понимании того, что сейчас происходит.

В. Рулинский

— А часто студентки невоцерковленные меняют свои взгляды и становятся христианками осознанными?

А. Конопатченков

— Ну, я не могу сказать, чтобы часто, но такие вещи, примеры есть. Такие примеры есть, и как раз вот эти примеры исторические, конечно, очень важны. И примеры те, которые мы видим среди наших современников. Да, мы встречаемся с батюшками, которые занимаются социальной работой. Мы часто приглашаем матушку Елизавету, которая занимается, у которой в Марфо-Марьинской обители огромное количество направлений деятельности. Мы, конечно же, приглашаем нашего дорогого владыку Пантелеимона, потому что встреча с ним для студентов и сотрудников преподавателей всегда праздник такой радостный.

В. Рулинский

— Можно сказать, он стоял у истоков училища.

А. Конопатченков

— Конечно, он основатель нашего училища. И поэтому вот те смыслы, которые закладывают эти замечательные люди, они очень важны для студентов. В той или иной форме. Мы не знаем, когда прорастет это семя. Мы, конечно, хотим, чтобы оно проросло прямо сейчас, и они сразу все стали замечательными, но мы, честно говоря, понимаем, что оно прорастет, может быть, не сейчас, ни через три, не через пять.

В. Рулинский

— Да, это какое-то должно быть смирение, смирение преподавателя, да? Ты сеешь, но не знаешь, когда оно взойдет.

А. Конопатченков

— И взойдет ли оно вообще.

В. Рулинский

— Я очень понимаю, потому что я в ПСТГУ же преподаю историю социальной работы, и ко мне приходят не очень старшего возраста по сравнению со студентами Свято-Димитриевского училища сестер милосердия студенты — это, по-моему, у меня второй курс. Второй курс — это, получается, им примерно 18–19 лет, нельзя сказать, что они значительно старше, чем вот возраст после 9 класса. И я вижу тоже, что какие-то смыслы ты человеку даешь, где-то прямо видно, что человек, может быть, где-то раньше многих вещей не чувствовал, и вдруг в нем что-то загорается, и вдруг начинают гореть глаза. Вдруг он настолько в это погружается. Недавний случай, не буду говорить имя, человек настолько проникся темой, что прямо всю свою дальнейшую жизнь он видит в том, что изучать, например, вот тюремное служение среди осужденных пожизненно. Он там с отцом Кириллом Марковским общался, он ездил, изучал этот опыт, и он понимает, насколько это важно. А мы же на наших уроках говорим про примеры из истории, насколько это важно. Тот же доктор Гааз и другие примеры такого служения самоотверженного заключенным. И ты понимаешь, что твое слово, оно может, вот здесь сразу же ты увидишь какой-то плод. Ну, может быть, не твое лично слово, а вот именно такие примеры. А где-то, может быть, это через 20 лет произойдет, когда человек что-то для себя осознает, поймет и вспомнит про какой-то пример. Вот про того же Пирогова или там Екатерину Бакунину, или других замечательных женщин, служивших на фронте Крымской войны и в других, как бы сказали сегодня горячих точках. И здесь, в общем, действительно такое смирение преподавателя нужно. Мы не знаем. Ну, как получится, как Бог даст. Алексей, вот говоря о и преподавательской деятельности, я должен сказать и о том аспекте твоей жизни, который, мне кажется, очень необычно в тебе сочетается с должностью советника директора Свято-Димитриевского училища сестер милосердия, а именно то, что ты являешься вице-президентом Международного комитета «Маутхаузен». И в твоей жизни история преодоления нацистского прошлого на примере австрийского концлагеря «Маутхаузен», вот эта тема стала во многом определяющей для тебя как для историка, наверное, как для человека. Расскажи, как ты вошел в эту сложную тематику, почему ты стал изучать вот эту непростую тему?

А. Конопатченков

— Все началось достаточно просто. Больше 25 лет назад, будучи студентом технического института, я познакомился с замечательными дедушками, жизненный путь которых начинался в концлагере, скажем так. Они были такими же подростками пятнадцатилетними и попали туда в концлагерь. Это были просто потрясающие люди с потрясающими судьбами. Вот по каждому из них можно снимать фильмы. Я вот удивляюсь, почему до сих пор это не сделано. Значит, мы плохо работаем.

В. Рулинский

— Ну, Радио ВЕРА слушает много людей. Дорогие друзья, можно задуматься.

А. Конопатченков

— Да. Эти люди. Получив в детстве фактически — в 14, 15, 16 лет такой жизненный урок, они не озлобились. А пройдя весь этот ад, кромешный ад, нацистские концлагеря — это была машина для того, чтобы сломить волю человека и уничтожить его физически и морально. Пройдя этот страшный ад, они остались людьми очень живыми, очень благодарными. Это совершенно разные судьбы, но вот это общение, оно во мне что-то так поменяло. Наверное, можно сказать, что это было одной из тех вещей, которые меня привели к воцерковлению.

В. Рулинский

— Даже так.

А. Конопатченков

— Потому что смыслы, с которыми ты сталкиваешься там, они очень глубокие. Во-первых, почему это могло произойти? Если мы говорим, что Бог всеблагий, как могло случиться так, что на земле — и, ну, это понятно, что когда где-то далеко это можно предположить. Но когда в твоей судьбе, вот конкретного узника, случилось такое, он туда попал, как это может быть? Эта тема, она очень вообще развивается и у них, на Западе, и у нас, потому что вот это ощущение: почему Бог это допустил? И если Он это допустил, значит, Он не все благий. Как это могло случиться? Это страдание, смерть, унижение. И вот это вопрос меня был, наверное, один из краеугольных. И много-много лет я пытался на него ответить. На одной из стенок концлагеря было написано: «Если Бог существует, Он должен просить у меня прощения». Для многих людей эта тема становится такая очень острая, острая в своем миропонимании. Но меня, человека, который не был воцерковлен в тот момент, это очень сильно тронуло. Потому что на этот вопрос надо было дать ответ и понять, что же такого происходит. Вообще, изучая эту тему, там выходит очень много смыслов. Конечно, потом я понял о том, что Господь дает всем свободную волю.

В. Рулинский

— Вот давай здесь как раз сделаем некоторую паузу и про это подробнее поговорим, но во второй части нашей программы. Мы говорим с Алексеем Конопатченковым, вице-президентом Международного комитета «Маутхаузен», советником директора Свято-Димитриевского училища сестер милосердия, кандидатом исторических наук, в программе «Делатели». Меня зовут Василий Рулинский. Я пресс-секретарь Синодального отдела по благотворительности. Если у вас есть желание поддерживать добрые дела Церкви, это можно сделать с помощью SMS, отправив на номер 3443 слово «отдел», поставить пробел и написать сумму. Например: «отдел 500». Ваше пожертвование пойдет в пользу Синодального отдела по благотворительности. На сайте отдела https://diaconia.ru/ можно узнать подробнее о добрых делах Церкви и присоединиться к ним. И в социальных сетях дела Церкви — в Максе, в Телеграме и в ВК можно узнать истории этого служения и тоже стать частью этого большого доброго дела. Мы вернемся после короткой паузы.

В. Рулинский

— Это программа «Делатели» на Радио ВЕРА. Меня зовут Василий Рулинский. Я пресс-секретарь Синодального отдела по благотворительности. У нас в гостях сегодня Алексей Конопатченков, советник директора Свято-Димитриевского училища сестер милосердия, кандидат исторических наук, вице-президент Международного комитета «Маутхаузен». Алексей, мы начали говорить в первой части программы про очень важный этап твоей жизни, когда ты задавался, можно сказать, самыми главными вопросами, экзистенциальными о проблеме зла в этом мире. У Владимира Соловьева, нашего замечательного философа, наверное, самого выдающегося философа русского, есть книга «Оправдание добра». Я помню, что эта книга в свое время, по-моему, магистерской его стала диссертацией на философском факультете МГУ. И здесь это вот вечная проблема, как Бог может допускать такие страдания, особенно когда вот было то, что было в XX веке, со стороны прежде всего нацистского режима. Как ты пришел к Богу все-таки от этого переживания и достаточно долгого, я так понимаю, поиска смысла?

А. Конопатченков

— Да, он был очень, как сказать, таким сильным. Потому что, когда оказываешься там, вот в этом месте, да, ну, это живописнейшая Австрия, это Дунай, это красивейшие виды, горы.

В. Рулинский

— Да, это правда.

А. Конопатченков

— И когда ты это видишь, и ты видишь, что среди этой красоты находится сооружение, такая крепость, в которой людей уничтожали изощренно, тут происходит какой-то разрыв. Вот мы несколько лет подряд возили московских школьников туда, когда это было возможно. И это производило потрясающее впечатление. Это тут можно говорить сколько угодно об истории. Я как преподаватель истории это знаю, и рассказывать какие-то вещи. Но когда человек попадает туда и когда видит собственными глазами и заходит в газовую камеру и туда, где хранились трупы, и выходит к крематорию — что-то меняется. Эмоционально воспринимать это очень сложно. Конечно, включаются какие-то защитные механизмы психики, но у человека происходит определенный взрыв, внутренний. И все же ты: почему это произошло? Почему это может быть? Тут еще надо понимать, что вот на совершенном контрасте, были люди, которые это пережили. Да, вот в начале двухтысячных они еще были живы, их было достаточно много. И вот это противоречие внутреннее, оно, конечно, не давало мне спать спокойно. И потом возник еще вопрос: почему же эти люди выжили, а другие нет? Это вопрос, который задавали и они сами. Тут выходит на поверхность очень много смыслов. И это, конечно же, когда начинаешь задумываться об этом, то ты понимаешь, что на самом деле есть определенные законы, духовные законы, как сейчас мы скажем, которые можно нарушить, но последствия из-за этого будут очень страшные. И, конечно же, потом мы понимаем, что это не Бог создал вот эту чудовищную машину смерти, а люди. Люди, которые, в принципе, что они сделали? Они отступили от Бога. Это следствие то есть человеческой свободы. Господь настолько любит людей, что дал ему свободу. Человек может выбирать добро и зло. Человек выбирает зло, выбирает добро. И вот когда выбирает зло, мы можем дойти до этого. Ну, это, конечно, сложно... Нет, мы можем понять это как-то умом, но...

В. Рулинский

— Да, а как это убедило тебя конкретно тогда, когда ты переживал это все? Потому что вот ты сейчас говоришь, я как человек верующий, конечно, понимаю тебя. Но человеку неверующему часто то, что ты говоришь, ну как сказать, ему может и не объяснить ничего, понимаешь? Почему ты пришел все-таки к пониманию, что Бог есть и даже это все равно не отменяет того, что Господь существует?

А. Конопатченков

— Ну ощущение, что Бог есть, оно, конечно, было с детства. И на самом деле оно у меня очень ярко проявилось, уж если так, личные воспоминания, именно в больнице. Потому что в таком возрасте — 12–13 лет — я достаточно много болел и часто лежал в больнице Русаковской, которая сейчас святого Владимира. И какой-то милостью Божьей в одном моем пребывании там моя мама просила кого-то из батюшек прийти туда ко мне, может, причастить или поговорить. Но пришел не батюшка, я так понимаю, алтарник, он был в подряснике. Мы с ним очень много поговорили. И я ничего не помню, о чем говорили, потому что это было очень давно. Но сам факт оставил в моем сознании очень какое-то жирное троеточие. Вот само появление человека, который пришел и поговорил со мной, которого, в принципе, я не знал никогда. И потом никогда не видел, к сожалению, я бы хотел бы его найти, но получилось так. Это был один из тех кирпичиков. У каждого человека в процессе воцерковления есть такие кирпичики, на которых он строит потом все свое здание. Вот это было таким важным кирпичиком, тоже связанным с больничным служением.

В. Рулинский

— Да, именно вот здесь-то как раз и связь, да?

А. Конопатченков

— Да. И вот здесь вопрос такой, и ну невозможно ответить на вопрос, почему человечество придумало такую машину смерти? Это невозможно. Это оно как-то иррационально. Но тут возникла проблема зла. Значит, зло есть, и оно реально. И самое страшное, вот есть люди, вот были люди, которые сидели, которые... И есть еще один эпизод. Я, когда говорю о концлагере, я не могу не говорить о вот тех людях, которые там есть, и их жизненные пути. Я хочу просто вот хотя бы немножечко рассказать.

В. Рулинский

— Конечно.

А. Конопатченков

— Я могу говорить многое о многих людях, но некоторые вещи очень запоминаются. Анатолий Станиславович Соя — удивительный человек. Он родился в Днепропетровске и у них в семье было три брата, отец был на фронте. И когда немцы оккупировали, все молодые люди, их выгнали на работы. Они разгружали вагоны немецкие, потом им давали хлеб, они шли домой. И однажды, когда Анатолий Станиславович шел после работы с куском хлеба, он увидел забор с колючей проволокой, где были советские военнопленные — заросшие, худые, которые хотели есть.

В. Рулинский

— Это на Украине тогда?

А. Конопатченков

— Да, в Днепропетровске. Они смотрели, вот эти пацаны, которые шли с буханками хлеба после работ, на этих заключенных, на советских солдат. И Анатолий Станиславович сказал, что я в тот момент подумал, что мой отец мог бы оказаться в такой же точно ситуации. И что делает он? Он берет хлеб и кидает за колючую проволоку. Его сразу же арестовывают. Его начинают пытать, его отправляют в гестапо, и в конечном итоге он попадает сначала в Маутхаузен, а потом в Дахау.

В. Рулинский

— Только за то, что он бросил хлеб.

А. Конопатченков

— Только за то, что да. Потому что думали, что он передал оружие, сразу начали, держали две недели, по-моему, в гестапо, по-моему, две в Днепропетровске, потом поместили в концентрационный лагерь в Днепропетровске. Ждали, будет ли восстание или нет, передал он оружие или нет. Из-за того, что все-таки он не передал оружие, его не расстреляли на месте, а отправили в концлагерь. Удивительная судьба. Но человек попал в концлагерь за то, что он бросил хлеб людям, которые нуждались...

В. Рулинский

— Голодали.

А. Конопатченков

— Да. Это... это... Ну, я это, конечно, все говорю не так остро, как говорил он сам. Но для него это было вот что-то такое...

В. Рулинский

— А вы с ним лично знакомы?

А. Конопатченков

— Да, конечно. Мы с ним очень много ездили и в концлагерь, и выступали в школах, и в училище выступали. Это был человек, который... Не все узники хотели рассказывать о своем пути, о своих страданиях. Но некоторые из них, они перебороли себя и понимали, что это важно, что это важно донести до подрастающего поколения, для этих ребят. И он переборол и очень-очень интересно и красиво рассказывал об этом. И когда он был недолго в Маутхаузене, его совершенно удивительным образом отобрали, ребят. Дети в Маутхаузене — 15–16 лет, они занимались обработкой камней. Если взрослые... Маутхазен находится на вершине горы. Половина горы снесена, потому что там каменоломня находится, и узники занимались тем, что добывали камень, поднимали наверх, его обрабатывали, и это потом расходилось по всему Третьему Рейху. Ну, в основном, как стройматериал и в южной части, это бывшие венские каменоломни. Анатолий Станиславович обрабатывал камни. А потом немецкое руководство решило собрать, уже в конце 1943 года, молодых людей и отправить их в Дахау, чтобы делать из них неких каких-то солдат будущих. Это удивительная история, которую вообще никто никогда не...

В. Рулинский

— Я тоже не слышал, хотя я вообще историк, по Германии специализируюсь, я этого не слышал.

А. Конопатченков

— Да. И в течение нескольких месяцев их пытались приготовить, но ничего из этого не получилось, но это спасло его от смерти. Потому что, конечно же, если бы он остался, шансов было очень мало. Их потом этот эксперимент прекратился, но потом начали на них отрабатывать медицинские эксперименты. Он говорил, что их подсаживали к комарам, к нему подсаживали комаров малярийных, и они, соответственно, и в ночь, по-моему...

В. Рулинский

— Я думал, что только в Освенциме, оказывается, не только.

А. Конопатченков

— Нет, там этого... В зиму с 43-го на 44-й год, он говорил, что после того, как его заразили, он умирал. У него была высокая температура, и он не знал, выживет он или нет. И он говорил о том, что для меня это был такой важнейший момент в жизни, потому что я понимал, что я могу сейчас выжить, а могу не выжить. То есть пятнадцати-шестнадцатилетний ребенок, он понимает, что сейчас он может умереть. То есть он прямо сталкивается, он понимает, что он сейчас может умереть. И он сказал, и я дал себе обещание: если я выживу, я буду делать людям только добро. И вот с этим Анатолий Станиславович всю жизнь жил. Он стал строителем, его отправили в Москву. Он застраивал Москву по Ленинскому проспекту. Он был специалистом по фундаментам, он строил Большой Кремлевский дворец.

В. Рулинский

— Ничего себе.

А. Конопатченков

— И лично встречался с Хрущевым. И это был потрясающий человек.

В. Рулинский

— Он пришел к вере, нет?

А. Конопатченков

— Может быть, он не воцерковился, но он встречался с батюшками, мы часто встречались. И ну он верил. В Бога он, конечно, верил. Может быть, он не часто ходил на службы, но тем не менее в Бога он верил. И вот это он рассказывал всем, с кем он встречался. И это была глубочайшая такая вещь.

В. Рулинский

— Удивительно тоже, действительно такое обещание.

А. Конопатченков

— Да, это было очень глубоко. И он ответил, он мне помог найти ответ еще на один вопрос такой: почему же, что, почему вот, почему он выжил? И есть различные исследователи. Есть, конечно, замечательный австрийский психолог Виктор Франкл, который пытался это осознать, и которого нужно читать и понимать это. Он в другом концлагере сидел, и самое страшное для них было попасть в Маутхаузен, между прочим, когда он пишет воспоминания. Он очень хорошо проанализировал те процессы, которые происходят в концлагере. Он написал об этом книжку. Эта книжка очень глубоко подчеркивает все те процессы, которые там были.

В. Рулинский

— Вот об этом сейчас мы чуть-чуть позже поговорим.

В. Рулинский

— С Алексеем Конопатченковым сегодня общаемся в программе «Делатели», советником директора Свято-Димитриевского училища сестер милосердия, вице-президентом Международного комитета «Маутхаузен». Удивительно, конечно, как тема вот таких страданий, таких переживаний людей, ни в чем не повинных, вот в этих ужасных условиях может все-таки человека привести к самым главным смыслам. Я напомню, что поддержать добрые дела Церкви можно на сайте Синодального отдела по благотворительности https://diaconia.ru/, и можно отправить SMS по номеру 3443 со словом «отдел», поставить пробел и написать сумму. Например: «отдел 500». Алексей, вот если возвращаться к этой мысли, о которой очень много писал Виктор Франкл, что помогало выживать в тех условиях и, собственно, как ты для себя ответил на вопрос, почему вот одни люди выжили, другие нет? И можно ли вообще ответить на этот вопрос?

А. Конопатченков

— Вопрос этот, конечно, очень такой сложный. Виктор Франкл совершенно делал правильные выводы и совершенно четко понимал, что человек мог выжить, если у человека был внутренний стержень, то, что его держало. Он пишет совершенно справедливо, что это могли быть разные вещи. Это могла быть некая интеллектуальная деятельность — какой-нибудь профессор в лагере рассказывал свои лекции. Это был мощнейший стимул у верующих людей, потому что, мы знаем примеры католических священников, попадавших в концлагерь, и там фактически которые помогали всем, и они сейчас канонизированы Католической церковью. Мы знаем советских солдат и офицеров, которые попадали, но сила сопротивления у них, такого внутреннего желания бороться, она была настолько сильная, что это тоже давало им выжить. Но многие узники в своих воспоминаниях и в своих книгах есть замечательные книги, например, Дмитрия Левинского «Мы из сорок первого...», или Всеволода Остена «Встань над болью своей». Там они говорят, что самым мощным стимулом жить было желание помочь другим.

В. Рулинский

— Вот как.

А. Конопатченков

— И это заставляло преодолевать все. Они понимали, оба они работали в лагерной больнице младшим медицинским персоналом. И когда они там исполняли практически очень широкий функционал, скажем так, и среднего, и даже какие-то вещи, которые были связаны, медицинского обслуживание практически не было. Но они понимали, что какими-то своими манипуляциями простейшими они могут помочь людям. И вот этот их опыт маленький, ну, медицинский маленький, но их огромное желание помочь давало им смысл бороться и жить. Самым страшным в концлагере был тот момент, когда человек отчаивался и больше ничего не хотел.

В. Рулинский

— Да.

А. Конопатченков

— Они садились, умирали, им было все равно. Это была категория, люди понимали, что этот человек он не проживет и нескольких дней. Вот поиском смысла, то, что делал Франкл, у меня наложилось на опыт тех наших бывших узников, которые прошли Маутхаузен. И вот это желание Анатолия Станиславовича делать людям добро, вот которое он пережил в эти такие критические минуты, это все было очень так близко. Он помог мне ответить еще на один момент. Со многими узниками я спрашивал, конечно же, меня интересовало, были ли они воцерковленные, верили ли они в Бога? Они говорят, нет, конечно, мы не верили. Мы были советскими детьми там. Но Анатолий Станиславович говорил: «А вот у меня бабушка была очень верующая, она все время за меня молилась». А другой узник говорит: «А у меня мама в церковном хоре пела, она все время за меня молилась». И вот такие, когда я проанализировал несколько таких случаев, до меня, кажется, потихонечку начало доходить, почему судьба с этими людьми так обошлась. Почему? Ну, наверное, за них молились. Меня к этому ответу привел отец Василий Секачев покойный.

В. Рулинский

— Это наш замечательный батюшка, Царствие Небесное.

А. Конопатченков

— Да, мы с ним как раз вместе приглашали Анатолия Станиславовича в Свято-Димитриевскую школу. И беседуя потом уже, после встречи, отец Василий как-то так очень мягко подвел Анатолия Станиславовича к этой мысли, и он выразил: «Вот, наверное, молились за меня». И вот это такое свидетельство, удивительное свидетельство, оно было такое вот такой... Ну, никогда он не говорил об этом, что за него молились. Но отец Василий смог его, так сказать, да, и сделать такой... И для меня, конечно, очень многое сошлось. И я вот вспомнил другие истории и вспоминал, что у каждого практически были люди, которых родственники молились, бабушки, мамы ждали. И, мне кажется, что все-таки благодаря молитвам материнским и эти люди вернулись.

В. Рулинский

— В концлагере Маутхаузен произошло то, что практически нигде не происходило. Произошло восстание, побег крупной группы заключенных из того места, откуда, как говорится, точно этого никто не ждал. Из самого охраняемого места, из 20-го блока, где находились те люди, которые фактически уже были пойманы после своих неудавшихся побегов из других мест. Это были в основном советские офицеры, и это произошло буквально накануне освобождения и Австрии, и Германии от нацистского режима. Это было в феврале 1945 года. Это особое событие, которому ты уделяешь большое внимание в своей диссертации, насколько я понимаю, и вообще в своих исследованиях. Чему это событие нас учит? Почему важно про это помнить? Я так понимаю, что сравнить это событие можно только с одним событием — это достаточно крупное было восстание в Собиборе, по-моему, в 1943 году. Там тоже под предводительством советского военнопленного Александра Печерского произошло достаточно успешное такое восстание. Про Маутхаузен практически никто не знает, насколько я знаю. А почему это важно знать нам сегодня?

А. Конопатченков

— Исторически его даже с восстанием Собибора сложно сравнивать. Потому что в Собиборе было оружие, были какие-то вещи, которые они могли использовать. В Маутхаузене не было ничего. Я чуть-чуть расскажу про историю 20-го блока, потому что это важно понимать. Весной 1944 года вышло тайное распоряжение Третьего Рейха, по которому все бежавшие советские военнопленные должны были либо расстреляны на месте, либо помещены в 20-й блок. Двадцатый блок — это обычный барак карантинный, в котором даже кто-то был из наших. Карантинный барак — это барак, в который помещались узники, прибывшие на несколько недель, чтобы не допустить распространения инфекции. Этот барак отдельный был переоборудован, обнесен отдельной стеной, поставлены две пулеметные вышки. Это был концлагерь в концлагере. Там был самый жесткий режим. Они не работали, в отличие от остального лагеря. Их каждый день заставляли выполнять бесчисленное количество физических упражнений. Кормили очень плохо, еще хуже, чем основной лагерь. Это было, их судьба была только смерть. Они понимали это. Оттуда было совершенно невозможно выйти. Если у тех, кто был в концлагере, в принципе, была надежда...

В. Рулинский

— Теоретическая возможность, да?

А. Конопатченков

— Теоретическая, у них была связь с внешним миром. Они вели подпольную работу и даже слушали радио. Вот это очень важный момент. Федор Солодовник, основатель Общества бывших узников российского, бывший узник, он попал в команду электриков. И там он познакомился с замечательным человеком — Сержем Шумовым. Это француз русского происхождения, который занимался обслуживанием электрики лагеря. И самым важным, еще одним из важнейших стимулов, который держал людей, это информация. Потому что Серж Шумов со своими друзьями починили радиоприемник и слушали новости, как Красная Армия наступает. И по многим воспоминаниям вот эти новости о том, что Советская Армия наступает...

В. Рулинский

— Вдохновили.

А. Конопатченков

— Вдохновляла весь лагерь практически. Конечно, это делалось подпольно, но она вдохновляла абсолютно всех и заставляла их не расслабляться вот так, да, и потерять надежду, а думать о том же, о своем освобождении. Но это в центральном лагере. В 20-м блоке ничего этого не было вообще. И удивительно то, что этот побег из 20-го блока, который произошел 2 февраля, там были потрясающие советские офицеры — там были летчики, там было огромное количество людей, у которых был огромный боевой опыт. И в таких условиях они понимали, что они обречены на медленное умирание. И в этих условиях они решились на то, что невозможно было поверить. Они решились на побег. Причем, понимая, что он обречен. Из 470 человек приблизительно, да?

В. Рулинский

— Одиннадцать, по-моему, выжили только?

А. Конопатченков

— Мы до сих пор не знаем. Несколько — то ли 11, то ли 12, то ли 13, потому что мы до сих пор находим людей, которые смогли выжить. Все остальные, они совершили дерзкий побег. Почему? Потому что они использовали подручные вещи — камни, доски, огнетушители.

В. Рулинский

— И даже, по-моему, простыни мокрые на колючую проволоку.

А. Конопатченков

— И простыни, да. У них не было оружия. У них не было оружия, у них не было шансов, потому что все это было окружено проволокой, это было рвом, это совершенно и все вокруг. Они не знали, куда бежать, они не знали, где находятся. Они решились на это. Конечно, большая часть погибла, потому что они были расстреляны на месте. Но тем, кому удалось бежать, их ловила полиция, гитлерюгенд, местное население. Это было названо ужасной фразой «охота за мюльфертельскими зайцами» циничной. И вот многие, и это было невозможно скрыться. Они бежали, они просили укрытия, их арестовывали, расстреливали на месте. И это было ужасно. Местному населению говорили, что это сбежали особо опасные преступники, их надо расстреливать. И только несколько австрийских семей...

В. Рулинский

— Вот, я как раз хотел об этом сказать, которые приняли.

А. Конопатченков

— Которые жертвовали собственной жизнью.

В. Рулинский

— Точно.

А. Конопатченков

— Они спасли наших беглецов.

В. Рулинский

— Вот семья Лангталер особенно.

А. Конопатченков

— Да, это потрясающая семья. Мы общались вот с этой девочкой маленькой, она до сих пор жива, она замечательно рассказывает. Она была маленькой девочкой, когда их семья приютила двух узников.

В. Рулинский

— Советских узников, совершенно незнакомых людей.

А. Конопатченков

— Абсолютно.

В. Рулинский

— Сбежавших из лагеря.

А. Конопатченков

— Да. В семье было четыре сына, которые сражались на Восточном фронте. И мама, были родственники, а это была католическая семья. Ну, была и есть католическая семья. У них родственник — епископ какой-то вот местный.

В. Рулинский

— Ничего себе.

А. Конопатченков

— Да. И они поняли, что они должны помочь. Они их спрятали в копне сена в сарае, и фактически через эти несколько месяцев они стали членами семьи. Но мы понимаем прекрасно, несмотря на свои связи, вся бы семья была отправлена в концлагерь.

В. Рулинский

— Если бы узнали.

А. Конопатченков

— Если бы узнали. Ну то есть они жертвовали своей жизнью.

В. Рулинский

— А учит вся эта история прежде всего вот этому милосердию, такому милосердию, несмотря ни на что. Вот как у семьи Лангталер.

А. Конопатченков

— Ну для меня это было шоком. Потому что мы понимали: ну, вот этот пример, когда мы увидели милосердие там, где в принципе его не могло оказаться. Это местное население. Ну, какой смысл там преступников или ну вот зачем это нужно? Но там же был мощнейший стимул им помочь.

В. Рулинский

— Какой?

А. Конопатченков

— Я думаю, что это был евангельский принцип. Потому что они понимали, что с нашими детьми может случиться то же самое. Понимаете? Они воспринимали как своих детей. Вот они сражаются, их дети, на Восточном фронте, они могли попасть в точно такую же ситуацию. И они видели этих ребят восемнадцати-девятнадцатилетних. И они сказали, что мы должны им помочь, это наш долг. Ну, они не всегда связывают, когда рассказывают, со своим христианским мировоззрением, но это читается. Потому что они были обязаны этому помочь. И это просто удивительно. Для австрийцев самих это, конечно, вот этот пример тоже удивительный, важнейший пример. Потому что, когда вот эта ситуация с концлагерем, с историей, с тем, что там происходило, оно очень важно для европейцев. Для нас даже, может быть, не всегда понятно, насколько им это важно. Они всегда честны. Для них те, кто были в концлагере — это были люди, которые боролись с фашизмом. Для них это символ борьбы с фашизмом. И для них отношение к ним было приблизительно такое же, как к нашим ветеранам, как к нашим солдатам, которые защищали страну, для европейцев. У нас было немножечко по-другому. И вот этот пример такой пример самопожертвования, он очень высоко ценится. Каждый год австрийцы и немцы приносят... Поставили памятник. Они поставили в городочке Рид-ин-дер-Ридмарк, они поставили памятник советским офицерам, которых убивали и складывали там. Памятник небольшой, но каждый год они приезжают туда и возлагают...

В. Рулинский

— Это сделали сами немцы и австрийцы, по собственной инициативе?

А. Конопатченков

— Да. Это общественное движение немецко-австрийское, и они очень чтят этот подвиг и чтят то, что сделали австрийские семьи. Это удивительно. Для нас это было удивительно. Мы думали, только мы думаем о наших соотечественниках, которые там погибли. Но оказалось, что это не так.

В. Рулинский

— Почему вообще про тему концлагерей, этого страшного, совершенно невмещаемого в сознании прошлого нужно знать? Нужно знать сегодня и чему это вообще в целом нас учит?

А. Конопатченков

— Конечно, как историк историку, мы должны понимать, что это пример, который нам показывает, чего не должно происходить. Для нас это своеобразная прививка человечности, скажем так. Это ужасно, это ужасный пример, это ужасная прививка. Но для нас, вся Европа — испанцы, французы, итальянцы, все возят туда своих детей, чтобы они увидели, что может произойти, если это повторится. Вся Европа туда возит своих детей автобусами. Каждый май отмечается праздник освобождения. И максимально обычно около от 15 до 20 тысяч туда приезжает. В основном это молодежь. Потому что европейцы понимают, что это важно для них.

В. Рулинский

— Как говорится в известной фразе, которую часто встречаешь в концлагерях, особенно вот мне вспоминается концлагерь и Дахау, и другие концлагеря: Nie wieder! — «Никогда больше!» — на немецком так это звучит. Ее часто вот можно увидеть, прямо на разных языках ее прочитать. Действительно, дай Бог, чтобы этого никогда больше не повторялось. И, слава Богу, Алексей, что ты занимаешься такой темой и пытаешься восстановить память об этом. И эта действительно память очень важна. Я как историк, тоже специализирующийся на Германии, это могу подтвердить. Сегодня в программе «Делатели» мы говорили с Алексеем Конопатченковым, советником директора Свято-Димитриевского училища сестер милосердия, вице-президентом Международного комитета «Маутхаузен». Говорили об очень важных темах, связанных с милосердием и с историей. Если у вас есть желание поддержать дела милосердия Русской Православной Церкви, это можно сделать с помощью SMS, отправив его по номеру 3443, написать слово «отдел», поставить пробел и сумму. Например: «отдел 500». Если есть желание следить за делами милосердия Церкви в интернете, можно на сайте Синодального отдела https://diaconia.ru/ смотреть новости и истории и также читать наши социальные сети «Дела Церкви» в Максе, в Телеграме и в ВК. Меня зовут Василий Рулинский, я пресс-секретарь Синодального отдела по благотворительности. Спасибо большое. Мы встретимся через неделю. До свидания.

---

Все выпуски программы Делатели

• «Социальное служение в Воронежской епархии». Священник Александр Шишкин
• «Духовное окормление заключенных». Священник Кирилл Марковский
• «Церковная благотворительность». Алексей Беглов

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов