«Король Франции Генрих IV и религиозные войны». Александр Музафаров

Гостем программы «Исторический час» был старший преподаватель Московского государственного университета технологий и управления имени К. Г. Разумовского Александр Музафаров.

Разговор шел о французском короле Генрихе IV, которому приписывается фраза, ставшая крылатой, «Париж стоит мессы», о его роли в истории Франции, а также о религиозных войнах во Франции в XVI веке.

Ведущий: Дмитрий Володихин

---

Дмитрий Володихин
— Здравствуйте, уважаемые радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим о монархе чрезвычайно необычной судьбы, человеке, которому хватило приключений до такой степени, что впоследствии он сделался одним из любимых героев романов и фильмов. Ему приписывается фраза... Заметьте, я говорю «приписывается», а не обязательно он её сказал. Так вот, ему приписывается фраза: «Париж сто́ит мессы». Итак, это французский король Генрих IV. Я специально заговорил об этой фразе в первую очередь. Мы сегодня обойдёмся без визитной карточки. Мне кажется, стоит сосредоточиться на том, что было в действительности сказано и каково было отношение этого человека к вере. Сама фраза «Я готов поменять веру на королевскую власть, на трон в Париже» соблазнительна. И нынче у нас особые дни, надо быть духовно осторожным. Поэтому вот этот соблазн нам стоит рассмотреть: был ли он на самом деле у Генриха IV? И справился ли он с ним, если был? А именно — соблазн менять как угодно свою веру, комкать её, как, знаете ли, фольгу от съеденной шоколадки, двигать её в направлении, которое сейчас удобно, отрезать от неё по кусочку, говоря: «Это неважно», — или оставлять её в целости и сохранности, не меняя на разные блага мира, в том числе даже на королевскую власть. Мы заострим этот вопрос: у нас христианское радио, не только историческое, и стоит об этом поговорить. У нас в гостях постоянный наш посетитель, замечательный Александр Азизович Музафаров — старший преподаватель Московского государственного университета технологий и управления имени Разумовского, глава исторического клуба этого богоспасаемого университета. Здравствуйте!

Александр Музафаров
— Здравствуйте!

Дмитрий Володихин
— Ну что ж, давайте-ка мы начнём с того, что, собственно, творилось во Франции, что королевскую власть нельзя было получить, не сделав каких-то чрезвычайно энергичных заявлений по поводу своей веры.

Александр Музафаров 
— Давайте с вами вспомним, что жизнь короля Генриха IV проистекала большей частью во второй половине XVI века и в самом начале XVII. Что здесь важно? Он родился в 1553 году. Чтобы нашим слушателям было понятно — в России это времена Иоанна Грозного, то есть они были современниками до какой-то степени. И, как мы знаем, в России в конце XVI — начале XVII века происходит Смутное время, вот события во Франции — это примерно то же самое, только в куда большем масштабе.

Дмитрий Володихин 
— То есть их французская смута нашей русской Смуты смутнее.

Александр Музафаров
— Да. Начать с того, что их французская смута начинается в 1558 году и заканчивается в 1598-м, то есть она продолжалась сорок лет.

Дмитрий Володихин 
— Не то что она совсем заканчивается, а, скажем так, в основных своих элементах заканчивается, но тлеть она будет ещё долго.

Александр Музафаров 
— Да, это почти полувековой период внутренних смут и раздоров. Я хочу напомнить нашим слушателям, что это сейчас мы видим на карте такую единую, неделимую Францию, разбитую на департаменты, где всё одинаково, где трёхцветный флаг и все французы, а в то время это было совершенно не так. Французские короли фактически завоёвывали и сколачивали своё королевство, постепенно собирая его воедино. Сто лет Франция не могла отделить себя от Англии, и Англия от Франции. Ну, наконец, к 1453 году разобрались и отделили одно от другого.

Дмитрий Володихин 
— А потом чуть было не отделилась Бургундия.

Александр Музафаров 
— Да, потом Бургундия решила, что она относится к Франции, как Португалия к Испании, и начала отделяться. Но не получилось: Карл Смелый погиб в битве при Нанси, и вроде как французам получилось всё собрать. Но это было королевство с тремя правовыми системами. То есть на севере было обычное право, в центре — тоже обычное право, но другое, а на юге было римское право.

Дмитрий Володихин 
— И мало того, это было королевство, сшитое фактически на скорую руку, притом белыми нитками, а кое-где даже алыми — то есть силой оружия.

Александр Музафаров 
— Да, и сшитое на живую нитку. Это королевство, где в Бретани говорили на бретонском языке, на юге говорили на окситанском языке, а на самом севере — скорее даже на немецком, чем на французском. И когда в Европе начинается такой раскол западного христианства, как Реформация (напомню, это начало XVI века, проповедь Мартина Лютера), все европейские страны испытывают влияние этого процесса. Кто-то, как северные скандинавские страны, быстро становятся целиком лютеранскими. Кто-то, как Испания, Польша, итальянские государства — сохраняют верность Католической Церкви. А вот Франция оказалась в числе тех, где были и те, и другие (как и Германия). И во Франции происходит религиозный раскол, который очень быстро приводит к гражданским войнам. Религиозный раскол, помноженный на региональные отличия, помноженный на кризис правящего дома. Во Франции в этот момент последовательно правят три брата-короля: Франциск II, Карл IX и Генрих III, все они — потомки Франциска I. У них, кстати, был ещё один брат, который до трона просто не дожил, Франсуа Алансонский. И ни у одного из них нет детей. Вот те, кто знаком с популярной в советское время серией романов «Проклятые короли», могут увидеть нечто знакомое. Сериал «Проклятые короли», второй сезон: опять четыре брата и ни у одного нет детей. Для монархического государства вопрос о престолонаследии всегда важен. Если подданные, особенно такие подданные, как аристократы с большими материальными и военными ресурсами видят, что у короля нет наследника, что он не может толком передать престол, они начинают думать: а надо ли такому королю подчиняться?

Дмитрий Володихин 
— Старая мысль, горделивая, абсолютно нехристианская: «почему он, а не я?»

Александр Музафаров 
— Да! Ведь детей у него нет, значит, он всё равно на троне не усидит.

Дмитрий Володихин 
— Ну и добавим ещё, что Франция то включала в свой состав, то теряла территории на юго-западе, которые именовались королевством Наваррским, это как раз связано с нашим героем.

Александр Музафаров
— Да, совершенно верно. На юго-западе Франции, там, где находится Пиренейский хребет, отделяющий Францию от Испании, располагалось королевство Наварра. Это было одно из испанско-баскских королевств, возникающих в эпоху Реконкисты, вместе с Арагоном, с Кастилией, и оно до поры до времени считалось чисто испанским. Наваррцы участвовали в войнах с маврами, освобождали Пиренейский полуостров от неверных. Но через какое-то время в результате династического брака там появляется французская правящая династия, и французские короли начинают пытаться прибрать это королевство к рукам. В итоге в первой половине XVI века происходит раскол королевства. Та часть, которая южнее Пиренеев, входит в состав Арагона и остаётся в Испании, а та часть, которая севернее Пиренеев, сохраняет название королевства Наварра и становится частью Франции.

Дмитрий Володихин 
— Представьте себе, дорогие радиослушатели, как две хозяйки вдруг не поделили простыню, сушащуюся на верёвке. Схватили обе с двух сторон, потянули её — каждой досталось по куску простыни. Вот так и с Наваррским королевством.

Александр Музафаров 
— И для того чтобы оно осталось за Францией, на наследнице этого королевства (у тамошнего короля не было сына, была только дочь — Жанна д’Альбре) женится принц французского дома Антуан де Бурбон. Бурбоны — это боковая ветвь французской династии Капетингов. Её основатель — Роберт, граф де Клермон, жил с 1256-го по 1317 год. То есть применительно к русской истории это современник князя Даниила Московского.

Дмитрий Володихин 
— Ну, скажем, так: Александра Невского, Андрея Ярославича, Даниила Московского, Михаила Тверского.

Александр Музафаров 
— В этом плане род Бурбонов напоминает наш русский аристократический род князей Шуйских. То есть такая близкая к династии аристократическая линия — принцы крови Франции. Надо отметить, что религиозный раскол порой проходил и через семьи. Антуан де Бурбон — принц крови Франции, отец нашего героя — был принцем-католиком. Он служил верно французским королям, воевал за католическое дело и погиб, сражаясь с протестантами, в 1562 году.

Дмитрий Володихин 
— Он был при том не то что католиком — но католиком из католиков, таким твёрдым католиком.

Александр Музафаров 
— А вот мать нашего героя — Жанна д’Альбре, королева Наварры — была, что называется, упёртым протестантом; таким, как протестанты говорили, «камнем веры». Поэтому наш герой прямо с момента рождения оказался как бы между двух огней: отец — католик, мать — гугенот (так во Франции называли протестантов), и оба неравнодушны к вере. Поначалу побеждало воспитание отца. Он взял мальчика с собой, и до десяти лет Генрих воспитывался при французском дворе вместе со своими родственниками, принцами Франции. Но после смерти отца мать забирает его, и с 1564 года наш герой уже живёт в Наварре и становится постепенно протестантом. Более того, в 1568 году он впервые участвует в гражданской войне на стороне протестантов. При этом он не был таким уверенным в вере человеком. Он не был вождём протестантской нации. Да, для протестантского лагеря наличие в их рядах принца с фамилией де Бурбон было очень важно. Они говорили: «Вот, смотрите, принц крови Франции с нами!» Но сам он в этот момент был ещё таким юношей, который, в общем, не то чтобы совсем не понимал, что делает, но который находился под сильнейшим влиянием своей деспотичной, строгой и как раз очень религиозной матери.

Дмитрий Володихин 
— Но здесь можно сказать, что он был, скорее, живое знамя, чем духовный центр этой протестантской оппозиции. Лидерами были другие люди — полководцы, которые вели гугенотов в бой.

Александр Музафаров
— Да — адмирал Гаспар де Колиньи и двоюродный брат нашего героя Людовик де Конде, вот они были действительно радикальными протестантами. После смерти матери нашего героя (Жанна д’Альбре умирает в 1572 году) у королевы Екатерины Медичи появляется план своего рода такого национального примирения. Она приглашает и Гаспара де Колиньи, военного вождя протестантов, и, собственно, Генриха де Бурбона в Париж, ко двору, где предлагает с ними заключить мир между католиками и протестантами. Гаспар де Колиньи предлагает большую колониальную экспедицию в Америку, куда можно отправить всех, кто хочет приключений, хочет помахать оружием, чтобы на благо Франции завоевать большую колонию. А скрепить этот союз должна свадьба Генриха Бурбона, которому в этот момент 19 лет, и сестры короля Карла IX Маргариты де Валуа, которая хорошо известна как героиня приключенческих романов — королева Марго, такое у неё было прозвище. И происходит следующее событие: 1572 год, в Париж приезжает Генрих Наваррский, приезжает Гаспар де Колиньи, приезжает множество знатных протестантов, лидеров протестантского движения. Они в какой-то степени чувствуют себя победителями и как бы навязывают короне вот этот компромисс. А дальше очень интересный момент: 18 августа 1572 года происходит свадьба Генриха и Маргариты де Валуа. Причём свадьба очень необычная: обряд венчания проходит на паперти собора Нотр-Дам-де-Пари. Почему не в самом соборе? Потому что жених — протестант, а невеста — католичка. В принципе, возможно, Генрих бы и вернулся к католичеству, но в данном случае он нужен как символ примирения протестантской части Франции с королевским домом. Но это хрупкое равновесие очень быстро сорвалось. Что происходит? Дело в том, что у религиозных войн есть свои интересные особенности. Жители Парижа были верны католической вере, им совершенно не нравилось появление здесь огромного количества протестантов. По городу ходили разные слухи, что протестанты приехали сюда, чтобы устроить резню добрых католиков, что королева ими подкуплена (Екатерину Медичи не любили в Париже), что всё это коварный заговор. Короче говоря, 24 августа 1572 года в Париже ударили в набат (это был день святого Варфоломея), и католики принялись убивать протестантов. Произошла знаменитая Варфоломеевская ночь.

Дмитрий Володихин
— Дорогие радиослушатели, у них там Варфоломеевская ночь. А здесь у нас, напоминаю вам, Светлое радио. У нас Варфоломеевских ночей нет. И мы продолжаем рассказывать вам о судьбе французского короля Генриха IV. Варфоломеевская ночь — это конец миру, это новая война, и это условия, в которых наваррскому королю ещё надо спастись.

Александр Музафаров 
— Да, ему надо банально выжить, потому что резня происходит всюду, в том числе и в стенах королевского дворца Лувр. Он, напомню, находится в центре Парижа (сейчас это замечательный музей, а тогда там жили французские короли). И для того чтобы спастись, он вместе со своим братом принимает католическую веру. Вот здесь вопрос: насколько искренним было это обращение? Ну, понятно, что оно было во многом под страхом смерти. С другой стороны, нельзя забывать, что вообще Генрих IV был рождён и крещён в католичество, то есть он не был таким фанатичным, упорным протестантом. Возможно, он видел в этом некий знак.

Дмитрий Володихин 
— А может быть, он видел очень простой знак: не обратится — и сейчас же получит себе шило под рёбра.

Александр Музафаров
— Совершенно верно. Итак, он остаётся при королевском дворе на положении то ли родственника бедного, то ли заложника. Надо сказать, что семейная жизнь с Маргаритой де Валуа у него не сложилась, детей в этом браке не было, супруги довольно быстро отдалились друг от друга. И Генрих Наваррский сближается с младшим братом французского короля Карла IX — Франсуа Алансонским. А здесь происходит следующая ситуация. Дело в том, что у них был ещё один брат, Генрих, тёзка нашего героя, которого в этот момент избрали королём Польши. В 1572 году в Польше проходят выборы короля. Кстати, интересно, что соперником будущего Генриха III на этих выборах был Иоанн Васильевич Грозный. То есть поляки выбирали таких людей: один опричнину провёл, другой Варфоломеевскую ночь устроил. Вот такой государь Польше был нужен, видимо.

Дмитрий Володихин 
— То есть с ним не соскучишься. Называли его поляки: Хенрик Валезы.

Александр Музафаров
— Да, совершенно верно, Генрих де Валуа на польский манер. И что интересно, младший брат всей этой компании, Франсуа Алансонский, знал, что Карл IX очень нездоров, следующий брат уехал в Польшу, и вот нельзя ли мне стать королём потом, когда умрёт Карл IX? И он пытался интриговать в эту сторону, даже соблазнил Генриха Наваррского к себе присоединиться. Но Екатерина Медичи любила своих старших сыновей, поэтому Франсуа Алансонский и Генрих Наваррский оказались за решёткой, где просидели до того времени, как Карл IX умер, а из Польши вернулся Генрих III. Он убежал из Польши, буквально убегал от поляков, поляки бежали за ним и кричали: «Куда? Вы же наш король!» Он отвечал: «Нет-нет, во Франции мне интереснее!» Итак, Генрих III оказывается королём в ситуации, когда французская корона находится меж двух огней. Потому что, с одной стороны, вожди радикальных протестантов продолжают войну против короны: они не простили Варфоломеевскую ночь и убеждены: «Никакого примирения, мы должны отомстить, мы не можем договариваться с католиками». С другой стороны, те самые фанатичные парижане по-прежнему не доверяют короне. У них появились свои вожди — такие амбициозные герцоги де Гизы, родом из Лотарингии. Их придворные борзописцы тут же сочинили, что они происходят от Лотаря, который внук Карла Великого, и что они тоже имеют права на всё это наследие. Короче говоря, вот король, и с одной стороны — фанатичные католики, за спинами которых стоит испанский король Филипп II, «король планеты»; с другой стороны — не менее фанатичные протестанты. И эти люди готовы и дальше превращать прекрасную Францию в поле боя.

Дмитрий Володихин
— Дорогие радиослушатели, для того чтобы не создавалось впечатление, что мы тут за кого-то, условно говоря, болеем, и допускаем, что за каким-то из этих двух противников есть истина, сразу говорю: истина за православием. Они там, во Франции, сражаются, исповедуя ложные идеалы, в частности, то, что месть — это благо для какой-то религиозной общины. Месть — католики и протестанты без конца занимались этим в XVI веке и потом продолжили в XVII веке — это не благо, это грех. Вот, собственно, то, что надо было сказать, прежде чем начнётся новый раунд кровавых войн.

Александр Музафаров 
— Итак, король Генрих III попытался вокруг себя собрать людей, которые хотя бы сохранили какой-то здравый смысл и способны сохранить Францию как государство. Он выпускает Генриха Наваррского, у них завязываются довольно сложные отношения, но надо отметить, что против короля Генрих Наваррский старался не воевать. Король назначает его губернатором Гиени — это богатая провинция на юго-западе Франции, её столица — город Бордо, славный своими винами, есть крупный порт. Генрих уезжает туда и, в общем, даже какое-то время поддерживает в своей провинции, на своих землях (а ему принадлежит ещё Беарн, французская Наварра) нечто вроде нейтралитета: он не помогает королю, но и не воюет на стороне гугенотов. В 1584 году умирает его старый приятель по придворным интригам Франсуа Алансонский. И Генрих III замечает: «Да, я король, я женат, но у меня нет сыновей, у меня нет теперь братьев — и кому я отдам французскую корону?»

Дмитрий Володихин 
— С намёком говорит.

Александр Музафаров
— И он начинает рассматривать Генриха Наваррского как наследника короны Франции, говорит: «Ты Бурбон, в твоих жилах кровь нашего великого предка Гуго Капета, кровь Людовика Святого. Ты должен подумать о Франции».

Дмитрий Володихин
— А тот, далёкий Генрих, он уже опять в протестантизм подался или ещё в католиках?

Александр Музафаров 
— Тут совершенно непонятно, какой веры он придерживается в этот момент. Он, например, принимает у себя при дворе Екатерину Медичи — она католичка. В то же время его родные края в Беарне полны протестантов. С другой стороны, видно, что он придерживается определённого компромисса, потому что в Бордо он не преследует ни тех, ни других. Поэтому кто он в этот момент — хорошо, если он сам это знает.

Дмитрий Володихин 
— Один Бог знает.

Александр Музафаров
— Да. В 1588 году происходят два события. Во-первых, по приказу Генриха III убивают Генриха де Гиза, вождя католической лиги.

Дмитрий Володихин 
— Лидера католиков страны, причём такого любимца, харизматичного лидера.

Александр Музафаров 
— С другой стороны, в бою погибает принц де Конде — это лидер протестантов и двоюродный брат Генриха Бурбона. И протестанты теперь смотрят на него и говорят: «Ну теперь ты — наш вождь, у нас просто другого никого не осталось. Колиньи погиб, Конде погиб — значит, ты наш».

Дмитрий Володихин 
— «Идём на Париж, веди нас!»

Александр Музафаров 
— И он идёт на Париж и присоединяется к войску короля Генриха III. Дело в том, что Генрих III в этот момент осаждает собственную столицу. Её занимают сторонники де Гиза — гизары, как их называли, сторонники католической лиги. И два Генриха соединяют свои армии...

Дмитрий Володихин
— Давайте я дам небольшое пояснение. Значит, внутри Парижа — лютые католики. Под знамёнами Генриха III — ну, католики так себе, ничего, нормальные, но без фанатизма. Под знамёнами Генриха IV — половина армии, лютые протестанты. Остальные — протестанты так себе, ничего. И вот все эти четыре группы встречаются под Парижем. Держу пари, что лютые протестанты из лагеря Генриха IV сбежали сразу.

Александр Музафаров
— Нет, какое-то время ещё держались.

Дмитрий Володихин
— Ну, ведь недолго же.

Александр Музафаров
— Недолго. А держались они ровно до 2 августа 1589 года, когда совершается покушение на короля Генриха III. Умирающий король вызывает к себе принца Наваррского и говорит: «Генрих, протестант ты или нет, но подумай вот о чём: ты Бурбон, и теперь ты — король Франции. Я оставляю корону тебе, спасай страну».

Дмитрий Володихин
— С точки зрения лютых протестантов это как: «Во-первых, мы договорились с „собакой-католиком“, который называет себя королём Франции, и воевали вместе с ним против ещё больших собак, но это не значит, что он хорош. А теперь он хочет отдать корону нашему родному Наваррскому королю, и Наваррский король сейчас будет плясать на хвосте для того, чтобы её заполучить. Так будь же ты проклят, Генрих Наваррский!» Как-нибудь так, да?

Александр Музафаров 
— Да. Упёртые протестанты начинают дезертировать из его лагеря. Кстати, из лагеря уходит ещё и половина бывшей армии Генриха III.

Дмитрий Володихин 
— Это примерно так: «Мы, конечно, готовы на примирение, на компромиссы... Но как же ты назначил королём эту собаку протестантскую?»

Александр Музафаров 
— «Под командованием протестанта мы воевать просто не можем физически!» И они уходят.

Дмитрий Володихин 
— Остались нормальные.

Александр Музафаров 
— В итоге король Генрих IV остаётся с нормальными, но их мало. Их во Франции, кстати, называли «политики» — «вежливые» по-французски. И у него этих людей остаётся немного, он отступает от Парижа, а в войну тем временем всё активнее вмешивается Испания на стороне католиков. Дело в том, что испанцы в этот момент воюют с протестантами в Голландии и им хочется обезопасить свой тыл со стороны Франции. Эти войны идут в течение примерно четырёх лет, пока один из противников Генриха IV, герцог Майеннский, решает, что Франции всё-таки какой-то король нужен. Значит, надо собрать Генеральные штаты — это собрание представителей французской аристократии, французского народа, французского духовенства — и избрать наконец короля. В 1593 году собираются Генеральные штаты Франции.

Дмитрий Володихин 
— Но не того они избирают...

Александр Музафаров
— Да, герцог Майеннский проигрывает, потому что Генеральные штаты Франции говорят: «Франция присягала Гуго Капету, мы хотим жить под руководством его потомка». И они обращаются к Генриху Бурбону, уже Генриху IV, говорят ему: «Ваше Величество, мы готовы признать вас королём, вы потомок Людовика Святого, но французский король — это по определению король-католик».

Дмитрий Володихин
 — Выглядит это примерно так: лютый католик говорит: «Соберём Генеральные штаты, выберем короля». Собираются Генеральные штаты и говорят ему: «Что-то ты больно лютый, не подходишь». Подходят к Генриху IV и говорят: «В сущности, у вас репутация нормального человека, но вы же протестант — значит, собака. Пожалуйста, измените свою собачью сущность, и мы вас возьмём к себе королём».

Александр Музафаров
— Да. И в 1593 году Генрих IV принимает важное для себя и для своей страны решение. Сначала он будет знакомиться заново с основами католической веры, а потом признаёт её правильной и говорит, что будет её исповедовать. При этом своим сторонникам-протестантам он говорит: «Я помню, что вы за меня воевали, я постараюсь вас защитить и не обижать».

Дмитрий Володихин
— Вот это и называется «Париж стоит мессы», хотя, может быть, этих слов он и не говорил.
— Дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях замечательный историк, исторический публицист, старший преподаватель Университета имени Разумовского Александр Азизович Музафаров. И вместе с ним и с вами мы бродим вокруг сумеречной фигуры французского короля Генриха IV, которого сами французы потом всё-таки полюбили. Им нравилось то, что он легко относится к жизни, много пьёт, относится к женщинам не по-товарищески, хорошо воюет, в вопросах веры абсолютно индифферентен, что он несколько раз и доказал, переходя туда-сюда-обратно без особых мук совести.

Александр Музафаров 
— 25 мая 1593 года Генрих IV коронован как король Франции. Происходит это, правда, не в обычном для французских королей месте, не в городе Реймсе, где когда-то святой Ремигий крестил первого французского короля Хлодвига в христианскую веру, а в Шартре, в Шартрском соборе, славном своими витражами (те самые витражи, которые мы все видели в учебниках истории, где «Бой Роланда», походы Карла Великого — это всё там происходит). Вот он становится королём Франции и начинает постепенно собирать своё королевство. Через некоторое время ворота перед ним открывает Париж — Парижане готовы признать его своим королём.

Дмитрий Володихин 
— В духе того, что: «ну хоть какой завалящий, но всё же католик».

Александр Музафаров 
— Католик, всё-таки коронован, головы обещает не рубить.

Дмитрий Володихин 
— Ну и потом, устали мы.

Александр Музафаров 
— Ну сколько можно, действительно, воевать, да?

Дмитрий Володихин
— А протестантам-то что ему говорят: «Мы тебя покинем» или: «Да ладно, мы тоже устали»?

Александр Музафаров 
— Протестантов какая-то часть говорит: «Нет-нет, мы тебя не признаем». А остальным он говорит коротко и ясно: «Смотрите, вот я в городе Нанте подписываю эдикт. Вам разрешено в тех местах, где вы живёте, молиться по-своему, строить свои храмы. Вам разрешено занимать посты на королевской службе на одних правах с католиками. А чтобы вы были уверены, что я эту присягу не нарушу, под вашим распоряжением остаются четыре крепости, в них находятся французские войска, но они укомплектованы именно протестантами, это как такая гарантия. Те, кто это принимает, — те мои подданные. Те, кто не принимает, — те враги и меня, и всей Франции, и я с вами поступлю соответственно». Надо отметить, что большая часть протестантов приняла эти условия.

Дмитрий Володихин 
— В общем, тоже уже утомились: даже с французским энтузиазмом так долго рубить друг друга в капусту всё-таки отнимает энергию.

Александр Музафаров
— Да. И, наконец, Генриху IV удаётся договориться с испанцами. Буквально после Нантского эдикта проходит несколько дней, и он подписывает мир с Испанией.

Дмитрий Володихин 
— Это самое сложное.

Александр Музафаров
— Да, но Филипп II потерял свой флот во время похода «Непобедимой армады», его принудила к перемирию непокорная провинция Нидерланды, у него проблемы с англичанами, которых он раздразнил себе на голову. У него проблемы в центре Германии (вернее, не у него, а у его двоюродного брата, императора Священной Римской империи), но тоже надо помогать. И в результате он решает, что с католической Францией всё-таки воевать не будет, и они заключают мир. То есть с 1598 года во Франции наступает относительный мир.

Дмитрий Володихин
— Филипп II мог своим подданным сказать примерно то же, что парижане между собой обсуждали: «Ну, хоть какой завалящий, но католик».

Александр Музафаров 
— Да: «мы добились своего — во Франции правит католический король, мы восстановили порядок, поддержали святую католическую веру». Итак, Генрих IV становится королём Франции, и перед ним стоит сложнейшая задача: страна в руинах, там сорок лет шли бои, страна разорена. В стране многие местные правители, когда-то это были назначенные королями губернаторы, теперь чувствуют себя очень хорошо: у них есть своя армия, своё войско, они привыкли продавать свои услуги очередным претендентам на престол, и вот королю надо как-то с ними навести порядок. Он формирует довольно интересную команду, куда входят как католики, так и протестанты. Один из ближайших его сторонников — Максимилиан де Бетюн, носивший титулы барон де Рони и герцог де Сюлли, и они выдвигают программу национального примирения с королём. Генрих Наваррский формулирует её суть так: «Я хочу, чтобы у каждого француза каждый день была курица в супе». То есть «я хочу, чтобы мои подданные жили хорошо».

Дмитрий Володихин 
— Возможно, он не имел в виду целую курицу (иначе курицы исчезли бы в первый же год), но намекнул на то, что немного мяса французам не помешает, причём всем.

Александр Музафаров
— Да. И его политика — это политика, в первую очередь, развития экономики. То есть снимаются внутренние таможни, чеканится новая полновесная монета, потому что во время войны монету чеканили многие и портили её нещадно, а здесь появляется полновесный французский экю, серебряный. Снова возобновляется колониальная политика: французские корабли отплывают в Канаду и основывают колонию Новая Франция, которая потом получит название Квебек (на флаге Квебека, кстати, до сих пор французские королевские лилии — такой интересный момент). И он начинает поощрять местную торговлю, ремёсла. Объявляет, что французский двор должен быть, с одной стороны, самым красивым в Европе, а с другой стороны, должен одеваться в ткани только французского производства. Поэтому, если у нас нет шёлков, значит, в Лионе мы заведём шёлковые мануфактуры, восстановим старые, чтобы шелка были тоже французские, чтобы всё было хорошо и по-французски. И эта политика даёт постепенно свои плоды. Следующий шаг, который он предпринимает, — это шаг очень интересный, связанный с династией. Напомню, что он давно уже разошёлся со своей женой Маргаритой де Валуа, добился у папы римского расторжения этого брака под предлогом, что там детей всё равно нет. У него было огромное количество женщин, французские историки до сих пор спорят, сколько именно.

Дмитрий Володихин 
— Я бы сказал, нехристианское количество женщин. По-королевски он мог, конечно, гордиться, но мы здесь, на православном радио, гордость эту его никак не одобряем.

Александр Музафаров 
— Кстати, отметим что как раз когда он стал королём, то с этим несколько завязал. И в 1600 году он женится на Марии Медичи, представительнице знатного флорентийского герцогского рода (кстати, родственнице его первой тёщи). Этот брак даёт Франции сына, будущего короля Людовика XIII (тоже, кстати, героя многих романов и фильмов, это про его королевских мушкетёров многие в детстве читали).

Дмитрий Володихин 
— Боже мой! Как можно жить в России и не знать Людовика XIII после того, как его сыграл Олег Табаков?

Александр Музафаров 
— Совершенно верно. Но здесь есть ещё одна интересная особенность если про Генриха IV говорили, что он был весёлый король, что он был король, индифферентный к вере, что он был король такой боевитый, то про Людовика XIII говорили, что из талантов своего отца он унаследовал талант к государственному управлению и к войне, а по жизни это был целомудренный верующий человек. Это был единственный французский король, наверное, у которого не было любовниц. Ну, может быть, Людовик XVI ещё.

Дмитрий Володихин 
— С нашей колокольни мы можем только безусловно одобрить этот выбор.

Александр Музафаров 
— Конечно, он недолго воспитывал своего сына, но это воспитание, видимо, отличалось от того, которое получал он сам. Сын у него вырос как раз совершенно другим человеком. Надо отметить, что в начале XVII века ему действительно удаётся добиться во Франции относительного порядка, и страна начинает постепенно заживлять раны, нанесённые 40-летним междоусобием. Католики и протестанты как-то научились уживаться вместе. В песне, которая пелась про Генриха IV (которая потом станет на какое-то время гимном Франции), есть примерно такие слова: «Долой войну, долой партии, давайте вместе обнимемся и выпьем французского вина за то, чтобы всё было хорошо».

Дмитрий Володихин
— Но с войнами, в общем, не всё так просто. Он постарался избавиться от войн, но войны не вполне избавились от него.

Александр Музафаров 
— Да, потому что у короля и его приближённого герцога де Сюлли появилось новое представление о Франции. Но это было логично: если они говорили, что наша теперь главная ценность — это Франция, то невольно возник вопрос: а что такое Франция? И тогда Генрих IV формирует свою внешнеполитическую программу, она звучит так: «Я не против того, чтобы там, где говорили на испанском языке, правил испанский король, а там, где говорят на немецком, правил германский император, но там, где говорят на французском, править должен я».

Дмитрий Володихин 
— Это национально обоснованная программа.

Александр Музафаров 
— Да. В этот момент по-французски говорили в половине Швейцарии, в южных Нидерландах, которые принадлежали Испании в этот момент, и часть из них принадлежала Священной Римской империи. Говорили в княжестве Савойя, которое находилось на севере Италии.

Дмитрий Володихин 
— И не говорили на полуострове Бретань, где был собственный язык, хотя это вроде бы территория Франции.

Александр Музафаров 
— Да. И не очень хорошо говорили на острове Корсика, на который французы в этот момент тоже начинают засматриваться. Надо отметить, что, конечно, такая программа вызвала очередную напряжённость, она вызвала напряжённость и в отношениях с Испанией, и в отношениях со Священной Римской империей. И в последний год своей жизни Генрих IV снова начинает готовиться к войне. Но ему не суждено было эту войну вести, потому что 14 мая 1610 года он был убит. Он ехал по улицам Парижа в открытой коляске, его сопровождала охрана, но тут к нему подбежал некто Равальяк, выхватил кинжал и несколько раз ударил короля.

Дмитрий Володихин 
— Мы до сих пор не знаем причин этого поступка Равальяка. Кто-то говорит, что это религиозный фанатик, кто-то говорит, что это дело семейное (король был слишком предприимчив в отношении не своей жены). И в целом история несколько туманная.

Александр Музафаров
— Да, абсолютно. Французы пытались докопаться, считали, что, возможно, это испанский агент, но нет, не испанский, Испания не была в этом заинтересована. Возможно, это случайный осколок гражданской войны или какая-то личная история. Но, в принципе, после почти полувековой гражданской войны подобное возможно.

Дмитрий Володихин
— Дорогие радиослушатели, мы подошли к финалу разговора о Генрихе IV. Собственно, наша задача сейчас как раз поразмыслить над тем, насколько религиозный индифферентизм, некоторая отрешённость Генриха IV от максим, от принципов веры делает его привлекательной личностью или, напротив, это, скорее, делает его личностью отталкивающей. Давайте разберёмся. Вроде бы в политическом отношении его поступки принесли Франции благо. Но во всём ли это так?

Александр Музафаров
— Здесь надо видеть два аспекта. Первый: когда мы говорим о личных религиозных убеждениях Генриха IV, видно, что это человек, который, скорее всего, твёрдых убеждений не имел. Он был христианином, конечно, но вот был ли он католиком, был ли он протестантом — его с самого детства кидало то в один лагерь, то в другой. И, видимо, у него был какой-то свой взгляд на отношения с Богом. Видно было, что этот человек был способен на определённое самопожертвование: он отличался храбростью, всегда водил своих солдат в бой.

Дмитрий Володихин 
— То есть он не был пошлым трусом и в случае необходимости мог подставить лоб под пули за что-то, что он считал важным. Но он не считал важным основы веры, и для него основа веры — это хорошо, но курица в супе не менее важна.

Александр Музафаров
— Да. И, с одной стороны, можно сказать, что в тех условиях, в которых оказалась Франция в конце XVI века, вот это его решение отчасти было мудрым, потому что оно действительно прекратило кровавую междоусобную войну. Но надо помнить и о цене этого решения, потому что вот этот самый тезис о курице в супе имел за собой далеко идущие последствия. Во-первых, он резко усиливал национальный аспект французской политики, теперь его подданные говорят: «Мы французы», а ведь раньше они говорили: «Мы христиане». Они христианами остались, но акценты в идентификации несколько сместились.

Дмитрий Володихин 
— Получается так, что национальное в какой-то степени начало опережать религиозное в людях.

Александр Музафаров
— Да. И второй момент: вот эта самая «курица в супе» — опять-таки, это хороший лозунг, в голодной стране особенно, но он ставил на первое место вопрос о материальном благополучии. И вот здесь уже кроется источник того развития идей французской мысли в массовом сознании, которое, в конце концов, привело Францию к революционной катастрофа. Потому что если важна курица, если важно материальное, если оно важнее, чем вера...

Дмитрий Володихин 
— Скажем так: если оно важнее всего прочего...

Александр Музафаров 
— Да — то постепенно можно задаваться и большими вопросами: а так ли уж важно быть христианами? Так ли важна королевская власть? Так ли важен порядок? Не сразу, от «курицы в супе» до якобинской гильотины огромная дистанция, но первый шажок тут был сделан. Он не был однозначно в этом направлении, но одна из троп, которая вела отсюда, привела к кошмарам 1790-х годов во Франции. Вот как испачкались в грязи, а грязь эта потом начала расти.

Дмитрий Володихин 
— Да, наверное. У всего есть своя цена. И, не затрагивая основ веры католиков, протестантов, хотелось бы высказаться по этому поводу всё же неравнодушно. Вопрос в том, что прекращение религиозной войны — это прекращение кровопролития, прекращение злодейств, прекращение всеобщего гнева друг на друга, но перевод всего этого в сферу «обогащайтесь» — это выход, мягко говоря, простоватый. И, может быть, определённое опрощение во французском обществе произошло. Действительно, сначала откажемся от твёрдости, потом от Причастия, потом от отпевания, и в конце концов будем христианами в основном называться. И если будет что-то руководить нашими умами, то это, скорее, будет не христианство, а некая замысловатая философия, которая создана людьми с набитой рукой, ловкими писателями. Почему? Ну, в какой-то момент мы крестик-то на курицу поменяли. Здесь невозможно отказать Генриху IV в том, что он должен был как-то прекратить войну. Давайте посмотрим на то, как прекратилась эта война в Германии, она там продлится до гораздо более позднего времени, некое сравнение проведём.

Александр Музафаров 
— В Германии она будет продолжаться в несколько этапов и закончится в 1648 году Вестфальским миром. Но там произойдёт другой момент: разделение внутри Германии на её католическую и протестантскую часть. Будет принят принцип «чья власть, того и вера» и проведено чёткое разделение Германской империи на католические и протестантские княжества. То есть в этой связи здесь не будет почвы для религиозного компромисса, уверенные католики останутся католиками, уверенные протестанты — протестантами. Германия, как ни странно, не расколется, а сохранится, потому что сохранится язык, сохранится культура, эти люди не перестали общаться друг с другом.

Дмитрий Володихин 
— А все остальные просто приспособятся к тому, что у них в государстве.

Александр Музафаров
— Или переедут — это не возбранялось.

Дмитрий Володихин
— Или переедут. Но вот давайте посмотрим: выход совершенно другой. Слава Богу, что такой выбор миновал нас. В России были еретические течения, была очень большая проблема раскола, но это всё-таки не то, что происходило во Франции и Германии, когда люди за веру умирали тысячами. Прошёл день какого-нибудь большого сражения, и куча народа легла в землю. Поэтому что во Франции, что в Германии цена веры была чрезвычайно высокой и, однако, заплатили за отсутствие экстремалей военного характера тем самым индифферентизмом, о котором мы говорим. Но до какой степени этот индифферентизм может считаться точкой? До какой степени можно сказать, что эта позиция абсолютно приемлемая? Я вот сомневаюсь.

Александр Музафаров 
— Да, здесь действительно, кроется начало идей, которые потом уведут Францию далеко. До чего договорились французы при Генрихе IV: «да какая разница, в какую церковь человек ходит? Был бы человек хороший». На первый взгляд, вроде неплохо. Но дальше возник вопрос: а что значит «человек хороший»? Как отличить хорошего человека от нехорошего? И начнётся: человек разумный — значит, разум. Разум не всякий, а просвещённый. Значит, просвещённый человек — это, собственно, человек. Просвещённый человек индифферентен к религии почему? Она ему не нужна, это для него как костыль, который просвещённый человек может отбросить. Его разум ведёт его по пути добродетели... И пошло-поехало. Вот так мы все приближаемся к гильотине стремительными шагами. То есть вот отсюда растут корни философии Просвещения. Немецкий подход с чётким понятием, что по эту сторону границы — католики, а по эту — протестанты, и каждый не поступается своей верой — ну замечательно, каждый при своей вере остался, они теперь по разные стороны границы, ничего, как-нибудь договорятся. Но религиозной индифферентности там нет, а во Франции она появилась. Потом это попытались было сгладить. Внук Генриха IV, Людовик XIV, отменит Нантский эдикт, и гугеноты во Франции почти исчезнут, но поздно. Вот это мировоззрение о том, «был бы человек хороший», и как нам выделить хорошего человека, уже будет расти во французском обществе, расширяться и в конце концов приведёт Францию к колоссальным проблемам в конце XVIII века.

Дмитрий Володихин 
— Ну что ж, здесь невозможно поставить точку — тема-то, можно сказать, вечная. И лукавство может быть инструментом мироустроения: давайте немного солжём, чтобы всё вокруг было потише. Но у лукавства есть своя цена, у лжи есть своя цена, у религиозной индифферентности есть своя цена. И в общем, мы здесь, в этой студии, далеко не те, кто готов одобрить эту позицию. Она с душком, она несколько сомнительная. Если сразу, в ближайшем времени она не являет своих недостатков, то это вовсе не значит, что в будущем эти недостатки не будут явлены с течением времени — может быть, через дни, может быть, через месяцы, а может быть, через десятилетия. И что вам сказать, дорогие радиослушатели? Давайте вы запомните одну мою фразу, она касается, с одной стороны, позиции Генриха IV — «Париж стоит мессы», а с другой стороны — якобинской гильотины, которой всё это закончилось. Вот вам замечательная фраза: «А начиналось-то всё с безобидной курицы». Дорогие радиослушатели, время нашей передачи постепенно подходит к концу, особенно говорить тут нечего. Мне, может быть, стоит только остановиться на том, что что бы там французы ни делали, придерживайтесь православия твёрдо, очень вас прошу. У нас и время сейчас такое вокруг нас — время, которое призывает к покаянию. Думайте об этом, думайте так, чтобы у вас не возникало соблазна относиться к вашей вере легко, относиться к вашей вере слегка. Помните: всё начиналось с безобидной курицы. Мне остаётся от вашего имени поблагодарить Александр Азизовича Музафарова за то, что он поделился своим знанием, своей мудростью с нами, и сказать вам: дорогие радиослушатели, спасибо за внимание, до свидания!

Александр Музафаров 
— До свидания.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Христианство против язычества славян». Сергей Алексеев
• «Тарас Бульба». Наталья Иртенина
• «Соборное уложение царя Алексея Михайловича». Дмитрий Володихин

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов