У нас в гостях был Виктор Павлович Визгин, доктор философских наук, главный научный сотрудник Института философии РАН, писатель и переводчик.
Разговор шёл о толстовстве как духовном поиске Льва Толстого: о влиянии на него киников, Жан-Жака Руссо и учения Генри Джорджа о земле, также мы говорили об отношениях Толстого с православием и протестантизмом, о героях «Войны и мира» — князе Андрее, Платоне Каратаеве, о повестях «Хозяин и работник» и «Смерть Ивана Ильича» как свидетельствах духовного перелома перед лицом смерти, и почему в последние дни жизни Лев Николаевич бежал не в толстовские общины, а в Оптину пустынь.
Этой программой мы завершаем цикл из пяти бесед, приуроченных ко дню рождения Льва Николаевича Толстого.
Первая беседа с научным руководителем музея-усадьбы «Ясная Поляна» Галиной Алексеевой была посвящена значению усадьбы «Ясная поляна» в жизни Л. Н. Толстого (эфир 07.09.2026)
Вторая беседа со старшим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Людмилой Калюжной была посвящена личности Софьи Андреевны, супруги Льва Толстого (эфир 08.09.2026)
Третья беседа со старшим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Людмилой Калюжной была посвящена кризисам в жизни Льва Толстого (эфир 09.09.2026)
Четвертая беседа с научным руководителем музея-усадьбы «Ясная Поляна» Галиной Алексеевой была посвящена влиянию Л. Н. Толстого на мировую культуру (эфир 10.09.2026)
Ведущая: Алла Митрофанова
Алла Митрофанова
— Светлый вечер на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, здравствуйте. Я Алла Митрофанова. Мы продолжаем, точнее сказать, сегодня уже завершаем цикл бесед, посвященных Льву Николаевичу Толстому в связи с тем, что 9 сентября был его день рождения. Сегодня у нас, наверное, самая неоднозначная, самая острая и связанная с глубочайшим внутренним поиском Толстого тема, которую мы несколько дерзко сформулировали, как разговор о толстовстве. В нашей студии Виктор Павлович Визгин, доктор философских наук, главный научный сотрудник Института философии Российской академии наук, писатель, переводчик. Виктор Павлович, здравствуйте.
Виктор Визгин
— Здравствуйте.
Алла Митрофанова
— Не секрет, что мы вдохновились вашими разговорами с Алексеем Павловичем Козыревым в этой студии и очень захотели вас позвать на разговор о толстовстве, потому что, с одной стороны, есть четкое церковное отношение к этому учению, движению, течению, с другой стороны, мы ж понимаем, что Лев Николаевич Толстой фигура гигантского масштаба. Да, был в его жизни период, связанный с подобного рода духовно-социальным поиском. Вполне возможно, что сам Толстой, хотя это уже последний этап его жизни, толстовство перерос. Но об этом мы с вами ближе к концу нашей встречи пообщаемся. Поделитесь, пожалуйста, вашими размышлениями, как вы смотрите на толстовство, на этот путь самого Льва Николаевича Толстого в этом векторе, и что сегодня может быть ценно внутри толстовства для людей ищущих, если можно что-то подобное выделить.
Виктор Визгин
— Спасибо за такой важный вопрос. Я, наверное, начну с моих давнишних суждений и пониманий Толстого, поскольку он меня ввел в тот мир философии, науки и писания, или литературы, которой я посвятил всю свою сознательную жизнь. Я здесь скажу о двух моментах. В некотором смысле ходячее восприятие термина толстовства, может быть, несколько расходится с тем, что вы имеете в виду, хотя и пересекается в значительной мере. Мой прадед был толстовцем. И что это за человек? Это человек, который всё умел делать сам. Он так же, как Лев Николаевич, шил сапоги, он мог сшить себе рубаху, в конце концов. Он знал всё, знал, как солить огурцы, как заваривать чай. Он был первым крупчатником, то есть главным инженером на мельничном комбинате братьев Оконешниковых, это напротив Казани. Кстати, Казань — это место связано с Толстым самым тесным образом, деревня Печищи, где находилось эта мельница. Что же дошло до меня в советскую эпоху? Наверное, все представляют себе, что это такое. Дошли просто карточки, сделанные еще именно толстовцем, это Чертков, какие-то фотографии Толстого, но поздние, 9- 8-го годов, где-то накануне его ухода из Ясной и гибели. Там эти фотографии были с цитатами из его дневников, скорее всего. Одна у меня стоит в памяти всю жизнь. На ней написано следующее. Что в этой жизни нужно поступать, не думая о том, что будет за ее пределами, в загробной жизни, а поступать по воле Пославшего нас (пославшего с большой буквы), которую мы знаем в нашем разуме и сердце. Эти слова у меня запали со школьных лет. Всю жизнь я жил как бы под зонтиком, я бы сказал, под духовным зонтиком этих слов. Объем и веры, и знаний, и каких-то смыслов и таинственных и важных здесь содержится, и содержится в подаче Толстого. На что сразу можно обратить внимание? У него стоит на первом месте разум, сердце на втором. Но так ли он поступал всегда? Очень сомнительно. Иногда да, по разуму, и настолько был рационалистом, что удивляешься, что какой-нибудь там вольтерьянец ходячий или сам Вольтер еще уступают его волюционализму. А в то же время возникают такие именно Божеские проходки в тексте. Об этом я еще скажу, может быть, дальше, сейчас пока некую мысль вводную скажу об его исканиях. Что здесь еще очень важно в этой связи? Пытаться сам термин для Божественного существа, для того, что Огюст Конт называл Grand Etre, высшее существо, великое существо, он так называл Бога, свою рационалистическую теорию Бога строил Огюст Конт. Он называет Его Пославший нас. Собственно у него два синонима, два термина для Бога, для Теоса — это Пославший и это Отец, Авва, Отче. Вот, собственно, и всё, Отец. Когда молится сам Толстой, он называет Его только так, у него нет в этом смысле Христа, действительно. Нет просто. Христе Боже, помилуй мя, грешного — этого у него нет, по тексту дневников. Это толстовство, которое мне встретилось в жизни. И что от него изошло, какие дивергенции, дихотомии возникли в сознании у меня, еще юноши и потом уже студента и позже. Возникли расслоения мира на духовную вертикаль, очень строгую, очень ясную, очень непреклонную, очень неотменимую, то есть некое смотрение вверх как некий жест, совершено необходимый для человека во всех его исканиях. Это одно. А другое, что сам мир, в общем-то, есть мир земной, мир, доступный науке. Здесь правят бал объективные истины. В пределе это материализм, это Карл Бюхнер «Материя и сила». И у самого Толстого много механических аналогий, и биоцентризма, понимания жизни и мира как некоего биологического целого и связанного существа. Там у него много всего, что философы, особенно 19-го века, да и до и после, клали в основание своих философских систем. Так что, это раздвоение, как бы я ни удовлетворился этой вертикалью, мне нужно было эту вертикаль немножко приземлить. Потом, я понимал так, что, скажем, православный храм это же не просто колокольня, вот колокольня Ивана Великого. Но это же византийский стиль, он приближает небо к земле, он как бы вбирает землю в свою вертикаль. И в этом суть православия, так я его понимаю интуитивно. Вот этого мне не хватало в таком толстовстве, которое слишком похоже на декартовские координаты, этого основателя европейского рационализма. Есть координаты вертикальные и координаты горизонтальные, и между ними расписываются все явления мира. Они же ортогональны, они же не соединяются друг с другом. А мне казалось, что в мире самое главное, это я интуитивно предчувствую, и, думаю, Толстой тоже — гармония. Как говорил Пришвин, который, на мой взгляд, в чем-то похож и близок Толстому, его задача жизни, как он ее определял, найти начало лестницы на небо, то есть эту вертикаль, по которой можно взобраться на небо, на самой земле. То есть на самой земле должны быть какие-то вертикальные следы, какие-то подобия вертикали, что можно положить в основу нашего восхождения вверх. А просто чистый верх — это просто какой-то ангелизм, это серафический подход к миру. Но мы же не ангелы, мы люди. Это мне было очень тяжело, я не мог это совместить. Здесь открылись мои искания, но здесь же были искания и Толстого. Теперь к исканиям Толстого. Все они питаются его дневниками. Его жизнь сознательная начинается в 47-м году, когда он записывает первые дневниковые вещи, и эти дневники поражают. Они поражают своей четкостью, глубокой сосредоточенностью, удивительные дневники. С одной стороны, это традиция экзаманта понсианс, которая была у иезуитов, в контрреформации, Игнатия де Лойлы. Безусловно. В нем дух морального самоотчета был на первом плане. Я тут не могу сказать о том, как он воспитывался. Его главная воспитательница была тетушка Ергольская Татьяна Александровна, она же вложила в его душу знаменитый лозунг, слоган, как сейчас говорят, делай, что должно, что тебе должно делать, и будь, что будет. И Толстой все время повторял это, причем, во французском виде, для него этот язык был как родной. Что еще? Я, может быть, перескочу, но что мне кажется очень важным у Толстого и что он пронес сквозь свои юношеские годы. А в юношеские годы, если говорить об его исканиях, его поразила античная философия. Такие школы, которые не на первых местах ни в богословской традиции, это школа была Киниковская — это некие киники. Он, когда возвращается из Казани в Ясную, тоже удивительно, он в Казанском университете учился всего год, его там немножко завлекла эта проблема с Монтескьё и с наказами Екатерины. В общем, он уехал. Он там начал, можно сказать, научные исследования. А уехал, потому что почувствовал, что ему нужна среда другая, именно природная среда, это усадьба, это было неистребимо в нем. Жить в городе для него, с юных лет, чуть ли ни с детства, он не мог. Он говорил, что жить в городе — все равно, что жить в вагоне поезда, вонючем, который гремит железом. Да, да, он не мог.
Алла Митрофанова
— Я понимаю.
Виктор Визгин
— Он ехал как на каторгу в Санкт-Петербург. К Москве он по-другому относился, тоже город, но он для него был совершенно другой город. Если читаешь «Войну и мир», он все-таки любил Москву.
Алла Митрофанова
— И это очень видно.
Виктор Визгин
— Он любил Москву, но Санкт-Петербург он ненавидел. Все эти салоны. И в Москве вся эта мразь была. Я по Толстому немножко говорю, так грубо, огрубляю.
Алла Митрофанова
— В «Анне Каренине» это тоже чувствуется.
Виктор Визгин
— Вот, вот. Это у него постоянная мысль, и она роднит его со славянофилами. Если возьмем Аксакова, он же об этом писал, о разнице Петербурга с Москвой. Это очень важно. Что я еще хочу сказать? Большой свет на Толстого... то, что я сказал про киников, что у него был плащ, в который он заворачивался, спал на нем, это модель предельного упрощения. Толстовство в смысле идеологическом, что это за система идей?
Алла Митрофанова
— Минимализм.
Виктор Визгин
— Это система идей, в основе которой лежит идея или простоты, простого или упрощения и опрощения. А опрощения — значит, во-первых, идти в народ, народ — это простой народ. Мы образованные, мы сложные, в сложности звучит совершенно поверхностно идея ложности. Это толстовский след, он тоже видел сложный как ложный. Но это примитивная этимология, сами понимаете. Сложность если логизировать — это от сложения. Это от того, что это есть некий конгломерат каких-то элементов, приведенный в какую-то систему, это мы называем сложным. А простое — это что такое совершенно уж единое. Простое, как мычание, как говорил Владимир Владимирович Маяковский. Это, может быть, основное в толстовстве. И еще что у него важно, это откуда-то сама идея простоты. Это очень интересно. Во-первых, это упрощение от киников. Как ведет себя киник? Он, во-первых, презирает роскошь, он ходит в одном и том же рубище. Он презирает заботу о самом себе, вообще о человеческом. Это Диоген в бочке. Диоген Синопский, это циник, киник. Он презирает всё стремление к прогрессу, к усложнению жизни. К усложнению, слышите? То есть поглотить простое, затмить простое. У меня есть такое стихотворение, просто пришло в голову.
Жизнь проста,
Но мы сложны, собаки,
И большие города,
И вонючие клоаки
Протянули хоть куда.
Понимаете?
Алла Митрофанова
— Да.
Виктор Визгин
— А вот жизнь проста. И Толстой об этом догадался в 17 лет, когда он оказался в Ясной Поляне.
Алла Митрофанова
— Виктор Павлович Визгин, доктор философских наук, главный научный сотрудник Института философии Российской академии наук, писатель, переводчик, проводит с нами этот Светлый вечер. Сегодня, завершая цикл бесед о Льве Николаевиче Толстом, ставя в очередной раз многоточие, еще не раз, я думаю, к этому автору будем обращаться, мы говорим о толстовстве как духовном или духовно-социальном поиске, в первую очередь, самого Льва Николаевича Толстого. Может быть, еще поговорим и о том резонансе, который этот поиск произвел в общественной жизни. По мне так, когда читаешь статьи о толстовстве, когда знакомишься с какими-то размышлениями самого Льва Николаевича Толстого. Там же всё замечательно в том плане, что речь о любви к людям и миру, о том, как важно жить в этой любви и мире, отсюда это знаменитое непротивление злу насилием. Эта потребность в простоте жизни, осознание, как мало на самом деле человеку может быть действительно необходимо. Отсюда это отношение Толстого к прогрессу, его ненависть к поездам, кстати говоря, которые мы не только в «Анне Карениной» видим. Сидела буквально на днях с «Крейцеровой сонатой», ох, как там выписана эта ненависть к поездам.
Виктор Визгин
— Там сюжет построен, потрясающе сделано.
Алла Митрофанова
— Да, на разговоре в поезде. Сама «Крейцерова соната» — это отдельная тема для разговора, но эта ненависть Толстого к поездам, как к машине, способной раздробить, раскрошить цельность человеческой личность, там очевидна. И, в общем-то, наверное, можно было бы сказать, что всё это очень созвучно евангельскому взгляду на мир, Нагорной проповеди Господа с одной очень важной оговоркой, которая переворачивает всё. Мы знаем, какую работу Толстой проделывает, переписывая Евангелие. И как из Евангелия он убирает Божественную личность Христа, как он убирает Воскресение Христово, как он убирает чудеса, которые Господь творит, как он вообще вымарывает из Евангелия всё, что связано с Божественной сущностью Господа. Получается, что Христос — это просто очень хороший человек, социалист, Иешуа Га-Ноцри такой или какой-нибудь ренановский Христос.
Виктор Визгин
— Да, Ренан.
Алла Митрофанова
— Понятно, что Ренан раньше, Иешуа Га-Ноцри позже. Это рефлексия Булгакова, как мне кажется, в том числе и по поводу толстовства была. Остается просто такой Христос как социалист, прости Господи. А ведь та планка, которую Толстой ставит себе в виде любви ко всему миру и ко всем людям, любви к человечеству, эти требования к себе по поводу простоты жизни, искоренения из себя всех пороков — это же неподъемная ноша, если вынуть из жизни Христа. Ведь Христос об этом говорит, и говорит, Я с вами. Вот Моя кровь, вот Моя плоть, Я с вами, Я вам помогу. «Невозможное человекам возможно Богу». И когда Толстой Бога вынимает из этой своей очень четкой и очень правильной структуры, то выясняется, что Бога Христа как Личности в этой системе мировоззренческой нет, а человеку это поднять невозможно.
Виктор Визгин
— Да, я согласен, Алла, да. Вы хорошо, правильно все это восстановили. Когда я только сказал об образе начала лестницы, или лествицы, тоже можно так.
Алла Митрофанова
— У Пришвина.
Виктор Визгин
— Да, у Пришвина, то в основании этого средостения вертикали с горизонталью лежит Церковь и со всеми ее догматическими и со всеми ее обрядовыми сторонами. Это и отрицал Толстой. Попытаться подняться на небо на одном морально-рационалистическом добре не получается. Опыт истории этому учит. По этому пути пошел протестантизм, пошла реформация Западная с 16-го века. Лютер был революционером, это еретик, это непокорный, это некий бунтарь, напоминающий Льва Николаевича, некий анархист.
Алла Митрофанова
— Кстати, тоже человек очень честного поиска своего. Ведь у Лютера очень искренний был порыв. Эти тезисы его.
Виктор Визгин
— Безусловно, конечно. За всё хорошее, как говорится.
Алла Митрофанова
— И против всего плохого, да.
Виктор Визгин
— Но это путь совершенного рационализма. Толстой в этом смысле очень близок к протестантам. Многие пересечения его с протестантизмом очевидны, а некоторые даже, мог я сейчас кратко сказать, мало известны, даже, может быть, людям знающим. Например, есть такая фигура, как Поль Дежарден. Читатели «Самопознания» Бердяева знают или должны знать эту фигуру. Бердяев с ним встречался. Это человек, который в конце 19-го века переписывался с Толстым. Я сейчас не помню этих писем, но их надо поискать и найти. Что это за человек был? Это человек, который видел суть кризиса европейского общества уже к концу 19-го века, то, что потом будет названо моральным перевооружением, моральными общинами, внецерковными абсолютно, абсолютно светскими. Могут быть какие-то священнослужители разных конфессий, это неважно, поликонфессиональные. Он создал Союз, который назывался «Союз за истину», если буквально, «Союз за правду», если хотите. Для Толстого, скорее, термин «правда» лучше, хотя истина тоже естественна, тоже нельзя с ней бороться и отрицать это понятие. Из этого Союза за правду в определенном смысле родилось потом то, что ныне называется Декадой Понтиньи, это собирались сливки интеллектуальные, культурные всей Европы и даже, можно сказать, всего мира. Это 20-30-е годы 20-го века. Это то, о чем потом уже отец Александр Шмеман сказал в своих дневниках, как высшее цветение европейского духа. Потом началась война Вторая мировая, и всё это пропало, весь этот исчез. Но это была изумительная высота вот этих интеллектуальных исканий западного человека. Она была изумительна в том смысле, что лучи заходящего христианства светили, освещали еще Европу. Но когда пришли ужасы Второй мировой, казалось, что само солнце закатилось. Шмеман это отметил, потому что он жил в это время, он жил в Париже. В этой атмосфере и действовал Поль Дежарден, который был знакомый Бердяева, Бердяев был в этой эпохе. Этими вещами я занимался, как вы сказали, как специалист по французской философии того времени. Эти кружки моральные, которые создавались, какими были? Они потом назывались Re-Armament Moral, сначала они назывались Оксфордскими группами, потом они перешли и после войны. В них участвовал Габриэль Марсель, которым я много занимался. Я это изучал как историк.
Алла Митрофанова
— Любимый философ владыки Сурожского Антония.
Виктор Визгин
— Вот, вот, вот. Мне его проповеди очень близки.
Алла Митрофанова
— Габриэль Марсель — это же христианский экзистенциализм, если можно так сказать. Это изумительное совершенно направление.
Виктор Визгин
— Да. И этот Поль Дежарден уже был... вместе с ним отправился в Париж Шарль Секретан. А Шарль Секретан был колоссальный философ в Швейцарии, о котором я написал книгу не так давно «Одиночество и свобода». Шарль Секретан написал «Философию свободы» изумительную, два тома. Для него, собственно, Божество свелось к некой свободе.
Алла Митрофанова
— Как и у Толстого, кстати говоря.
Виктор Визгин
— Да, Бог — это свобода и свобода абсолютная.
Алла Митрофанова
— У него нет Бога Личности. Вынимая Христа из своей схемы религиозной, мне кажется, он выходит таким образом... Хотя, может быть, это еще и раньше произошло, мы же с вами сейчас говорим о Толстом религиозном философе, это уже середина 80-х годов. Но еще у Толстого времен «Войны и мира», а это 60-е годы, уже видна эта тенденция. Для него как будто бы нет Бога Личности, есть какой-то Бог Абсолют. Вы говорили, что у него впоследствии появляется Бог Отец, это очень важно, это замечательно. Но Толстой времен «Войны и мира» — это человек с представлением о том, что там, наверху, есть некий совершенный идеал, Абсолют, который всё предопределил, всем управляет. Как для христианина? Ты личность и Бог Личность, и ты как личность с Богом Личностью вступаешь в общение.
Виктор Визгин
— Да, диалог, и молитва.
Алла Митрофанова
— Это и про молитву, и про хождение перед Богом, как у ветхозаветных праведников. Это суть жизни, ты постоянно хочешь быть со Христом. А здесь этого нет. Здесь есть некий Абсолют, в который тебе надо влиться. Мне кажется, что это был честный поиск и, в этом смысле, и честная, с позиций христианских, безусловно, ошибка, вынимание Бога Личности, как бы отрезание себя от Бога Личности.
Виктор Визгин
— Да, об этом можно сказать, может быть, с философско-культурологической стороны. Вы понимает, Алла, Толстой во многом фигура, которую мы еще не постигаем во всей ее подземной архитектонике. Он во многом, я думал об этом, человек 18-го века, но таких фигур в русской культурной истории, как, скажем, Ломоносов или Державин — это самобытные гиганты. Западники и такой великий западник, которого я очень люблю, и который встречался с Толстым, его зовут Александр Иванович Герцен сказал, что русский тип человека — это тип оригинально уродливый, то есть как оригинальный урод. Здесь мешаются две такие контрастирующие характеристики. Оригинальность, самобытность — это наш Ломоносов, это наш Державин, Кулибин, называйте, кого хотите, Толстой. Но уродливость — это видится западнику. Герцен наполовину и по крови немец, и воспитывался в среде... отец и его братья прожженные парижане. Когда читаешь Тургенева, он пишет о таких людях, просто его называли le parisien, то есть это парижанин, это не москвич. Хотя он сидит в Москве. И у Толстого вторая его компонента: уродливость он увидел в некоторых формах русской жизни. Чиновничество, всё административное, Церковь, собственно, тоже для него религиозное чиновничество. Он во всем увидел уродливые наросты на народной жизни, которую он идеализировал. Кстати, как и Герцен. Они оба пришли к идеям русского социализма, но Толстой пришел к идеям русского анархизма, скорей.
Алла Митрофанова
— Виктор Павлович Визгин, доктор философских наук, главный научный сотрудник института философии Российской академии наук, писатель, переводчик, проводит с нами этот Светлый вечер. Буквально на пару минут сейчас прервемся, потом вернемся к разговору о Льве Николаевиче Толстом и его духовном поиске.
Алла Митрофанова
— Светлый вечер на Радио ВЕРА продолжается. Дорогие друзья, напомню, в нашей студии Виктор Павлович Визгин, доктор философских наук, главный научный сотрудник Института философии Российской академии наук, писатель, переводчик, человек, всем сердцем любящий Льва Николаевича Толстого. Я тоже восхищаюсь его масштабом, этой личностью, этой честностью, этим напором. Но вместе с тем, как нам быть? Он такое колоссальное влияние оказал на нас на всех, что хорошо бы разобраться в разных аспектах этого влияния. Сегодня мы поэтому решили поговорить о толстовстве, о духовном поиске Льва Николаевича Толстого, о том, куда его этот поиск приводит. Я думаю, что поговорим сегодня и о том, что гипотетически могло произойти с Львом Николаевичем Толстым, о чем никто даже из самых близких его людей не знает, но о чем может знать практически любой внимательный читатель его повести «Смерть Ивана Ильича» и «Хозяин и работник». По поводу восхищения народом. Я-то хотела немножко в другую сторону сейчас разговор повести, обратиться к размышлениям княжны Марьи в «Войне и мире», где она говорит князю Андрею, чтобы он не испытывал зла на людей. Даже цитату открыла: «Andre, об одном я прошу, я умоляю тебя, — сказала она, дотрагиваясь до его локтя и сияющими сквозь слезы глазами глядя на него. — Я понимаю тебя (княжна Марья опустила глаза). Не думай, что горе сделали люди». А он отправляется на войну.
Виктор Визгин
— На Аустерлиц еще?
Алла Митрофанова
— Это уже третий том, уже 1812-й год. «Не думай, что горе сделали люди. Люди — орудие его. — Она взглянула немного повыше головы князя Андрея тем уверенным, привычным взглядом, которым смотрят на знакомое место портрета». То есть она наверх подняла глаза, показывая, что орудие Его. Его — то есть Бога. «Горе послано им». То есть Богом. «А не людьми. Люди — его орудия, они не виноваты. Ежели тебе кажется, что кто-нибудь виноват перед тобой, забудь это и прости. Мы не имеем права наказывать. Ты поймешь счастье прощать». Со второй частью речи абсолютно согласна, про счастье прощать. Но вот про то, что горе творится не людьми, а люди лишь орудия Бога, вот этим пронизаны третий, четвертый том «Войны и мира».
Виктор Визгин
— Во-первых, я бы начал не совсем с этого. Мне хочется сказать вот о чем. Этот разговор княжны Марьи с Андреем Болконским продолжается, когда Болконский будет умирать. Там есть потрясающая, откровенная сцена. В смысле откровенная, вводящая в какие-то предельные области духовных исканий, духовных смыслов. Это когда он в походном военном госпитале видит, как отрезают ногу Анатолию Курагину. Он же хотел просто убить его на дуэли. Для этого он записался в Дунайскую армию и поехал в Бухарест.
Алла Митрофанова
— И вообще он преследует по линии фронта Анатолия Курагина. Анатолий Курагин, зная об этом, улепетывает.
Виктор Визгин
— У него был идея фикс, покончить со своим врагом. А здесь он переживает, что потерял уже к нему чувство враждебности, ненависть. Где твое жало? Как это восклицание.
Алла Митрофанова
— Вы обратили внимание, что он там ни разу Анатолия Курагина по имени в своих мыслях не называет? Этот человек, этот человек. А как только появляется Наташа в его жизни, он уже при смерти, она его вывезла в эвакуацию, они уже под Москвой, в этом домике, появляется Наташа, и тут же вся ненависть к Анатолию Курагину возвращается в его жизнь.
Виктор Визгин
— Да, между прочим, тут вы правильно заметили. Я, может быть, не замечал, что это связано с Наташей, но Наташа же — это образ гармонии.
Алла Митрофанова
— Это правда.
Виктор Визгин
— Это образ гармонии, о чем мы говорили. Мы сказали, что Церковь — это гармония, но в некотором смысле и природа это Божеский храм, и это гармония. И Толстой, вообще-то говоря, всегда натурализировал Божество, он был склонен к пантеизму, ну, к спинозизму, если так угодно. Это в нем было. Он не любил Гёте, а Гёте был спинозистом и пантеистом. Он его не за это не любил. Он считал, что так люди не говорят, он слушал переводы. Я не буду сейчас в отношении Гёте говорить, сейчас другие более важные вещи. Мы говорим, что Толстой дошел до последней планки: возлюби врагов своих. То есть он дошел до этой евангельской планки, евангельской морали. Когда он до нее дошел? Когда он уже был обречен на смерть. Это явление смерти колоссально для духовных исканий Толстого. Над ним как будто ангел смерти Азраил, или кто он, пролетел в юности. То, что связано с судьбой человека, как смертного, задевало его до глубочайших оснований его души. И это казнь в Париже, и это смерть старшего брата Николая на юге Франции.
Алла Митрофанова
— Казнь в Париже, то есть когда он был свидетелем.
Виктор Визгин
— Да, в Париже он видел публичную казнь. Он понял, что это что-то абсолютно неприемлемое. Сейчас, говоря с вами о Толстом, я не произнес одно очень важное имя — Жан Жак Руссо. Ведь он носил медальон с ним. Он прочитал все его сочинения. Жан Жак Руссо человек по природе добрый, а горе, все эти сложности, ненужности жизни произошли от чрезмерного усложнения цивилизации, из-за его погони за роскошью. Толстой все время пишет: для чего все эти люди заняты? Золя изображает специальные дома и фабрики? Они все заняты предметами роскоши, это особенно для французской культуры, в которую он был сильно погружен. В немецкую культуру был меньше погружен, а во французскую — очень глубоко.
Алла Митрофанова
— А вот теперь мне бы хотелось обратиться к тезису по поводу отношения к народу. Я вообще не очень люблю такие категории абстрактные. Любовь к народу, отношение к народу.
Виктор Визгин
— Это надо специфицировать, надо уточнять.
Алла Митрофанова
— Вот, давайте.
Виктор Визгин
— Самое простое уточнение народа — это землепашец. Чего греха таить, у него был такой догмат или установка, такое суждение краеугольное — это теория Генри Джорджа. Это идея о том, что земля — это Божеское достояние, она не должна входить в частную собственность, она не подлежит сортировке на товар, как продукция. Это то, что от Бога и должно принадлежать всем. На этом основана русская община, славянское «за друга». Это то, что можно назвать русским социализмом. Не просто какой-то народ, непонятно какой, а тот народ, который пашет землю, бросает зерно в почву — весь органоцентризм Толстого здесь. Это землепашец, который возвел категорию обработки земли, если подумать о словах и смыслах, то колоу по латыни — обрабатываю землю. То есть вся культура есть как бы аналог и продолжение землепашества. Величайшие культуры земли: Месопотамия, Великие Желтые реки Китая — это всё цивилизации речные и земледельческие. Они же — основание вообще человеческой культуры как таковой. И Толстой это уловил, и это у него прослеживается принципиально, для него это было фундаментально, связь с землей. Почему связь с землей? Потому что связь с землей, это уже связь с Богом. Что такое земля, там же все не обеспечено, там никаким рассудком не проследить конечного продукта, там поэтому нужны льготные длинные кредиты, говоря современным языком.
Алла Митрофанова
— Отсюда радость, которую испытывает Левин или Лёвин, когда он пашет землю.
Виктор Визгин
— Да, да, да.
Алла Митрофанова
— И отсюда, кстати, переезд Толстого из Казани в Ясную Поляну, чтобы заняться своей землей.
Виктор Визгин
— Да. Это пробуждает совершенно тектонические инстинкты. Человек есть человек земли, которую он обрабатывает, в этом основа человеческого бытия. Толстой это понял, в этом его и органоцентризм, в этом его упор на земледельца, а не просто на какого-то рабочего фабрики. Это все-таки аграрная утопия — толстовство, как некая идеологема, некое социальное учение. Это аграрная утопия, если ее называть утопией.
Алла Митрофанова
— Очень часто, когда говорят о «народе» — но, опять, я прошу прощения, десять раз в кавычки беру это слово — в творчестве Толстого, то, конечно, тут правильным ответом будет начать рассуждать о Платоне Каратаеве из «Войны и мира». Взрослыми мозгами когда читаешь «Войну и мир», это порождает бесконечные диалоги с Толстым внутри твоей собственной головы. У меня все четыре тома исписаны карандашом, все поля.
Виктор Визгин
— Хорошо, мне это очень нравится.
Алла Митрофанова
— Смотрите, как он пишет о Платоне Каратаеве. Вот этот самый идеал, правильный народ, Платон Каратаев. «Привязанностей, дружбы, любви, как понимал их Пьер, Каратаев не имел никаких; но он любил и любовно жил со всем, с чем его сводила жизнь, и в особенности с человеком — не с известным каким-нибудь человеком, а с теми людьми, которые были перед его глазами. Он любил свою шавку», собаченька у него там была, «любил товарищей, французов, любил Пьера, который был его соседом; но Пьер чувствовал, что Каратаев, несмотря на всю свою ласковую нежность к нему (которою он невольно отдавал должное духовной жизни Пьера), ни на минуту не огорчился бы разлукой с ним. И Пьер то же чувство начинал испытывать к Каратаеву». Когда в финале жизни Платона Каратаева... его французы убьют, он заболел, он становится обузой...
Виктор Визгин
— Для лагеря пересыльных.
Алла Митрофанова
— ...для лагеря пленных. И в него стреляют. Пьер идет и знает, что его там сейчас убили, но он не поворачивается к своему другу, не подходит к нему, не дает ему последних слов утешения. И вообще, когда тот отошел на обочину и присел куда-то в сугроб, причем, Платон в последние дни своей жизни смотрел на Пьера, как бы ища в его глазах какой-то поддержки, но Пьер каждый раз отворачивался от него. Вот то самое. Пьер по сути зеркалит отношение к миру Платона Каратаева, у которого он этому научился. И когда ты это читаешь, то понимаешь, что это про то, как любить всех и не любить никого. И опять мы снова и снова возвращаемся в эту точку, когда нет представления о Боге Личности как источнике любви, то и получается, что любовь — это абстрактная категория, которая по отношению ко всему миру, а на поверку ни к кому. Потому что любовь — это быть рядом с человеком, когда ты ему так нужен, даже если тебе это максимально неудобно в этот момент. Как сейчас у нас говорят, любовь как поступки. А в Платоне Каратаеве этого нет. По сути, такое ощущение иногда складывается, что свои искания в области буддизма Толстой вложил в этот образ, со времен советской школы прочитываемый у нас, как правильный образ правильного народа. А там всё гораздо сложнее и противоречивее, как мне кажется. Платон Каратаев настолько неоднозначный и столько знаков вопроса вызывает. Так что, мне кажется, в этом искании правды в народе у Толстого есть что-то от такого идеализма и наделение теми чертами, которые ему хотелось бы видеть, в противоречие тому, как это было бы, если бы действительно вглядываться в ткань жизни людей, которые живут на земле. Что думаете? Простите мой пламенный монолог.
Виктор Визгин
— Вы заговорили о Платоне Каратаеве, это очень типично. Если брать перспективу именно «Войны и мира» и какие-то гомологи, аналоги, близкие к этому образу, это, скажем, капитан Тимохин на батарее Раевского. То есть это то, что потом в эпилоге или в начале, скажем, 3-го тома, когда он говорит о тех людях, которые действительно делают дело войны, дело истории, в конце концов. Это незаметные винтики, вроде капитана Тимохина, вроде бы Каратаева. То есть люди абсолютно практические, без какого-то тщеславия, которые не превращают эти события в арену самовозвеличивания, самосовершенствования, зарабатывания каких-то постов. Поведение, скажем Друбецкого.
Алла Митрофанова
— Бориса.
Виктор Визгин
— Который танцует с женщиной на балу в Вилинском дворце.
Алла Митрофанова
— Который движим тщеславием.
Виктор Визгин
— Вроде бы, ты смотри на женщину, танцуй, слушай музыку, это такое веселье, Наполеон уже перешел Неман. А он следит, как вошел Балашов, что он принес новость. Ему нужно узнать эту новость первым и потом показать, какое место он занимает в обществе. Он как бы уловил флюиды этой нематериализованной власти, как бы неофициальный рейтинг. Каждый человек имеет какой-то неофициальный рейтинг. Официальный рейтинг — это какие-то регалии, это доктор наук, президент академии. А это неофициальный рейтинг, кто чего стоит. А, значит, он приближен к центральной фигуре, к императору Александру в данном случае.
Алла Митрофанова
— Ну да.
Виктор Визгин
— Он будет с этого иметь.
Алла Митрофанова
— Имеет доступ к закрытой информации.
Виктор Визгин
— А есть простые винтики, вроде Тимохина. Эта батарея Раевского — это же чудо, которое ломает даже полководца, мягко говоря, одаренного, как называли Бонапарта. Он же не понимал, как же не могут смести с лица земли эту батарею. Но французы не могли этого сделать. Приходится Каратаева ставить в ряд с такими винтиками. А что здесь для Толстого очень важно еще? Это люди практического дела. Толстой — это же гениальный мастер моральной рефлексии, морального размышления. Рефлексию философы строили по степени, есть рефлексия рефлексии. И Толстой говорил: я думаю о своем мышлении, я думаю о том, о чем думает тот, кто обо мне думает, я думаю о его мыслях обо мне. Он все время эту мораль как в зеркалах редуплицировал и терялся в этой дурной бесконечности. Schlechte Unendlichkeit, как говорил Гегель. Он не был философом, но эти ходы рефлексии были чисто философские у него. А Каратаев их обрезал, поэтому он обрезал. У него любовь к миру — это я вижу котенка, я его ласкаю, я вижу француза в обмотках, я ему дам что-то. Он жил непосредственно и без рефлексии, а мы рефлексируем, у него не было этого, не нужно было это делать.
Алла Митрофанова
— Виктор Павлович Визгин, доктор философских наук, главный научный сотрудник Института философии Российской академии наук, писатель, переводчик, проводит с нами этот Светлый вечер. Придется многоточие ставить в разговоре о Платоне Каратаеве, иначе мы не успеем обсудить с вами «Смерть Ивана Ильича», одну из важнейших повестей Льва Николаевича Толстого. «Каждое слово его, — это я продолжаю цитировать „Войну и мир“ по поводу Платона Каратаева, — и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла, как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого», — это то как раз, мне кажется, о чем мы сейчас говорили, — «которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него также равномерно, необходимо, непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно взятого действия или слова». То есть, его жизнь имела смысл как часть целого, но не как отдельная жизнь. Опять, вроде бы, всё хорошо и замечательно, но мы же знаем, что для Христа... Если Христа вынуть из жизни человеческой, то, пожалуйста, почему бы и нет. Я как часть какого-то большого механизма, как винтик, батарея, упомянутая вами, и Платон Каратаев здесь же. Почему нет? Достойный вектор для движения по жизни. Но когда мы возвращаем отношения со Христом в нашу систему размышлений, Христос как Личность хочет, чтобы мы с ним как личность взаимодействовали, а не как часть целого, а не как винтик какой-то. Он ради каждого человека — на секундочку — идет на Голгофу. Как об этом сказано: «Вы куплены дорогой ценой». Помните, кто вы по своему роду, по своему замесу, ради вас Бог отдает свою жизнь, проливает кровь. Вы как личности ему важны, не как винтики, не как часть целого, а каждый как личность. И это то, что для меня во взгляде на Платона Каратаева, в его собственном мироощущении смущает, и то, чем само толстовство снова и снова провоцирует вопросы. Если позволите, двинемся дальше.
Виктор Визгин
— Давайте.
Алла Митрофанова
— Как мне кажется, Лев Николаевич Толстой в какой-то момент эти свои искания оставил позади, двинулся дальше. Из этих исканий выросло мощнейшее движение, которое мы сегодня толстовством собственно и называем. Это были общины. Есть толстовцы совершенно карикатурные какие-то, а есть люди, которые очень серьезно, глубоко и честно пытались жить по этим заповедям любимого писателя и мыслителя. Создавали общины, жили там действительно просто. Они питались как вегетарианцы, старались, будучи людьми зачастую знатного происхождения, отказаться от всех излишеств и быть максимально полезными людям вокруг. Но почему-то, когда Лев Николаевич Толстой оказывается внутри своего последнего кризиса уже в 1910-м году, в год своей смерти, он из Ясной Поляны уходит, убегает не в эти общины толстовцев, а в Оптину Пустынь, а потом в Шамординский монастырь. У меня складывается ощущение, что все-таки для него вопрос отношений с Господом Богом до конца его жизни оставался открытым, и он до последнего был в своем поиске. Что думаете об этом, Виктор Павлович?
Виктор Визгин
— Я думаю, что много как правоты в вашем... По крайней мере, говорить, что это допустимо, я бы более жестко сказал, что, я думаю, так и есть. У него поиск никогда не кончался. И действительно, он двинулся не просто куда-то в степь или даже потом показалось, что на Кавказ поехал, а поехал к сестре, в Оптину и в Шамордино. Но не судьба была там остаться, и всё это было в жутких борениях и в таких напряжениях, что его земная природа просто не выдержала, конечно. Если вспомните, когда он уходил из Ясной, ночью встали, дул ветер холодный, шапку потерял — это всё, как какое-то наваждение, это что-то уже... мне даже трудно сейчас слова находить. И потом в этом тамбуре стоял, и там почему-то он не задержался, хотя тут была и сестра, и какая-то опора.
Алла Митрофанова
— В Шамордино, вы имеете в виду?
Виктор Визгин
— Да, да. Там в принципе он мог остаться, там бы его приняли, естественно. Но он все время боролся. Когда начался этот его кризис, тут и медленно это происходило, постепенно, как он это любил, некий дифференциал, бесконечно малое движение к этому, и скачками. Началось это с Арзамасского ужаса, когда он поехал в Самарские степи, и явление смерти, потерянности. Он ночь не спал, и что делать? Потом это отразилось в «Исповеди». Это первая вещь, которая была написана после этого духовного переворота. Там блестящий образ, который все знают, с белой и черной мышью, которые грызут нить, на которой подвешена жизнь человека, днем и ночью. И она с каждым движением зубами...
Алла Митрофанова
— Укусом.
Виктор Визгин
— ...становится всё тоньше и тоньше и она вот-вот упадет. И это его заворожило совершенно. В этой вещи он преувеличивает всё, он отрицает всё своё художественное творчество, лучшие его друзья не согласились с этим совершенно. И они по-своему были правы, можно понять их.
Алла Митрофанова
— Конечно.
Виктор Визгин
— Но таков Толстой. Вот он идет к своим поздним вещам, о которых вы говорите, «Смерть Ивана Ильича», и его собственный уход, и эти его шатания. В этих его вещах, берем и «Хозяина и работника» и берем «Смерь Ивана Ильича»... На «Хозяине и работнике» надо остановиться, потом можно взять «Смерть Ивана Ильича». Они очень сходны, гомоморфные структуры литературные и мыслительные. В «Хозяине и работнике» ведет себя как Василий Андреевич? Он нервничает, он расстегнется, полный коробок, он его трясет, спичка о спичку.
Алла Митрофанова
— Надо пояснить. «Смерть Ивана Ильича» как-то еще более-менее на слуху, «Хозяин и работник», к сожалению, гораздо менее прочитанная повесть.
Виктор Визгин
— А, меньше?
Алла Митрофанова
— Тут важно объяснить.
Виктор Визгин
— Тут подобие есть, можно перейти на «Смерть Ивана Ильича».
Алла Митрофанова
— Давайте, буквально в двух словах я напомню, о чем речь. Два человека замерзают в степи. Один из них при этом состоятельный купец, староста прихода, который знает, что он много нажил и всё своим трудом, гордится тем, сколько он нажил, что он самый состоятельный во всем околотке. И сопровождает его работник, человек в худых сапогах, в каком-то дырявом халате. Оказались они на морозе, сбившись с пути посреди бескрайних снегов, только потому, что движущей силой, которая их туда затолкала, было тщеславие этого Василия.
Виктор Визгин
— И жадность обыкновенная.
Алла Митрофанова
— Да и жадность.
Виктор Визгин
— Страсть к наживе. Там Горячкинский лес, он хотел купить и обогнать конкурентов, чтобы не они, а он приехал первым. Он спешил просто.
Алла Митрофанова
— Чтобы свое иметь, себя, моё. И это та причина, по которой они оказались в чудовищном положении, и этот Василий...
Виктор Визгин
— Василий Андреевич.
Алла Митрофанова
— Да, Василий Андреевич.
Виктор Визгин
— Брехунов.
Алла Митрофанова
— Еще и Брехунов. Этот Василий Андреевич понимает, что смерть близка, первое его движение при этом — оседлать единственную их лошадку, которая была впряжена в сани, и бросить своего работника, напарника, товарища там умирать.
Виктор Визгин
— Он никчемный человек, это мелкий человек. Что у него? Жена живет с каким-то другим, он какой-то замарашка.
Алла Митрофанова
— Выпивает, вообще не пойми что.
Виктор Визгин
— Ну что, ну, замарашка, таких миллионы, а вот я, у меня дом с железной крышей.
Алла Митрофанова
— Я столько всего успел. Он сначала уезжает, а потом возвращается, и его накрывает то, что мы называем метанойей, трансформация с ним происходит, перемена ума. За минуту или за час до смерти. Он кидается на этого своего товарища, чтобы согреть его жаром своего тела.
Виктор Визгин
— Я добавлю кое-что, тут вы кое-что пропустили. Во-первых, когда Василия Андреевича лошадь Мухорка привела на старое место, они ходили в десяти шагах вокруг того же самого места, он исчерпал все возможности спастись своими собственными человеческими земными силами. Он всё испытал, кроме молитвы и Бога. Но тут он обращается к Богу. Ведь он же поехал в эту экспедиция, чтобы Горячкинский лес выкупить, как раз был зимний Никола. Он начинает молиться святителю Николаю. Толстой говорит одну фразу, эта фраза эквивалентна и полна смысла, но эти слова, эти обращения к святителю Николаю и к Господу Богу — моли Бога о нас, ведь так мы говорим, когда к святым обращаемся — не подходят в этой степи, они, может быть, в церкви бы подошли. Это что, мысли Толстого? Или мысли Василия Андреевича? У нас нет полного, ясного ответа, это очень интересно. Но факт такой, что, только обратившись к молитве, к обычной, обрядовой, традиционной молитве, которой в этот праздник обращаются русские люди в храме, он переживает эту метанойю и преображение.
Алла Митрофанова
— Он перестает бояться смерти.
Виктор Визгин
— Он перестает быть рвущимся к своему самообеспечению, к своему богатству человеком. Он становится другим человеком. Он замечает, что замерзает его работник, ведь же он лежит. «А, ему холодно», — он уже не Василий Андреевич, которым был за минуту до этого. Всё, это другой человек, это уже Божий человек.
Алла Митрофанова
— Виктор Павлович, вы знаете, в чем ужас? Нам пора с вами завершать разговор. Я сейчас просто воспроизведу нашу с вами логику, как мы с вами пришли к идее поговорить в конце о «Хозяине и работнике». «Смерть Ивана Ильича» — повесть, строящаяся по той же схеме. Процессы, которые происходят внутри сознания и души Василия Андреевича, неведомы окружающим. Об этом не догадывается даже и тот самый человек, которого он согревает, который находится рядом с ним. Но с человеком в последние мгновения его жизни происходит важнейшая работа, у него в сознании, в его сердце, в его душе происходит важнейшая работа и разворот к Богу. К Богу, Которого, может быть, он в течение своей жизни подстраивал под себя, но на пороге смерти увидел, встреча с Богом личная произошла, и перевернулся весь его мир. Он с радостью бежит к Нему навстречу, Толстой примерно так об этом и пишет, навстречу Богу. Поскольку Толстой как гениальный художник проинтуичил такие возможности на пороге смерти и он прожил этот опыт вместе со своими героями, допускаю и очень хочу на это надеяться, что и с самим Львом Николаевичем Толстым, о чем неведомо было никому из окружающих и о чем никогда не узнаем доподлинно мы, это тайна отношений между человеком и Богом, могло произойти примерно то же самое.
Виктор Визгин
— Да, с этим, я думаю, надо согласиться. Логика всего творчества Толстого к этому подходит. Это все-таки вершинные вещи его творчества, о которых мы сейчас говорили, «Хозяин и работник» и «Смерть Ивана Ильича». Конечно. Там еще будет «Хаджи Мурат», и мы не говорили о романе «Воскресенье». Но нам не хватает просто времени.
Алла Митрофанова
— Давайте поставим многоточие, призовем наших слушателей, если кто-то из них не помнит «Смерть Ивана Ильича» и «Хозяин и работник», перечитать эти дивные тексты. Поскольку день рождения Толстого повторяется каждый год, слава Богу, у нас есть возможность снова и снова иметь... даже, может быть, и повода особого не надо, чтобы о Толстом поговорить. Будем просто возвращаться и актуализировать для себя те глубочайшие мысли и тот поиск, который Толстой в качестве наследства нам оставил, и мы теперь об него думаем самих себя.
Виктор Визгин
— Именно так.
Алла Митрофанова
— Спасибо вам. Виктор Павлович Визгин, доктор философских наук, главный научный сотрудник Института философии Российской академии наук, писатель, переводчик, был в нашей студии.
Виктор Визгин
— Спасибо. Спасибо.
Алла Митрофанова
— Я, Алла Митрофанова, прощаюсь с вами. До свиданья.
Все выпуски программы Светлый вечер
«Христианство на Руси до князя Владимира». Владимир Петрухин
У нас в гостях был доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института славяноведения Российской академии наук Владимир Петрухин.
Разговор шёл о распространении христианства на Руси до крещения князя Владимира. Обсуждались летописное предание об апостоле Андрее, свидетельства о Фотиевом крещении, появление христиан среди княжеских дружинников и обращение княгини Ольги. Гость рассказал, что позволяют узнать об этом времени письменные источники и археологические находки.
Этой программой мы начинаем цикл из пяти бесед, посвящённых истории домонгольской Руси и её христианизации.
Ведущий: Алексей Пичугин
Все выпуски программы Светлый вечер
«Игумения Таисия (Костромина)». Монахиня Евстафия
Мы беседовали с монахиней Евстафией, насельницей Александро-Невского Ново-Тихвинского женского монастыря г. Екатеринбурга.
Разговор шел об истории возникновения Ново-Тихвинской обители и о ее первой настоятельнице — игумении Таисии (Костроминой). О том, сколько сил она положила на получение разрешения организовать монастырь и как ей помог знаменитый флотоводец адмирал Федор Ушаков. Кроме того мы говорили о духовном пути матушки Таисии и ее крепкой вере.
Ведущий: Сергей Платонов
Все выпуски программы Светлый вечер
«Когда тишина стала ответом»
В этом выпуске ведущие Радио ВЕРА Алексей Пичугин, Анна Леонтьева, Сергей Платонов и наш гость — исполняющий обязанности настоятеля храма святых равноапостольных князя Владимира и княгини Ольги в Черемушках протоиерей Владимир Быстрый — поделились своими историями о том, как в моменты полной тишины или кажущегося «молчания Бога» человек вдруг чувствовал утешение, поддержку или ясный внутренний ответ.
Ведущие: Алексей Пичугин, Анна Леонтьева, Сергей Платонов
Все выпуски программы Светлые истории
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов












