«Бутовский реквием». Игорь Гарькавый, монахиня Амвросия (Хромова)

У нас в студии были директор мемориального научно-просветительского центра Бутово Игорь Гарькавый и насельница женского монастыря в честь Державной иконы Богородицы в Калининградской области монахиня Амвросия (Хромова).

Разговор шел о подвиге новомучеников, а также о поэме нашей гостьи «Бутовский реквием», посвященной людям, расстрелянным за веру на Бутовском полигоне в 30-е годы прошлого века.

Этой программой мы завершаем цикл из пяти бесед о гонениях на Русскую Церковь в Советском Союзе.

Первая беседа с диаконом Михаилом Гаром была посвящена гонениям в 1920-е годы (эфир 27.10.2025)

Вторая беседа с Андреем Кострюковым была посвящена гонениям в 1930-е годы (эфир 28.10.2025)

Третья беседа с Андреем Кострюковым была посвящена гонениям при Н.С. Хрущеве (эфир 29.10.2025)

Четвертая беседа с Игорем Гарькавым была посвящена людям, пострадавшим на Бутовском полигоне (30.10.2025)

Ведущая: Алла Митрофанова

---

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА.

Дорогие друзья, здравствуйте!

Я — Алла Митрофанова.

Сегодня пятница, и — заключительная беседа нашего цикла, посвящённого новомученикам и исповедникам Русской Церкви ХХ века, репрессиям, через которые люди проходили в ХХ веке.

Этот цикл мы решили, собственно, дать в эфир в связи с тем, что 30 октября — вчера — это День памяти жертв политических репрессий.

Вчера на Бутовском полигоне в Подмосковье... теперь уже, наверное, в Москве, можно сказать... проходила традиционная акция памяти с чтением имён 20762 человек, которые в этом месте были расстреляны — без суда и следствия, естественно, без права на защиту — и похоронены.

И сегодня, отчасти, продолжаем этот разговор. Потому, что в нашей студии — совершенно уникальный человек, прилетевший к нам, кстати, из Калининграда, и прилетевший не просто так, но с книгой стихов, а, точнее, даже с поэмой собственного сочинения. Поэма эта называется «Бутовский реквием». И в нашей студии — монахиня Амвросия Хромова, насельница монастыря в честь «Державной» иконы Божией Матери в Калининградской области.

Матушка, спасибо, что Вы здесь... здравствуйте!

Мон. Амвросия

— Здравствуйте!

А. Митрофанова

— И — конечно же, Игорь Гарькавый, руководитель Мемориального центра «Бутово», человек, который, лично для меня, эту удивительную поэму и открыл.

Игорь, приветствую Вас!

И. Гарькавый

— Здравствуйте, Алла! Здравствуйте, дорогие радиослушатели!

А. Митрофанова

— Часто мне приходится видеть стихи современных поэтов. В разных соцсетях люди публикуют свои вирши... иногда что-то присылают, просят посмотреть... поэтому, когда, Игорь, Вы мне сказали... сейчас... откровение, такое, сделаю... когда Вы мне сказали, что, вот, у нас появилась поэма, которая называется «Бутовский реквием», я... так... внутренне: ну, да, да... хорошо... я понимаю, да. Современная поэзия — замечательна, имеет право на существование... всё очень хорошо...

И, когда Вы мне прислали эти стихи, и я их открыла, я поняла, что у меня в голове... извините... зазвучала Ахматовская «Поэма без героя».

Вот, такое впечатление на меня «Бутовский реквием» Ваш, матушка, произвёл. И мне бы очень хотелось, чтобы наши слушатели сегодня подробнее познакомились — и с Вашими стихами, и с Вами, чтобы Вы рассказали о том, как этот замысел родился у Вас в голове.

Мон. Амвросия

— В 2018 году я поехала на Бутовский полигон. Поехала — помолиться. К тому времени, я думала, что я больше не буду писать стихов. Я думала, что я буду только молиться. И я поехала со своими прошениями, со своими личными просьбами к новомученикам — потому, что новомучеников очень чту и люблю. И я, честно говоря, даже не представляла... масштабности того, что там происходило, на Бутовском полигоне. Я, практически, ничего о нём не знала.

Когда я приехала туда... я зашла в храм, помолилась... потом... а приехала я, как раз таки, накануне памяти всех репрессированных — 29 числа...

А. Митрофанова

— ... октября...

Мон. Амвросия

— ... 29 октября. Было очень мокро, было очень сыро... и... я обращалась к новомученикам — ко всем священникам, монахиням, монахам... ко всем, убитым на Бутовском полигоне... и просила о разрешении своей ситуации.

Но, самое удивительное, то, что после этого... я, вдруг, услышала гул... и через мою жизнь начали приходить судьбы людей — я начала их видеть мысленным взглядом. Как будто... я начала видеть их жизни, как в кино... то есть, это был, такой... поток.

Ну, и я села в машину, потому, что я плохо очень передвигалась — накануне я умудрилась упасть с колокольни... на колокольне... на лестнице...

А. Митрофанова

— Подождите... на колокольне... или с колокольни?

Мон. Амвросия

— На колокольне...

И. Гарькавый

— Внутри колокольни, но, фактически, вниз — то есть, с неё...

Мон. Амвросия

— На колокольне, да... и я ходила с клюшкой, мне было очень больно ходить... и, тем не менее, мне очень надо было там побыть и помолиться.

И, вот, после этого, ко мне начали приходить строки. Я села в машину, и, так, говорю человеку, который меня привёз: «Ты знаешь, у меня будет поэма, и там будет человек двенадцать, наверное, или десять героев. Там будет крестьянин, там будет монах, там будет медсестра, там будет поэт...

А. Митрофанова

— И Вы называете...

Мон. Амвросия

— ... я всех их назвала, практически. Я говорю: там будет шофёр, который будет их всех возить. И я, так, вот, сказала... сказала... сказала... так, очень легко. И всё.

А она говорит: «Ну, посмотрим, что это будет».

Я говорю: «Знаешь, он будет... каждый будет говорить на своём языке». И... сказала... и, действительно, они начала приходить.

Начали приходить строчки. Самые первые строчки, которые мне пришли:

«А поутру истопник,

Крепкий ещё старик,

Выгребет кочергой

Крестик нательный мой».

Это — образ священника.

Потом я увидела такую картинку... священник вспоминает своё детство. Он видит себя маленьким мальчиком... зима на дворе... он прибаливает и... ну... неуютно. И отец подарил ему книжку Андерсена. Вот, он читает эту книжку... он вспоминает, как за окном роится снег... папа читает жития... а он читает — свою книжку.

И вспоминает он это перед своим расстрелом... «Почему в предсмертный промежуток мальчиком увидел я себя?» — и я увидела... я же говорю: я видела это, как картины. Как в кино.

И... потихонечку, они начали приходить все.

А. Митрофанова

— Ну... не первый раз, разговаривая с поэтами, слышу, вот, эту формулировку — «стихи пришли»... «стихи стали приходить»... как будто бы, это не вы пишете, но они к вам откуда-то спускаются, и...

Мон. Амвросия

— Я многократно хотела отказаться от этой поэмы, потому, что было очень тяжело... ну, что, у меня дел, что ли, мало в монастыре? То есть, это — помимо всех дел, которые у меня есть, помимо моих послушаний... ещё, вот, такое, вот. Это — постоянный хор... это — постоянный гул... этот ор... эти стихи... этот хор убиенных я слышала — и в звуке чайника... я слышала его везде. Я никуда не могла от этого уйти. Не могла отказаться от этой музыки.

Я хотела отказаться, и, как только я собиралась отказаться от этой музыки... я, про себя, думала: «Всё... в конце концов, я брошу...» Тем более, мои друзья-поэты говорили: «Амвросия, ты — что, с ума сошла? Зачем ты, вообще, за это дело берёшься? Ты же лирик... ты лирик... пиши стихи. Пиши о звёздах... пиши о красоте... о природе... зачем ты?... Кому это надо?»

Но я ничего не могла с собой поделать. И, вот, как только я думала, про себя: «Вот, всё... оставлю в покое... не буду я больше об этом думать... не буду... не буду... не буду жить этими жизнями... не буду думать о них... даже вспоминать не буду!» — тут ко мне кто-нибудь приходит, приносит книгу... там — какая-нибудь статья о Бутовском полигоне, о расстрелянных на Бутовском полигоне... воспоминания, там... и каждый раз, каждый — это весточка, которая ко мне приходила. Она отзывалась в моём сердце, у меня сердце подпрыгивало... это было ощущение, что ко мне пришло письмо из дома.

Я не могу это объяснить... только, вот... такое чувство, что ты живёшь где-то, и ты понимаешь, что... наверное, твои родственники где-то, там, погибли, а ты один остался в живых. Ты живёшь в далёком городе, у тебя — своя жизнь, и вдруг тебе приходит письмо — из дома. В котором говорят: «А, вот, твои родные — живы. А, вот, этот — там... а, вот, этот — так... а у этого было — так... а, вот, у этого было — так... пока ты живёшь там, один, на чужбине!» — вот... это было чувство, что каждая весточка... была для меня, как письмом из дома. И я стала писать об этих людях. Я стала писать — им, я стала писать о них, как пишут о самых дорогих людях, как пишут... им.

А. Митрофанова

— Прочтите, пожалуйста, вступление к Вашей поэме.

Мон. Амвросия

— Там... поэма устроена так, что там — десять голосов, десять судеб, десять человек. Из разных сословий, из разных социальных слоёв... это люди, которые, перед лицом смерти, говорят о самом важном для них. И... поэма открывается вступлением... самым сложным в поэме было вступление.

Потому, что оно у меня было другим. И, изначально, я хотела написать это... это вступление... мой хороший друг, Валентина Борисовна Соловьёва, которая поэт... которая, кстати, помогала мне очень с «Реквиемом...» Она мне дала очень много ценных рекомендаций, очень помогла.

Вот. Она сказала: «Знаешь, когда ты пишешь своё вступление, я тебе не верю. Расскажи мне то, что ты видела во сне», — потому, что, помимо этого, начались сны. Я видела Бутовский полигон в то время, когда он был местом запустения.

Я говорю: «А как же так... я напишу это? Это же, такое, сокровенное...» Она говорит: «А ты напиши! Напиши, как есть...»

Вступление:

«В Подмосковье, за глухим забором

Забытьё стоит, как часовой.

За бурьяном, хлябищем и сором —

Чёрный ров под талою водой.

Бога нет... и это всем известно...

В ночь на Пасху — спит честной народ.

Через полчаса Христос Воскреснет —

В Бутове начнётся Крестный ход.

Шествие расстрелянных. Всё ближе

Звон кадильниц слышится в ночи.

Скоро я священников увижу —

В алых облаченьях из парчи.

Вслед за ними — крылья чёрных мантий,

Клобуки, монахов длинный ряд...

И нездешним светом — лики братий

Изнутри сияют и горят.

Выпив залпом Чашу высшей меры,

Всё приняв — бесчестье, пытки, суд —

Бывшие дворяне, офицеры

Строго и торжественно идут.

А за ними — пахари-кормильцы,

От земли не поднимая лиц,

Будто встарь, к заутрене в столице —

Помолиться Богу собрались.

Кто — в тулупе драном, кто в рубашке,

Кто в лаптях, а кто и босиком...

Ветхие одёжки — нараспашку,

Каждая одёжка — с номерком.

Чередой, во вретище убогом,

С крестиком нательным, без креста...

Все они идут одной дорогой —

Праздновать Воскресшего Христа!

Тонет мир в кладбищенском молчаньи...

Бог Воскрес! Откликнись, кто живой!

Крестный ход идёт в апреле раннем —

Молится над спящею Москвой».

А. Митрофанова

— Хочется паузу взять, и посидеть немножечко с этими стихами, подумать, и... с ними пожить.

Представляете, да, моё читательское, вот, это ощущение, когда, ожидая видеть современные стихи, я открываю и... и меня совершенно пронзает, вот, это ощущение причастности к чуду. Причастности — как читателя — к чуду, вот, этих стихов.

Игорь, Вы, перед началом нашего разговора, точно заметили, что, для литературы, реквием, конечно, не столь распространённый жанр, к которому авторы часто прибегают, как в музыке, например. И — что реквиемы, посвящённые, собственно, людям, пострадавшим в годы репрессий в ХХ веке — их можно сосчитать по двум пальцам. Первый реквием — это «Реквием» Ахматовой. А второй реквием — написала матушка Амвросия.

И. Гарькавый

— Вообще, интересная ведь... вы знаете, в чём дело... сам по себе, жанр реквиема литературного — это нововведение Анны Андреевны Ахматовой. Дело в том, что реквием — это музыкальное произведение. Точнее сказать, это — заупокойная месса, которая служится в западноевропейской, латинской, или, если угодно, католической традиции.

И, поэтому... всем известен, конечно, «Реквием» Моцарта, но есть и другие авторские сочинения — музыкальные — для этого богослужения. А, вот, Ахматова взяла уже устоявшуюся метафору реквиема и превратила — в поэму.

И матушка, не повторяя композиционно поэму Ахматовой — она, конечно, на неё делает там множество, таких, референсов, ссылок, действительно... но... это — потому, что она занимается тем же самым — она тоже увековечивает память безвинно пострадавших.

И мне очень, кстати, знакомо это чувство, о котором Вы сейчас говорите — я тоже когда-то впервые прочитал эту поэму. И я должен здесь слово благодарности ещё адресовать другому поэту наших дней, тоже уделяющему большое внимание теме памяти новомучеников — Людмиле Кононовой. Вот, это — замечательный, самобытный поэт из города Вятки, с которым мы давно дружим.

Вот. Матушка Людмила позвонила и сказала, что есть такой человек. Я тоже с большим скепсисом отнёсся к очередной попытке рассказать в поэтических формах о Бутовском полигоне, но, когда я прочитал — тогда ещё первый вариант рукописи — я понял, что — да, это очень серьёзное произведение, с которым надо работать, но которое имеет все шансы на то, чтобы стать сильным высказыванием.

+++

А. Митрофанова

— Монахиня Амвросия Хромова, насельница монастыря в честь «Державной» иконы Божией Матери в Калининградской области, и Игорь Гарькавый, руководитель мемориального центра «Бутово», проводят с нами этот светлый вечер. Мы говорим сегодня об удивительном явлении в нашей современной литературе — поэме «Бутовский реквием», которая, буквально, в 2024 году опубликована. Матушка Амвросия — автор этого поэтического текста, и мы — через Вас, через Ваши стихи — видим людей, которые на Бутовском полигоне были расстреляны и похоронены. Они оживают перед нашими глазами.

И... мне кажется, что, вот... знаете... «когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда»... то есть, мы никогда не можем просчитать, что у поэта случится «на выходе», да? То есть, мы можем его видеть в процессе творчества, и так далее, но... но что будет на выходе — это не понятно.

И то, что через Вас заговорили с нами эти люди — совершенно разные типажи — на мой взгляд, конечно, это чудо. Десять героев, у каждого, действительно, своя судьба, свой голос, свой характер, и, с каждым из них, хочется... посидеть... поговорить... и помолчать. И поговорить, и помолчать с ними получается, матушка Амвросия, через Ваши стихи.

Игорь, в продолжение темы, вот, этого поэтического реквиема... да... по сути, не сложившейся традиции, но теперь уже — традиции... Ахматова — первая... вот, сейчас мы в руках держим «Бутовский реквием»... как Вы думаете, насколько для нас сегодня подобная поэма, подобное произведение значимо? И какую роль оно может сыграть и занять в нашей жизни?

И. Гарькавый

— Мне кажется, Алла, что эта книга, это произведение матушки Амвросии, очень значимо, вообще, в современной христианской и, шире, в современной русской культуре.

Почему? Потому, что нам не хватает сильных эмоциональных высказываний, которые были бы грамотно литературно оформлены, которые бы, именно, достигали глубин ума и сердца человека на эту тему.

То есть, информации о репрессиях — более, чем достаточно. Её нужно гораздо больше, но, на самом деле, её — много. Есть книги, есть конференции, есть даже несколько мемориальных комплексов.

Да, эта тема — она, в каком-то смысле, уходит в тень сейчас, её, может быть, даже кто-то пытается замалчивать, но, на самом деле, эта тема — она уже, с точки зрения информационной, довольно хорошо раскрыта. Но... вы сами сталкиваетесь с тем, что мы, вот, живём в обществе, где люди, вроде бы, всё знают, но от этой темы отворачиваются, от этой темы отказываются. Им не хочется выходить из зоны комфорта.

И... просто говорить с ними, приводя очередные рациональные аргументы и, как бы, их заставляя думать о том, что, вот, происходило в 1937-38 годах... вообще, что случилось с нашей страной — это необходимый труд, который мы совершаем, по мере наших скромных сил. Но, всё-таки, то, что сделала матушка Амвросия, мне кажется, способно... мне много людей уже написали...

Бывает так: человек приехал на Бутовский полигон, даже прошёл через экскурсию, даже побывал в музее памяти пострадавших... потом, на выходе, взял эту книгу, и... вот, уже едет в метро, или в машине, и вечером, вдруг, телефонный звонок или смс-сообщение: «Я потрясён! Я рыдал...» — понимаете?

То есть, эта книга — она способна на большее, чем научные труды. Она способна человека, именно, погрузить, вот, в эту тему. И заставить его не только умом, но и сердцем воспринять то, что случилось.

Вот, то, что мы пытаемся сделать на Бутовском полигоне за все эти 30 лет существования там церковно-общественного мемориала — мы пытаемся у людей вызвать какое-то сочувствие к тем, кто на Бутовском полигоне пострадал. Для нас на первом плане — эти люди, их судьбы. Они — наши братья и сёстры. А некоторые — и наши святые отцы и наши молитвенницы, новомученицы.

И мы этого не всегда можем достичь теми средствами, которые есть в арсенале обычной современной культуры. А поэзия — она способна этот эмоциональный мостик — перекинуть.

А. Митрофанова

— Абсолютно с Вами согласна. Есть у нас свойство сейчас, в силу мощности потока информации, в котором мы живём, вырабатывать в себе определённую защитную реакцию и глубоко в себя — очень точное, Вами найденное, слово — информацию, вот, эту самую, не впускать. Не сведения, знания, там... что-то ещё... а, именно, информацию. Мы выстраиваем защитный барьер потому, что и так ещё слишком много сыпется на нас с разных сторон!

И... поэзия, как раз, она может этот железный занавес пробить. Потому, что мы начинаем открываться навстречу стихам.

Ну, вот, смотрите... «Хор хлеборобов»... да? Обращаюсь к тексту «Бутовского реквиема»:

«В душном небе грают вороны —

Разлилось злосчастье реками.

Нашим вдовам — лихо-солоно,

За сирот вступиться — некому.

Вянут, сохнут травы сельные,

Мрёт скотина от бескормицы,

И, за души убиенные,

Хлеб у Каина — не родится».

И, вот, эти строчки: «И, за души убиенные, хлеб у Каина не родится...» — так... раз!... и тебе молния, такая, по голове... Потому, что это — то, что уже не отпустит на эмоциональном уровне. А из эмоционального уровня перейдёт обязательно в интеллектуальный.

И. Гарькавый

— Мне кажется, что здесь ещё... Знаете, достоинство этого произведения — и литературное, и, может быть... даже шире... именно, в культурологическом аспекте — это то, что матушка — она не просто нам даёт десять портретов, она, на самом деле, говорит, фактически, языком каждого из этих десяти персонажей.

Вот, Вы сейчас прочитали фрагмент раздела, посвящённого крестьянам — это самая тяжёлая тема! Вот... знаете... у нас... ну... худо-бедно, но какие-то есть произведения, посвящённые новомученикам, в Бутове пострадавшим. Может быть, это не художественные фильмы, но есть книги, написанные... есть жития... есть иконы. Есть, возможно, какие-то не такие сильные, но, всё-таки, высказывания о известных людях, пострадавших в Бутове. А, вот, крестьяне — они никому не нужны. И их — больше всех.

Вот, понимаете? Эти тысячи обычных, вот, этих хлеборобов, хор которых сейчас Вы процитировали, они-то, в основном, и лежат на бесчисленных бутовских полигонах по бескрайним просторам бывшего Советского Союза. Они — главные жертвы «кулацкой операции» по секретному приказу 00447, и они никак не представлены в том пространстве современной... даже будем брать уже... современной православной культуры. То есть, вот, их голос — не слышен. Их мы не поминаем, практически, в храмах, в отличие от пострадавших за веру.

Ну, худо-бедно, в разных епархиях есть синодики с именами пострадавших священнослужителей. Очень редко, но есть такие епархии, которые над этим работают. А, вот, крестьяне того села, которые жили, вот, здесь — вот, на этом месте, где стоит сейчас этот храм условный, они, практически, никак не поминаются.

И, вот, те слова... и матушка, если вы почувствовали наверное, Алла, она подобрала интонации народной песни — это хор, это, действительно, песня. И тут, в разных главах, звучат, на самом деле, разные мелодии, разные интонации... но это, конечно, ещё предстоит, наверное, открыть тем людям, которые будут поэму читать.

А. Митрофанова

— Матушка, а Вы думали об этом обо всём, о чём Игорь говорит, когда создавали, вот, эту первую часть... с хором крестьянским?

Мон. Амвросия

— С крестьянским хором? Дело в том, что... у меня сложился образ человека — я тоже его видела. И когда я написала о нём историю... Егора Ивановича я написала... мне позвонила моя знакомая и сказала: «Ты почему списала историю моего дедушки?» Потому, что... он очень боялся... у них дома висела икона — венчальная икона, венчальный образ... и, поскольку ходили по домам, и, зачастую, если увидят икону, то человек попадал куда-нибудь, пропадал... его убивали, репрессировали. И, в один прекрасный день, он до такой степени начал бояться, что... послышался стук в дверь... на самом деле, это был ветер... что он схватил икону и захотел убрать. А жена ему говорит:

«Руки-то, Егорка, высохнут, как плеть.

Скатимся под горку — боязно смотреть!»

То есть, она его остановила. Вот. Но, всё равно, ему не удалось избежать этой участи, потому, что... он был, кстати, человеком, который принял советскую власть, отдал всё... ну, всё же будет наше!... отдал всё. Когда увидел, насколько бесхозным было отношение ко всему...

А. Митрофанова

— В колхозе, Вы имеете в виду?

Мон. Амвросия

— ... в колхозе, да...

А. Митрофанова

— То есть, он сначала всё своё имущество передал колхозу, а потом — увидел, в каком запустении... всё это...

Мон. Амвросия

— Да. Он сильно разочаровался, и, в один прекрасный день, он сказал всё, что думает об этом. Нелестно сказал. Ну, естественно, нашлись те, кто донесли... вот...

А. Митрофанова

— ... и в 1937 году его расстреляли на Бутовском полигоне.

Мон. Амвросия

— Потому, что раньше можно было статью получить за недоносительство. За недоносительство, да, человек мог быть репрессирован.

А. Митрофанова

— А Вы конкретных людей имеете в виду, когда пишете — «крестьянин»... «поэт»...

Мон. Амвросия

— Кон-крет-ных.

А. Митрофанова

— Совершенно конкретных, чьи судьбы связаны... ну... оборвались, скажем... на Бутовском...

Мон. Амвросия

— Оборвались, да.

А. Митрофанова

— То есть, Вы, просто, поэтически перекладываете...

Мон. Амвросия

— Ну... понимаете... на самом деле, всё — и проще, и сложней. Не знаю даже... я даже не знаю, как это объяснить, но... безусловно, истории этих людей — они имеют отголоски в реальной жизни... имеют отсылки в реальной жизни. Но, в то же время, сказать, что — вот, конкретно, этот герой имеет отношение к этому прототипу... да, вот, оно так получилось, милостью Божией... что, через одного человека, выстроился целый хор подобных судеб... хор подобных людей... через крестьянина, да... через крестьянина. И образ крестьянина я написала, наслушавшись рассказов моих друзей о их прабабушках... прадедушках...

И. Гарькавый

— Тут очень важный момент, мне кажется, что... скажу несколько слов, как редактор... что, действительно, мы думали с матушкой о том, стоит ли привязать эти главы к конкретным людям, пострадавшим на Бутовском полигоне? Конечно, у большинства этих героев есть реальные прототипы, но, с другой стороны, очень важно, нам показалось... знаете... ввести, такой, «соборный» подход. То есть, чтобы... как в Древней Руси говорили, «лики», помните? На иконе всех святых стоят «лики» святых — по типам святости. Вот, здесь тоже есть «лики». Здесь есть сообщество хлеборобов, есть офицеры, священники, и так далее.

А. Митрофанова

— Монахиня Амвросия Хромова, насельница монастыря в честь «Державной» иконы Божией Матери в Калининградской области, и Игорь Гарькавый, директор мемориального центра «Бутово», проводят с нами этот светлый вечер.

Мы говорим сегодня о поэтическом произведении матушки Амвросии — «Бутовском реквиеме», современной поэме, которая, наверное... в моём сознании, во всяком случае, уже заняла место через запятую с произведениями Анны Андреевны Ахматовой.

Я — Алла Митрофанова.

Сейчас, буквально, на пару минут прервёмся, и потом вернёмся к разговору.

+++

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается.

Дорогие друзья, напоминаю, что в нашей студии — монахиня Амвросия Хромова, насельница женского монастыря в честь «Державной» иконы Божией Матери в Калининградской области...

Кстати, матушка... огромное спасибо владыке Черняховскому и Славскому Николаю за то, что он Вас отпустил... епископу Николаю...

Мон. Амвросия

— Огромное спасибо...

А. Митрофанова

— ... да... потому, что без его благословения Вы бы не были сегодня на Радио ВЕРА. Передавайте ему, пожалуйста, поклон!

... и Игорь Гарькавый, директор мемориального центра «Бутово» на Бутовском полигоне.

И... мы продолжаем разговор, собственно, о поэме «Бутовский реквием».

Игорь, Вы уже упомянули, что здесь у нас, с одной стороны... среди героев этой поэмы — конкретные люди угадываются... а, с другой стороны, ведь, они объединены в хор. Мне кажется, это, знаете... такой... образ... ну, вот, действительно, церковной соборности. Где каждый перед Богом предстоит лично, и, при этом, люди образуют общину. И каждый голос безусловно и бесконечно важен, и, при этом, хор голосов — это... такое... общее свидетельство о любви перед Богом.

Да, это, вот, именно, то, что в церковной жизни... причём, не «коллектив», куда советская власть загоняла людей... в колхозы... в коллективные хозяйства... и там, в моём сознании, такие, условные — Урфин Джюс и его деревянные солдаты... то есть, всех — под одну гребёнку... и не высовывайся!

Хочешь получать образование — вот тебе семилетняя школа, и хватит с тебя. А если ты считаешь, что ты... там... умнее всех, то — забудь: паспорт у тебя изымем, или даже и не выдадим тебе его ( у колхозников же не было паспортов ), и никуда ты не поедешь — сиди и не высовывайся!

А здесь — именно сообщество личностей...

И. Гарькавый

— И да, и нет, Алла! Знаете, я скажу так, что... конечно, мы имеем в виду здесь типы... исторические типы. Во многом, эта задача облегчается для нас самим характером репрессий. Потому, что советская власть, организуя большой террор в 30-е годы, она исходила из своих социологических представлений, и в этом, печально знаменитом, секретном приказе 00447, и в других подобных документах, перечисляются, так называемые, «контингенты». Это — социальные группы. И, вот, принадлежность к этой социальной группе — она становилась для человека страшным риском.

Ну, например, здесь есть такая социальная группа, уже упомянутая, как «кулацкий элемент» — это, вот, те самые крестьяне. Хотя, надо сказать, что кулаков уничтожили уже к 1932 году, поэтому, имелись в виду, практически, разного достатка люди, но не согласные с колхозным строем. Иногда даже — переехавшие в город, бывшие крестьяне.

«Церковники» — это тоже контингент, упомянутый в этом секретном приказе.

А. Митрофанова

— «Церковники» — это слово из лексикона НКВД.

И. Гарькавый

— Да, это, прямо, вот — цитата из секретного приказа. И, на самом деле, это — слово, подразумевавшее не только православное духовенство. В зависимости от региона, туда попадали и мусульмане, и буддисты... но, в первую очередь — и сам термин свидетельствует — это, конечно, относилось к православному духовенству и активным мирянам — то есть, тем, кто занимал активную духовно-нравственную позицию.

«Бывшие» — это ещё одна категория, ещё один «контингент», который... прямо, вот, в отчётной сводке НКВД по репрессиям — там в специальную графу заносятся «бывшие» люди. Так, прямо, они и назывались. Это — офицеры, это — дворяне, это — те люди, которые ещё недавно, до 1936 года, назывались «лишенцами», и так далее.

Вот, в каком-то смысле, вот, эти типы — они воспроизводят траекторию судеб подобных людей.

Конечно, у каждого человека — уникальная жизнь, уникальная личность, и мы, вот, хотели... вот... такой оптикой всё это рассмотреть, чтобы и индивидуально-личностное осталось, и коллективное... вот, такое... я бы сказал, историческое — тоже присутствовало.

А. Митрофанова

— Вообще, я слушаю Вас, и снова, и снова думаю о «новоязе»... но даже не в оруэлловском смысле, а в том смысле, что... вот... как... знаете... какие новые... ну... новые значения в советское время — особенно, в период, вот, этой самой коллективизации, раскулачивания — вкладывались в, казалось бы, всем известные слова.

Что такое «бывшие люди»? Как человек может быть бывшим? То есть, был человеком, стал — насекомым... которое можно прибить? Видимо, в НКВД человека так и воспринимали. В соответствии с тем, как... ну, как Родион Раскольников, да? Он же считает, что люди делятся на «людей» и «вошь». Поэтому, если ты «человек», ты можешь взять тяжёлый предмет и пойти и убить «вошь».

Ну, вот... примерно такая же логика, очевидно, была и в НКВД — «бывшие люди»...

И. Гарькавый

— Да. И не только в НКВД. Вы знаете... посмотрите плакаты конца 20-х — начала 30-х годов. Там... ну, хотя бы, даже знаменитый рисунок советского плакатиста художника Дени «Трубка Сталина», где в дыме трубки Сталина вылетают «непмачи», «буржуи», и так далее. То есть, это всё... да — это марксизм в действии. Это не просто какая-то теория... Наша страна прошла через страшный эксперимент, когда отвлечённая теория — и не очень адекватная в реальности — она стала руководством к действию.

А. Митрофанова

— Ещё... часто, вот... может быть, знаете, ещё особенно я об этом думаю, в связи с тем, что недавно работала с текстом... готовила лекцию... Тетралогия Фёдора Абрамова «Братья и сёстры»... и там у него колхоз называется «Новый путь»... потом, он у него там называется «Новая жизнь» в одном из романов... но, тем не менее, вот он — «Новый путь» и «Новая жизнь». Я сижу и думаю: но, ведь, это же... вот, это, вот, слово «новый»... да... Достоевский его любит использовать в романе «Идиот» — в связи с этим словом, у него очень много смыслов зашито... оно отсылает к «Откровению» Иоанна Богослова: «И увидел я новое небо и новую землю...» — вот, образ Нового Иерусалима, образ Вечной Жизни! У Достоевского в романе «Идиот» Неаполь не случайно возникает — как Новый град, то есть — Новый Иерусалим. И это всё... это же — настолько глубокие образы!

И, вот, получается, что в названии... там... «Новый путь»... или «Новая жизнь»... по идее, вшита, вот, такая задача... но только стоит изъять Бога из этой системы координат, и всё сразу начинает сыпаться. И, вместо Нового неба и Новой земли, Новой жизни, Нового Иерусалима, Нового пути, у людей — ни прав, ни имущества, и, практически, рабский труд... и так — на протяжение страшных десятилетий. А шаг вправо, шаг влево — и ты либо в расстрельном рве, либо где-нибудь в лагере или в местах заключения тюремного.

И. Гарькавый

— Очень важно, что в этот момент ещё не только обнулялось всё то, что касалось человека, как человека, но и память его стиралась. Вот, то, что сделала в поэме матушка Амвросия — она, на самом деле, дала возможность последнего высказывания людям, которые... они, наверное, это думали... наверное, у них эти мысленные диалоги были... но — никаких свидетельств об этом невозможно было сохранить.

Потому, что никто им не давал возможности написать близким письмо! Они даже и сами не знали, что их везут на Бутовский полигон — до того момента, пока их не выгружали из автозаков. Потому, что в том самом секретном приказе, который я сегодня не раз уже цитировал, Ежов прямо пишет, что приговорённым к высшей мере наказания запрещается указывать, что они будут расстреляны.

Их везли в пересыльный лагерь... или куда-то ещё... и, вот, они только там, на Бутовском полигоне уже, скорее всего, догадались, что смерть совсем рядом, и какой-то... вот... последний вздох... какие-то последние мысли... но что это были за мысли, мы, по понятным причинам, не можем узнать... а матушка нам даёт возможность... как бы... это себе представить.

Может быть, какой-нибудь фрагмент из таких, последних, диалогов... матушка... может быть...?

Мон. Амвросия

— Один из образов поэмы — это художник. Художник имеет реального прототипа. Прототип художника — это художник-акварелист Владимир Тимирёв, сын Анны Тимирёвой...

А. Митрофанова

— ... пасынок Александра Васильевича Колчака.

Мон. Амвросия

— Да, да... художник, расстрелянный на Бутовском полигоне по подозрению в шпионаже. Хотя, о чём может идти речь, о каком шпионаже, если это был молодой человек... талантливый художник... в 23 года у него уже были персональные выставки.

Кроме того, он сам делал детские игрушки, удивительные игрушки — с огромной теплотой, с огромной любовью.

Кроме того, юноша был влюблён... это такой возраст — 23-24 года... какой шпионаж?

И, тем не менее, вот... он был убит на Бутовском полигоне.

И. Гарькавый

— Ну, в том числе, как пасынок Колчака.

Мон. Амвросия

— В том числе, да...

И, перед смертью, он вспоминает своё последнее Рождество, которое он проводил а доме духовника — Михаила Шика.

К тому времени, Михаила Шика уже арестовали. То есть, все ждали, что он вернётся — на самом деле, к этому времени, он уже был убит на Бутовском полигоне.

И, вот, молодой художник, со своей мамой, приезжает в дом к ссыльному священнику... так и называется — «Последнее Рождество».

«Мы были крепким связаны родством —

Я и замерзший город минусовый.

Впервые, с мамой, это Рождество

Встречали мы у очага чужого —

У ссыльного священника в семье.

Лампадка светит путнику в метели.

За время, что отец сидел в тюрьме,

Детишки слишком рано повзрослели.

На приступ ветер шёл, и снег был слеп,

А я из реек и из полотенца,

На радость детям, смастерил Вертеп.

А мать слепила ясли и Младенца.

Был ветер и напористей, и злей,

Снег сыпался деревьям на макушки.

Я детям рисовал лесных зверей,

Мы, вместе с ними, делали игрушки.

Шипели в печке мокрые дрова...

Чужая радость отомкнула сердце —

И не было теплее Рождества,

Чем в доме, где Господь укрыл лишенцев».

А. Митрофанова

— Володя Тимирёв, конечно, фигура особая... Я познакомилась с Бутовским полигоном, благодаря тому, что увидела много-много лет назад документальный фильм под названием «Я к вам травою прорасту...»

И. Гарькавый

— Прекрасный фильм...

А. Митрофанова

— ... в основу которого легла, как раз, судьба Володи Тимирёва. И люди, изучавшие архивы, рассказывали о том... через него, вот... через судьбу этого молодого человека, изумительно красивого, действительно, и талантливого... и виновного лишь в том, что он — пасынок Александра Васильевича Колчака. Ну... в смысле том, что у его мамы случился роман с адмиралом Колчаком.

И. Гарькавый

— По-моему, мама, ведь, тоже присутствует...

Мон. Амвросия

— Да. И дело в том, что... каждый образ строится так в поэме, что каждый герой поэмы обращается к самым близким — это диалог с самыми близкими людьми.

И, вот, там — присутствует образ мамы. Она обращается к нему, сыночку:

«В тишину, как острый нож, вонзится

Краткое, зловещее: „Пора!“

Выводили ночью, как убийцу,

С грязного тюремного двора

Юношу — художника, сновидца,

Жизнь и свет вдохнувшего в холсты,

Сделав на бесчувственных страницах

Жертвою позорной клеветы.

Майской ночью долго мне не спится —

Лишь потом узнаю, отчего...

Выводили ночью, как убийцу —

Мальчика, сыночка моего».

+++

А. Митрофанова

— Монахиня Амвросия Хромова, насельница монастыря в честь «Державной» иконы Божией Матери в Калининградской области, Игорь Гарькавый, директор мемориального центра «Бутово», проводят с нами этот светлый вечер.

Мы читаем сегодня «Бутовский реквием» матушки Амвросии — поэму, которая написана, буквально, недавно, и издана, слава Богу — вот, я держу эту книжку в руках, она совсем небольшая. И пронзительные стихи, которые здесь, в этой поэме — они... нам... «я к вам травою прорасту»... вот, продолжение, мне кажется, этих замечательных стихов, и этого фильма.

Судьбы людей, о которых, матушка Амвросия, Вы здесь пишете — они начинают входить в нашу жизнь. Как собеседники, как те, про кого когда-то постарались забыть, и сделали всё, чтобы вычеркнуть их из истории и из памяти в род и род. А Вы их в эту память — в род и род — возвращаете. Это, конечно... это потрясающе. И то, что Вы это через стихи делаете, даёт им... такую колоссальную силу, этим людям.

Мон. Амвросия

— Можно — посмертный ответ маме?

А. Митрофанова

— Нужно! Как раз, хотела Вас попросить, чтобы Вы это сделали. Прочтите, пожалуйста... как Володя Тимирёв отвечает своей маме — Анне Васильевне Тимирёвой, да...

Мон. Амвросия

— «Ты всё ждала, что на рассвете зимнем

Тебе навстречу выйду из тайги.

Но сгинул я в официозном гимне

Моей страны, где все теперь — враги.

Ты всё ждала, что в лагерь пересыльный

Приеду я усталый, чуть живой.

Но не подняться мне из тьмы могильной —

Меня казнили наспех, под Москвой.

Ты всё ждала, что сломленный, гонимый,

Ночей тюремных выпивший раствор,

Вернусь к тебе, чтоб дальше берегли мы

Друг друга... ждёшь меня ты до сих пор.

Хотела ты судьбу переупрямить —

Ждала, без переписки, десять лет.

Ты думала, что тягота с вождями

Забудется, как страшный сон и бред.

Ты всё ждала, что в низенькой землянке

Ночь напролёт мы будем говорить.

Очнёмся оттого, что спозаранку

Слетятся под окошко снегири.

Ты всё ждала, сквозь боль и безнадёжье,

Как может ждать на свете только мать.

Ты прививала тем, кто был моложе

Умение терпеть и выживать.

Меня учила стойким быть, когда-то,

Под бременем болезней и разлук...

Переживи последнюю утрату,

Прими её, как из Господних рук».

А. Митрофанова

— Трудно говорить, матушка, после того, как Вы свои стихи читаете... Но, вместе с тем, требуется здесь, наверное, пояснение... да, Игорь?... что такое — «десять лет без права переписки»...

Люди, в то время, не понимали, что, если их близким вынесен такой приговор, он означает — смертную казнь. Анна Васильевна Тимирёва, лишь спустя много лет, узнала о подлинной судьбе собственного сына.

И. Гарькавый

— Сама Анна Васильевна Тимирёва провела более 30 лет в местах лишения свободы, и, на самом деле, её встречи с сыном были эпизодические.

Она была арестована в тот же момент, когда арестовали и адмирала Колчака, и, собственно говоря, его расстреляли, а её, после этого, ждал тернистый путь через тюрьмы и лагеря. И она не подряд сидела этот срок — она выходила, какое-то время была на свободе, потом её снова арестовывали... и, вот, в эти, очень короткие, промежутки — например, вот, в тот, который упомянут был сейчас в поэме матушки Амвросии, когда в Малоярославце, в доме отца Михаила Шика, они собрались на Рождество, она могла... как-то, вот... его увидеть, с ним пообщаться.

Его, на самом деле, воспитывали бабушка и дедушка, и, когда его, и других людей, увозили, забирали, то потом сообщили родственникам, вот, эту стандартную формулу — «десять лет без права переписки». Под этими словами, практически, на 100%, скрывался, на самом деле, расстрел.

И, вот, люди, которые потом уже, осмелев при Хрущёве, стали требовать хоть какой-то информации — потому, что им просто ничего не сообщали больше... десять лет прошли... прошло уже больше лет... но Сталин умер — и люди стали требовать информации. И тогда было принято специальное секретное решение, на уровне Совета министров СССР, о том, что родственникам, в случае получения запроса, нужно сообщать информацию о том, что человек, будто бы, умер в лагере. И в каждом архивно-следственном деле... ну, или почти в каждом деле... хранится копия переписки, когда ЗАГС, куда обратились родственники, обращается уже в КГБ СССР. Сотрудник КГБ СССР может посмотреть само это дело — там есть отметка о том, что он с ним ознакомился. Он видит в каждом деле — есть выписка из акта о приведении в исполнение приговора, видит дату расстрела, и он, тем не менее, пишет письмо, и оно тоже сохраняется в архивно-следственном деле, о том, что он полагает необходимым сообщить родственникам, что такой-то такой-то умер в лагере от... ну... скажем... воспаления лёгких... или что-нибудь подобное. И это письмо — уже от сотрудника КГБ — приходит в ЗАГС, и ЗАГС выдаёт родственникам свидетельство о смерти, без которого, кстати, многие — просто, гражданские — процессы невозможно было дальше продолжать — там... наследство... и прочая.

Ну, вот, у многих людей хранятся эти свидетельства о смерти, которые, на самом деле, сообщают совершенно недостоверную информацию.

А, вот, в 1991 году — специальным решением КГБ СССР, конечно, в контексте новой политической ситуации принятым — было установлено, что людям разрешается сообщать точную дату смерти, а, если известно, то и место захоронения.

А. Митрофанова

— Анна Васильевна узнала про то, что её сына расстреляли?

И. Гарькавый

— Нет.

А. Митрофанова

— Она узнала, что он скончался в лагере... Господи, какие страшные эти события, и... матушка, у Вас, при этом... вот, я открываю сейчас... Пасхальный хор поёт в финале Вашей поэмы... Пасхальная радость!

На Бутовском полигоне, в четвёртую субботу по Пасхе, традиционно, собираются священники и миряне из самых разных мест — понятно, из Москвы, из Подмосковья, кто-то и из подальше приезжает... собираются, и идёт Пасхальная Литургия...

И. Гарькавый

— ... которую возглавляет сам Святейший Патриарх. А если он, по какой-то причине, не может приехать, то, всё равно, у этой службы особый знак — что это Патриаршая Литургия. То есть, Литургия, которую совершает Патриарх и как Предстоятель Церкви нашей, и как епархиальный архиерей Московской городской епархии.

А. Митрофанова

— Вот... история, которую трудно объяснить логически... но — да, Господь подвиг новомучеников и исповедников ХХ века из, вот, этой, вот... из боли, из бесправности, несправедливости выводит в славу. Ну... на самом деле, ведь, это — повторение Голгофы...

И. Гарькавый

— Очень яркие образы!

А. Митрофанова

— И боль, и бесправность, и несправедливость — и, при этом, победа над смертью.

Матушка Амвросия, но, ведь, у Вас есть и священники, среди героев, чьи голоса мы в «Бутовском реквиеме» слышим.

Мон. Амвросия

— Да, у меня там — два священника, два батюшки, совершенно разные по характеру. Один батюшка — деревенский батюшка, который очень помогал своей пастве, которая... он даже был знаком с тяжёлым крестьянским трудом... был очень простой по сердцу, очень простосердечный.

И, оказывается, такой батюшка, действительно, был. Это был — Александр Крутицкий. На какую-то минуту я засомневалась — а был ли, вообще, такой образ? На самом деле, такой человек, действительно, был.

И другой батюшка — это батюшка очень интеллигентный, и прототипом его стал Владимир Амбарцумов. И, вот, в истории этого батюшки мы... историю этого батюшки... арест этого батюшки мы видим глазами его маленькой девочки...

А. Митрофанова

— ... дочки...

Мон. Амвросия

— ... его дочки...

И. Гарькавый

— ... которая, действительно, оставила воспоминания — это была Лидия Владимировна Амбарцумова... и... вот... собственно... её свидетельство, переложенное, переосмысленное... устами матушки.

Мон. Амвросия

— «Папин арест»:

«Папа стоит на перроне пустом

В стареньком сером костюме,

Нас, в темноте, осеняет крестом.

Стражники курят угрюмо.

Тянет из садика жжёной листвой,

Звёздный узор в небе вышит...

Загодя знать бы про обыск ночной —

Мы б затаились, как мыши.

Стража торопит, а он — налегке...

Собраны наспех пожитки...

Дождик пойдёт, и, в одном пиджаке,

Папа промокнет до нитки...

Дом, после обыска, словно поник,

Стал он темнее и глуше...

Лишь журавлей улетающих крик —

Будто бы, вынули душу».

А. Митрофанова

— Понимаем, что перекличка, в первую очередь, конечно с «Реквиемом» Ахматовским... но у меня, всё время, и «Поэма без героя» звучит в ушах — то тут... то там... какие-то переклички...

Вот, знаете, даже... вот... с самого начала... там, где вступление... Вы там пишете: «Бога нет — это всем известно...» — это же отсылает к Ахматовским строчкам из «Поэмы без героя»: «Смерти нет — это всем известно... повторять это стало пресно...» — ну, то есть... вот... ощущение, что Вы в диалоге — и с Анной Андреевной, которая весь этот контекст знала и... прошла, тоже, на себе... и со всеми теми людьми, о которых пишете.

И священник Владимир Амбарцумов, ведь — одна из самых известных фигур, наверное, да, Игорь, среди тех, кто похоронен на Бутовском полигоне?

И. Гарькавый

— Конечно. Да, он был расстрелян на Бутовском полигоне 5 ноября 1937 года. Отец Михаил Шик — его друг — был расстрелян 27 сентября 1937 года. То есть, эта, вот, осень... мы осенью с вами тоже встретились... это время особенно жестоких расстрелов среди духовенства. Потому, что изначальный план завершить, так называемую, «кулацкую операцию» был — к середине-концу декабря, и, поэтому, спешили.

А. Митрофанова

— 1937 года?

И. Гарькавый

— Да. Ну, её продлили потом... она, фактически, шла до лета... до осени, уже следующего, 1938 года. Но, вот, именно, осень 1937 года — она даёт нам особенно много имён исповедников веры, пострадавших в Бутове, и отец Владимир Амбарцумов — это, конечно, один из самых ярких представителей, вот, той когорты Московских священнослужителей, которые на Бутовском полигоне пострадали.

Потому, что это и человек из интеллигенции — это физик. Причём, он, уже будучи священником, продолжал работать по специальности. А он учился когда-то в Берлинском политехникуме, то есть имел прекрасное, европейского уровня, образование, и он имел несколько патентов на открытия в сугубо прикладных вопросах, связанных с физикой.

И он, одновременно, был деятельным священником, и принял свой сан священнический он в 1927 году, когда Церковь потрясали очень жаркие дискуссии на тему, как раз, какой путь выбрать? Или — компромисс? Или — нет? Какие границы этого компромисса могут быть? Ну, то есть, вокруг Декларации митрополита Сергия тогда шла острая дискуссия.

И он поехал просить рукоположения в священный сан в далёкий город Глазов, где епископом был известный церковный деятель Виктор Островидов — владыка Виктор, один из лидеров «непоминающих», и это — человек, который прошёл через Соловецкий концлагерь, и который обладал, и на Соловках, совершенно особым авторитетом. Потому, что... Лихачёв Дмитрий Сергеевич, вспоминая своё пребывание на Соловках — а он там много людей повидал, когда его спросили, кого он запомнил из православных священнослужителей на Соловках, он сказал, что больше всего на него впечатление произвёл владыка Виктор Островидов?

А. Митрофанова

— «Непоминащие» — это значит...

И. Гарькавый

— Те, кто не признал Декларацию.

А. Митрофанова

— ... священник или епископ, да, не признавший Декларацию о лояльности к советской власти 1927 года...

И. Гарькавый

— И, вот, отец Владимир не только не признал, но он, на самом деле, создавал кружки... он создавал общины взаимопомощи... он помогал духовенству, которое возвращалось из тюрем и из лагерей... то есть, он пытался организовать церковную жизнь в этих новых условиях, на новых началах — для того, чтобы Церковь смогла пережить эти гонения. Он был — активный, действующий, активно ищущий, творческий человек.

А. Митрофанова

— Матушка... буквально, одна минута у нас остаётся... можно Вас попросить прочитать «Пасхальный хор»? Завершение Вашей поэмы...

Мон. Амвросия

— «Пасхальный хор»:

Свободой от телесных скреп

Меняется состав пространства,

Где манной стал полынный хлеб,

Где смерть — Небесное гражданство.

И белый поминальный хор

Стал ограждением вселенной

От тех, кто на расправу скор,

От чаши гнева неотменной.

Когда, в мироконечной мгле,

Расплачется душа, опомнись:

Сквозь ваши жизни на земле

Жила Евангельская повесть.

Возьмите нас под свой покров —

Нас, этим миром не согретых,

Вы — узники расстрельных рвов,

Вы — столпники иного света.

А. Митрофанова

— Огромное вам спасибо!

Монахиня Амвросия Хромова, насельница монастыря в честь «Державной» иконы Божией Матери в Калининградской области, Игорь Гарькавый, директор мемориального центра «Бутово», были в нашей студии.

Мы говорили сегодня о поэме «Бутовский реквием», которую матушка Амвросия написала. Эту книгу можно найти на Бутовском полигоне, верно, Игорь?

И. Гарькавый

— Да.

А. Митрофанова

— Думаю, что это произведение достойно внимания и читателей, и профессиональных читателей, и режиссёров, и сценаристов, самых разных людей...

И. Гарькавый

— Уже есть попытки поставить на сцене...

А. Митрофанова

— Дай Бог... Буду следить, матушка Амвросия, за путём Вашей поэмы, и... мне бы очень хотелось, действительно, чтобы это произведение было по-настоящему прочитано.

Прощаемся с вами, дорогие друзья!

Я — Алла Митрофанова.

До новых встреч в эфире! До свидания!

И. Гарькавый

— Всего самого доброго! До свидания!

Мон. Амвросия

— Спаси, Господи!

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Смирение и любовь против тщеславия и гордости». Протоиерей Максим Первозванский
• «Радость против уныния». Священник Андрей Щенников
• «Вера и дело». Сергей Поляков

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов