«Гонения на Русскую Церковь в 1930-е годы». Андрей Кострюков

У нас в студии был доктор исторических наук, профессор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Андрей Кострюков.

Разговор шел о гонениях на Русскую Церковь в Советском Союзе в 30-е годы прошлого века. Почему и как 1937-1938 стали самыми страшными годами репрессий.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед о гонениях на Русскую Церковь в Советском Союзе.

Первая беседа с диаконом Михаилом Гаром была посвящена гонениям в 1920-е годы (эфир 27.10.2025)

Ведущая: Алла Митрофанова

---

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА.

Дорогие друзья, здравствуйте!

Я — Алла Митрофанова.

И — продолжается наш цикл программ «Светлого вечера», которые посвящены истории ХХ века и тому непростому, трагическому периоду, который связан с волнами гонений за веру во Христа, с гонениями на Церковь, на людей, которые себя с христианской системой смыслов соотносили.

Вчера у нас был большой разговор с дьяконом Михаилом Гаром про гонения в 20-е годы. Собственно, разговор, как это всё начиналось после Октябрьского переворота 1917 года.

Сегодня мы продолжаем цикл этих бесед, которые... вы знаете, мы их стараемся сделать максимально общеобразовательными, общедоступными и не узко-историческими, чтобы, невзирая на то, какой у нас с вами уровень подготовки, мы могли себя чувствовать комфортно в процессе этого разговора и восполнять пробелы, что всегда важно, в нашем собственном сознании и в представлении о том, а какова была жизнь верующих людей в ХХ веке — людей, благодаря которым у нас сейчас есть Евангелие, есть наши храмы и есть возможность встречаться с Богом. Потому, что их живой опыт, мне кажется, стал той самой солью, благодаря которой и мы сегодня имеем возможность открывать для себя Христа.

В нашей студии — доктор исторических наук, профессор Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета — Андрей Александрович Кострюков.

Андрей Александрович, здравствуйте!

А. Кострюков

— Здравствуйте, Алла! Здравствуйте, дорогие братья и сестры!

А. Митрофанова

— Два вечера подряд мы с Вами встречаемся. Сегодня говорим про 30-е годы, и завтра разговор пойдёт о Хрущёвских гонениях... вот, парадокс такой... многие из нас это время знают, как «Хрущёвскую оттепель»... и, наверное, далеко не все представляют, какова была обратная сторона медали, и как жили верующие люди, христиане, в эти годы в СССР.

Ну... сосредоточимся сейчас на годах 30-х, которые стали, наверное, логическим продолжением кампании, развёрнутой в конце 1910-х годов, то есть, после октября 1917 года, и, вплоть до года 1929-го, во многом ставшего переломным.

Андрей Александрович, с какими вводными вступает СССР в 1930-е годы? Имею в виду, вот, контекст отношений Церкви и государства.

А. Кострюков

— Когда мы говорим об этом периоде, конечно, надо помнить, что большевистское государство изначально было враждебно Церкви, и такой вектор был задан задолго до Октябрьского переворота.

Мы помним, что ещё в начале ХХ века на съезде РСДРП был спор между последователями Мартова и Ленина относительно того, что же делать с религией при коммунизме. И, если последователи Мартова считали, что с религией не обязательно бороться — она отомрёт сама, то был и другой взгляд — взгляд тот, что с религией нужно бороться очень даже активно. И, если Мартов выступал за то, что и коммунист имеет право в своём уголке быть верующим в Бога, если это не мешает общим задачам, то Ленин считал, что коммунист должен быть обязательно атеистом, безбожником, и, в последующие годы, неоднократно высказывался на этот счёт. И декрет об отделении Церкви от государства тоже появился задолго до Октябрьской революции... всё это готовилось. Ну, а после самой революции Ленин уже прямо предписывал коммунистам ни в коем случае не посещать храмы и гнать из партии тех коммунистов, которых в церкви где-то заметят.

Так, что, такая вражда — абсолютно понятна с этой стороны. И, вот, понимая это, мы уже можем рассматривать последующие десятилетия.

Ленин был «святынькой» для многих, к сожалению...

А. Митрофанова

— «Святынькой»?...

А. Кострюков

— Ну... в переносном смысле... конечно, Ленин был особым персонажем нашей истории, который...

А. Митрофанова

— Похоже, что и остаётся... с учётом того, где он лежит!

А. Кострюков

— С учётом того, где он лежит... с учётом памятников и топонимики... конечно, и остаётся, к большому сожалению, для определённой части. Но... я всегда говорю, что уважение к истории — это не то, что историей нужно гордиться... и совсем не то, что нужно скрывать все преступления, которые, естественно, есть в истории любого народа, а — говорить правду. То есть, историю — надо знать. И знание этой истории поможет нам избежать ошибок в будущем.

Так, что, с одной стороны, мы видим, вот, эту онтологическую ненависть коммунистов-большевиков к Церкви, с другой стороны, мы знаем, что построить карьеру в советском обществе было абсолютно невозможно, не будучи коммунистом — за редчайшими исключениями в сфере культуры, и, кроме того, мы знаем, что, в соответствии с установками коммунистической партии, весь мир, со временем, должен был превратиться в единый Советский Союз. Это прямо говорится в декларации об образовании СССР от декабря 1922 года.

То есть, с одной стороны, это — стремление к мировому господству, с другой стороны, это насаждение всеобщего атеизма. Сначала — в нашей стране, а, затем, и во всём мире. Ну, и, понятно, что Церковь в этом серьёзно мешала.

20-е годы были тяжёлыми, но, всё-таки, это были годы Новой Экономической Политики и некоторой даже свободы. Мы знаем, что появлялись и писатели, и литературные поэтические сообщества в 20-е годы... возможность зарабатывать, продавать продукты своего труда... но, в конце 20-х годов ситуация изменилась. К власти пришёл Сталин, и он уже продолжил то, что было отложено когда-то, в первые годы после Революции.

Сталин стал тут же менять всю прежнюю систему, и систему Новой Экономической Политики, и снова стал стремиться к тому, чтобы Советский Союз всё больше и больше расширялся. Ну, и, опять же — возвращение к партийным изначальным нормам.

Совершенно неправильно считать, что 20-е годы были годами некоего космополитизма и равнодушия к русской культуре и искусству — всё-таки, не будем забывать, что известные слова о том, что Пушкина надо сбросить с парохода, истории были сказаны Маяковским, а не какими-то... там... персонажами забытыми. Нет, это — столь любимый и почитаемый всеми Маяковский. И не будем забывать, что в 20-е годы многие улицы, площади и даже населённые пункты переименовывались, как раз, в честь русских классиков — поэтов и писателей.

Так, что, конечно, при всех ужасах 20-х годов, неверно считать, что это была дикая русофобия, а, вот, 30-е годы — они стали возвращением к национальным истокам — это совершенно не так. Как раз, 30-е годы — начало правления Сталина — да, этот период стал, как раз, периодом наибольшего наступления и на русскую культуру, и на Русскую Церковь. Так, что, с этим мы, как раз, подошли к началу, вот, этих страшных гонений начала 30-х годов.

А. Митрофанова

— Многие художники замолчали в 30-е годы — поэты, писатели, которые... ну, вот... как Ахматова... как Пастернак... в публичном поле — что они могут сказать? Понятно, что они пишут, да... они... может быть, даже что-то ещё и публикуется, но... того расцвета диалога, который имел место, например, в Серебряном веке, или даже в начале 20-х годов — этого уже не наблюдалось.

А что касается жизни верующих людей... мне кажется, вы знаете... в начале 30-х годов есть одно, глубоко символическое, событие. В 1931 году был — с третьей попытки — взорван Храм Христа Спасителя. И проект стройки, которая планировалась на этом месте, мне кажется, многое объясняет.

Действительно, откуда... ну, вот, почему у большевиков — такая ненависть к христианам? Вообще, к людям любой религиозной принадлежности, идентичности, но к христианам, как-то, особенно... как будто бы, во Христе и Евангелии они видят своего личного врага.

Мне кажется, что, вот, проект, который был задуман... стройка, которая была задумана на месте Храма Христа Спасителя, отчасти, нам иллюстрирует, почему. Ведь, планировалось строительство самого высокого здания в мире... многоэтажного... не помню сейчас, сколько этажей там... но, с учётом того, что на вершине этого здания должна была стоять ещё гигантская многометровая статуя вождя — то есть, Ленина, — это, действительно, был бы небоскрёб, который... ну... такого, знаете... наверное, Манхэттенского уровня... нынешнего Манхэттена. И должно было в этом здании — многоярусном, многоэтажном — заседать Всемирное Советское Правительство, где были бы представлены самые разные страны, делегации из... ну... практически, всех народов. Это, вот, уже победивший во всём мире, так сказать, коммунизм, который присылает своих делегатов сюда, и они там заседают, и, вот, это, вот — полное смешение языков, и — попытка «залезть на Небо», да? Ленин, который стоит на этой вершине — вот, на месте Храма Христа Спасителя.

Что это, как не подмена понятий?

Я, вот, когда об этом думаю, у меня, просто, знаете, волосы начинают на голове шевелиться... и... мне кажется, что, через этот пример, многое становится очевидным.

Насколько это адекватная иллюстрация, как Вы считаете?

А. Кострюков

— Я считаю, что, с точки зрения Божественных, человеческих законов никак нельзя объяснить патологическую ненависть большевиков к Церкви и к вере в Бога вообще.

Почему такое явление у нас появилось — конечно, ответить непросто. И тут...

А. Митрофанова

— Они не хотели стать на место Бога?

А. Кострюков

— Я думаю, что в Бога они вообще не верили... и, повторю, что, не будучи атеистом, нельзя было стать членом партии... и... ну, безусловно, это шло давно... и, безусловно, в какой-то степени, и церковная система — система дореволюционная — этому тоже поспособствовала.

Ведь, обращает на себя внимание то, что имена царей в молитвословах выделялись, а имя «Бог» не выделялось. Что быть принадлежащим к Церкви — это значило быть лояльным к Государству, и не более того. А, уж, во что человек верует — это и не особо интересовало и само это Государство. Ну... вспомним «Анну Каренину», где Левин перед вступлением в брак исповедуется, и исповедуется формально, будучи человеком неверующим. И священник знает, что он — неверующий... но, вот, они играют в эту игру. И русская литература донесла массу... массу таких примеров... уже не говоря о фактах, которые говорят, что люди, просто, веру потеряли. Уже к Церкви отношение было формальное, и... да, приведу ещё пример... когда поэт Самуил Яковлевич Маршак — юный, начинающий поэт — пришёл к критику Стасову, и тот восхитился его стихами, его переводами, и, будучи сам человеком русским и православным, сказал: «Только не принимайте, пожалуйста, православие. Сохраните Вашу еврейскую самобытность».

Уж, казалось бы, любой православный христианин был бы рад, если бы этот человек обратился ко Христу! Но, в данном случае, всё это очевидно — что принадлежность к Православной Церкви рассматривалась... ну, только, как лояльность к Государству, и, тем самым, человек рассматривался, вообще, как неверующий. Вот в чём беда!

И... больше примеров приводить не буду — их очень, очень много! То есть, всё это было.

Что касается низов, крестьянства, то... советую всем нашим слушателям почитать книгу «Наше преступление» Ивана Родионова. Книга — нулевых годов ХХ века, где говорится о страшных суевериях и неверии русского народа.

С одной стороны, вроде бы — все веруют, и соблюдают все праздники, посты, а, с другой стороны, всё это соседствует с непониманием христианства, всё это соседствует с суевериями, и всё это, конечно, накапливалось и накапливалось. Предупреждения — не слушали. Хотя, таковые были.

Ну, и, когда Монархия рухнула, то это ударило и по Церкви. Хомяков писал об Англиканской церкви такие стихи:

«Потому, что церковь Божию святотатственной рукой

Приковала ты к подножию власти суетной земной».

Это, в полной мере, можно отнести и к Русской Церкви в Царские годы. Что слишком были завязаны с Государством, и падение Монархии было воспринято и как то, что уже и не нужно быть церковным человеком.

Статистика говорит, что даже на фронте, после февраля 1917 года — а на войне неверующих не бывает — даже во фронтовых церквах, только 10% человек оставалось. Раньше, до февраля 1917 года — 100% шли в храм, или их заставляли ходить, а после февраля 1917 года уже это стало необязательным, и только 10% сохранили веру и свою церковность. То есть, уже — признак очень плохой.

И, с одной стороны, мы знаем об огромном количестве новомучеников, но, с другой стороны, мы знаем, что воинствующий атеизм, всё-таки, взял верх — и над новомучениками, и над теми, кто пытался этому воинствующему атеизму сопротивляться.

Ну, и, опять же... вот, если бы у нас, пусть даже после Революции, к власти пришли другие партии, может быть, и не было бы таких гонений. Пришли бы эсэры, коммунисты-меньшевики, не говоря о партиях интеллигентских, вроде кадетов, то тогда, может быть, и всё было бы по-другому. Но — проблема в том, что власть, вооружённым путём, захватила небольшая, но сплочённая, очень жестокая фракция большевиков, фракция атеистов. И, вот, тогда и начались все наши беды.

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается.

В преддверии Дня памяти жертв политических репрессий — 30 октября — мы проводим серию программ, бесед, посвящённых гонениям за веру во Христа, гонениям на Церковь, на верующих людей в ХХ веке на территории СССР.

В нашей студии, напомню, Андрей Александрович Кострюков — доктор исторических наук, профессор ПСТГУ. Говорим мы сегодня про гонения 30-х годов.

В связи с 30-ми, наверное, в первую очередь, в голове всплывают ассоциации с 1937-38 годами, когда такое число жертв... людей, расстрелянных без вины, без суда и следствия... ну, и, вообще, в принципе, людей, которых осудили на смертную казнь или подвергли расстрелу... это страшно.

Но, вместе с тем, ведь, это люди, которые оказались абсолютно бесправными. Они даже не могли ничем себя защитить перед этим страшным... колесом.

Но... гонения 30-х годов, ведь, это не только 1937-38-й... всё началось гораздо раньше...

А. Кострюков

— Да. Началось всё гораздо раньше, и тут нужно смотреть на общий политический контекст. Как раз, конец 20-х — начало 30-х годов — это раскулачивание массовое, коллективизация. Кулаками объявлялись все те, кто не хотел идти в колхозы. Хотя... на самом деле, «кулак»... там... в соответствие со всеми нашими словарями, в селе был один — это сельский ростовщик. Ну, а теперь кулаками стали...

А. Митрофанова

— ... все, самые трудолюбивые... скажем так...

А. Кострюков

— И трудолюбивые, или даже середняки, и, может быть, даже сельская беднота, которой было проще работать на себя. Пусть жить и небогато, но не отдавать всё в колхоз, и не быть завязанным на общий труд.

Конечно, это подходило не всем, но... необходимо было крестьянство сломать — поскольку, крестьянство, всё-таки, больше держалось за традиции, чем другие слои населения. Нужно было крестьянство сломать — сломать быт русского крестьянства. Ну, и, параллельно с этим, как раз, уничтожать Церковь. Крестьян было подавляющее большинство, среди нашего населения, и, вот, с ним, как раз, и была предпринята эта борьба.

И, с одной стороны, вот, эта коллективизация... Сталин говорил Черчиллю, что 10 млн. жертв этой коллективизации... затем, страшный голод, о котором Сталина предупреждали, и наша Государственная Дума Российской Федерации назвала количество погибших от этого голода начала 30-х — 7 млн. человек... ну, и, при этом, вот, эта страшная первая волна — Сталинское наступление на Церковь. Всего было три таких наступления — конец 20-х — начало 30-х годов, затем — «большой террор» 1937-38 годов, и третья волна гонений — это уже последние годы жизни Сталина, с 1948 по 1953 годы.

И, вот, эта первая волна — для многих казалась даже более страшной, чем большой террор. Дело в том, что во время большого террора уничтожались многие из тех, кто находился в концлагерях, и на местах об этих людях уже давно ничего не знали — они сгинули ещё в начале 30-х. А, вот, 30-е годы — после НЭПа и, казалось бы, относительной свободы — вот, наступают эти массовые аресты.

Подсчитано, что, если принять количество арестов в 1926 году за 100%, то, затем, каждый год, это число увеличивается... 400%... там... до 2000% арестованных в год, по сравнению с 1926 годом. То есть, это — массовое. Массовые аресты духовенства, массовые аресты активных прихожан, это массовые сносы храмов, соборов, монастырей. Любой из слушателей может проверить — просто, в Интернете поискать Кафедральные соборы наших губернских городов, и убедиться, что в 90% случаев эти Кафедральные соборы были снесены, как раз, в конце 20-х — начале 30-х годов. За немногими исключениями.

В Перми, в Великом Новгороде, в Петербурге... ну... по всей остальной стране — идёт, вот, этот массовый, планомерный снос. Храм Христа Спасителя был не единственным. Понятно, это — самый известный случай, самое известное преступление... но — это только часть общей печальной картины. И уж о храмах небольших — и говорить нечего! Сколько у нас было небольших городков, где купцы соревновались меж собой, кто построит храм красивее — и сейчас эти городки в запустении и вымирают, и храмов не осталось... что-то возрождается, но тяжело, денег на это не хватает...

Так, что... начало 30-х годов, конечно, было очень страшным в этом отношении — вот, даже в физическом плане.

Ну, неверно считать, что в те годы новомученики были «не те», что мученики древние христианские. На самом деле, всё было точно так же. И древний мученик за Христа должен был только проявить лояльность, и потом мог верить, как угодно. Это ж хорошо известно — далеко не всегда заставляли отрекаться, а только принести, вот, формальную жертву. Так — и в последующие годы. Человек мог согласиться быть завербованным, мог согласиться с гонениями, и тогда — мог жить спокойно.

Священник мог объявить — в газете, через радио — что он обманывал людей, и тут же сохранить жизнь. Затем, сколько мы знаем случаев, когда люди погибали за то, что помогали ссыльным священникам — собирали им посылки... потому, что жизнь в ссылках была тоже страшна, а для пожилого человека — это была верная смерть. Никто не кормил ссыльных пастырей, люди сами едва выживали. Сколько было случаев, когда люди собирали подписи в защиту закрываемого храма, и этих людей обвиняли в том, что они создали контрреволюционную организацию, и они шли все по общему делу и оказывались в лагерях, в тюрьмах, а то и погибали. Вот, о чём надо помнить.

То есть, наши мученики 30-х годов ничем не отличаются от мучеников — первых христиан. Выжить можно было, если продать свою совесть.

А. Митрофанова

— А Вы помните, как в Вашу жизнь пришла тема новомучеников и исповедников Русской Церкви ХХ века? Когда Вы впервые услышали, вообще, о том, что подобное имело место в нашей истории... и что это всё — настолько страшно?

А. Кострюков

— Ну... детство моё прошло, всё-таки, ещё в годы атеистические, и даже некоторые атеистические лекции я застал в школе. Но... уже в детстве слышал — допустим, от прабабушки, — что в её родной Казани когда-то были десятки церквей... а, на моей памяти, в Казани было всего два действующих храма... ну, и... несколько, совершенно... поруганных церквей.

Вот. Так, что, уже тогда, помнится, в раннем детстве, меня это очень поразило.

А, впоследствии, уже в конце 80-х годов, когда стали говорить о преступлениях советского режима, тогда, конечно же, и появилась тема о пострадавших за Христа.

Помнится, в конце 80-х годов даже продавались календарики с уничтоженными архитектурными шедеврами. Тут были — и Храм Христа Спасителя, тут был и Чудов монастырь, и Вознесенский монастырь, и Страстной монастырь, часовня Александра Невского на Лубянской площади, много чего другого... уже тогда это поразило.

Ну, и... потом... безусловно... как раз, параллельно с разоблачением Сталинских преступлений в отношении простого народа, разоблачением репрессий в армии, как раз, перед Второй Мировой войной, и всем остальным... ну... стали появляться уже и сведения о пострадавших за Христа, пострадавших за веру.

Помню, что в конце 80-х годов я очень интересовался журналом «Наука и религия». Он уже перестал быть атеистическим журналом — там было много интересных материалов, в том числе, и по другим религиям, по эзотерике, и там, впервые, стали появляться статьи и о пострадавших за Христа после 1917 года.

Так, что... постепенно, вот, этой темой интересовался всё больше и больше. Ну, а потом уже, в начале 90-х годов, помимо выхода в свет святоотеческих творений и житий святых, стали появляться и книги о пострадавших за Христа. И... для меня это уже не было чем-то неожиданным... в принципе, я об этом знал, но... узнал намного, намного больше.

Вот, пожалуй, так новомученики впервые и вошли в мою жизнь.

А. Митрофанова

— Знаете, о чём я думаю, когда размышляю про 30-е годы? Десятилетие мощнейшей... даже больше... получается, сколько, там... 15 лет... мощнейшей государственной пропаганды, направленной на вытравление, вообще, Христа из жизни людей... там... журнал «Безбожник»... карикатуры... плакаты... чего только нет... какие-то частушки похабные, совершенно мерзкого содержания... и, при всём при том — вот, перепись населения в 30-е годы... в 1935 году она была... или в 1936...

А. Кострюков

— В 1937-м...

А. Митрофанова

— ... перепись населения — и огромное количество людей, которые себя обозначают, как верующих христиан. Загадочная история!

Предлагаю поговорить об этом чуть подробнее через пару минут, потому, что, на мой взгляд, это — настоящее Божье чудо.

Напомню, в нашей студии — Андрей Александрович Кострюков, доктор исторически наук, профессор ПСТГУ.

Я — Алла Митрофанова.

Через пару минут — вернёмся.

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается.

Дорогие друзья, напоминаю, в нашей студии — доктор исторических наук, профессор ПСТГУ Андрей Александрович Кострюков. Мы говорим сегодня про гонения на верующих людей и на Церковь в 1930-е годы в СССР — с чем это было связано, как выглядели эти гонения, как они разворачивались.

У нас — цикл программ, которые приурочены, собственно, к 30 октября — Дню памяти жертв политических репрессий. И мне кажется очень важным в эти дни... вообще, важно носить эту память в собственной голове, а, желательно, ещё и в собственном сердце, и иметь в виду, какие страшные события могут происходить в истории, когда Бога мы пытаемся вынести за скобки... или... вообще... уничтожить, убить... там... я не знаю, что сделать...

И... сегодня, вот, речь — о 30-х годах, и... Андрей Александрович, я напомню свой вопрос... перепись населения 30-х годов. Это уже... ну, там... пятнадцать, или даже двадцать, получается, лет антирелигиозной пропаганды, где руководители этого процесса надавили на все, как кажется, педали, какие только возможно.

Уничтожается духовенство, преследуются верующие люди, разрушаются храмы, и, при этом, вот — перепись населения... Вы говорите, 1937 года... у меня, просто, эта дата почему-то сместилась на более ранний период, но — не суть... перепись населения, и люди не боятся в графе «вероисповедание» указать, что они — христиане, и что они верят в Бога.

Получается, эти меры — они не оказали воздействия, на которое рассчитывала власть?

А. Кострюков

— Ну... что касается переписи населения 1937 года, то неслучайно её результаты были засекречены. Эта перепись показала, к чему, вообще, пришла страна.

В 1934 году у нас известна цифра численности населения нашей страны — 168 млн. Перепись населения в январе 1937 года показала, что в стране живёт 162 млн. То есть, за три года население страны уменьшилось на 6 млн, но при том, что была высокая рождаемость, никто не предполагал снижения. Планировалось, что население увеличится за этот период, а оно — сократилось. Ну, а если берём демографические потери, то, полагают, где-то — 15-20 млн. потеряла страна, на самом деле. Вот, это — с 1934 по 1937 годы. По январь ещё, до большого террора.

И, так же, люди, действительно, заявляли, что являются верующими. Причём, известно от некоторых священников, что люди, впоследствии, на исповедях каялись, что, из страха, записывали себя неверующими людьми. Так, что, возможно, что верующих было намного больше.

Вообще, статистика показала, что 2/3 сельского населения и 1/3 городского населения себя объявили верующими людьми, но — понятно, что веру очень трудно искоренить. Понятно, что нужны — десятилетия... ну, видно, ещё того времени не хватило.

Ну... опять же... повторю, что в 20-е годы ещё такой страшной атеистической пропаганды не было. В 30-е годы — это усилилось. Ну, и, пожалуй, за, вот, эти 10 лет, всё-таки, ещё не успели вытравить веру в Бога. Но, другое дело, когда уже прошли 30-е, 40-е, 50-е и 60-е — там уже ситуация, безусловно, была хуже.

Ну, а к началу 1937 года, всё-таки, ещё нет... люди веру хранили. Но, опять же, мы видим, что... насколько такой процент верующих дал о себе знать.

Мы не знаем активного сопротивления со стороны православных христиан, или каких-то представителей других конфессий, религий, воинствующему атеизму.

Если мы возьмём Мексику, где были страшные коммунистические гонения на Католическую церковь — всех интересующихся адресую к книге Грэма Грина «Честь и слава», там прекрасно это описано, — то там возникали... в Мексике даже возникали специальные отряды, подразделения, партизанское движение, которое выступало, именно, за веру, выступало против этих атеистических гонений. И, действительно, в Мексике отошли от этой атеистической политики.

У нас, к большому сожалению, такого не было. Если мы даже берём Белое движение, то духовная составляющая была не на первом месте... больше была составляющая политическая. Там... «Советы без коммунистов», например... или «За Учредительное собрание»... а за веру — как-то никто и не воевал.

Но, с другой стороны, это понятно — что большевистская власть всегда была лживой и формально объявляла, что она никого не преследует и никаких гонений за веру, по этой причине, нет. Ну, многие и верили, в том числе, иностранцы, которым разрешалось посещать Москву и другие города. Им показывали переполненные храмы... ну, и всё — эти люди потом транслировали на Запад то, что никаких гонений нет. Но... понятно, почему храмы переполненные — потому, что большинство этих храмов уже закрыто. И — понятно, что возле храмов людей не расстреливают. Всё это работало совсем не так.

Ну, вот, к сожалению, у нас такого церковного сопротивления открытого, всё-таки, не было. И, опять же, вот, эта атеистическая пропаганда и атеистическая власть — укреплялась постепенно.

Я повторю, что в 20-е годы ещё не так много было коммунистов. А, вот, уже в конце 20-х годов стали принимать в партию как можно большее количество народу, и, благодаря этому, Сталин у власти и укрепился... ну, и, понятно, что каждый коммунист — любого звена... хоть, там, начального уровня — бригадира или начальника цеха — до директора завода, министра, секретаря — обязан был отчитываться, как идёт атеистическая пропаганда. А если плохо идёт, если ещё сохраняются храмы, если ещё где-то верующие находятся — значит, партийный руководитель плохо работает. Ну, и, понятно, старались, как могли. При этом, всегда можно было сказать, что ничего сверху не предписывалось. Что, если какие-то есть гонения, то это — перегибы на местах, как это называли. А, на самом деле, просто, построили такую схему, при которой всегда можно было всё свалить, именно, на провинции. На «перегибы на местах».

Ну, и... вот... мы это и видим. Знаете, не совсем правильно считать, что «Союз воинствующих безбожников» был флагманом этой атеистической работы. «Союз воинствующих безбожников» — это структура, всё-таки, общественная, в роде общества... там... любителей животных... или... защитников природы. Формально, большевистская власть, конечно, не хотела демонстрировать, что она — власть атеистическая. Нужно было показывать цивилизованному миру, Западу, что и мы — цивилизованные, и у нас — полная свобода.

«Союз воинствующих безбожников» — это добровольное общество. Ну, и... это общество безбожников, действительно, выпускало эти отвратительные газеты с карикатурами — «Безбожник», «Безбожник у станка» и так далее, но, при этом, не имело силы для того, чтобы гонения осуществлять.

А гонения осуществлялись, как раз, через партийные органы, на самом деле, через секретарей по идеологии, которые работали в связке с НКВД, которые должны были отчитываться наверх, что сокращается число храмов, что сокращается число верующих. И тут — использовали самые разные методы, от давления на людей до прямых репрессий и их уничтожения по обвинению в контрреволюции, в антисоветской пропаганде, и так далее, и так далее.

Ну, вот, пожалуй, что можно по этому поводу сказать.

А. Митрофанова

— По поводу сотрудников НКВД и, вообще, людей, которые принимали участие, непосредственно, в уничтожении собственных сограждан... я пытаюсь понять... может быть, и Вы тоже задумывались об этом вопросе, или чьи-то мемуары попадались Вам на глаза... а как они жили с этим?

Вот, они сегодня... ну, на Бутовском полигоне... нам ещё предстоят разговоры о Бутовском полигоне — здесь, в нашей студии... бывали дни, когда до 500 человек в день «удавалось уничтожить» — то есть, выполнить план и перевыполнить план по уничтожению людей. Ведь, это же всё делалось руками... и потом эти люди, исполнители — приходили домой, садились за стол с детьми... как они жили с этим?! Или у них отморожено что-то было? Какая-то часть тела была отморожена — сердце, там... я не знаю, что... есть объяснение?

А. Кострюков

— Ну, опять же... с точки зрения человеческой и Божественной — это не объяснить. Мы не можем понять... там... мотивацию... всевозможных диктаторов и палачей, которые были не только в нашей стране.

Но... это — какое-то страшное духовное повреждение. Почему оно пришло к нам в страну? Ну... сказать сложно.

Дело-то в чём... что всегда палачи были на положении изгоев, во все века. Они где-то жили отдельно, они закрывали лица в момент казни. Во Франции была такая традиция... вроде бы, даже о ней помнят до сих пор... что, при выпекании хлеба, хлеб для палачей всегда поворачивали разрезом книзу, и остальные люди это не брали. То есть, вот... не хотели даже как-то сообщаться через общий хлеб с этими людьми.

И совсем другое — это палач при советском режиме. Это — человек, осыпанный наградами... осыпанный всевозможными льготами... Это, безусловно, может показаться странным, но, с другой стороны, ведь, тут пошёл ещё и противоестественный отбор — потому, что именно такие люди возвышались государственной системой.

Митрополит Анастасий Грибановский как-то сказал, что Россия из центра мирового христианства превратилась в мировой оплот атеистического режима... просто... такого... страшного, воинствующего безбожия... почему? И он объяснял это так, что русские люди, жители России... вот... не выдержали всех тех искушений, которыми дьявол искушал Христа в пустыне. Люди не выдержали искушений — обещаниями всеобщей сытости... вот... этим коммунистическим всеобщим благополучием... прыгнули в бездну... что люди поклонились сатане через принятие этого атеизма.

Это — с одной стороны духовно объясняет. Но, ведь, люди бывают разные, и, при благоприятных условиях, возвышаются, как раз, люди достойные — люди гуманные, люди справедливые... философы... учёные... люди нравственные. А, к сожалению, при ленинском-сталинском режиме, стали выдвигаться на первые позиции, как раз, те, кто был готов пойти на преступление ради нужд этого безбожного государства. Ну, и, понятно, таких людей всегда определённый процент находится. Вот, эти люди оказались на поверхности, обласканы властью, и, поэтому, творили своё дело.

Вот... думаю, так... всегда процент преступников есть, наверное, так же, как и общей процент людей достойных... ну, примерно, одинаков... но, в случае... там... определённой ситуации, этот процент имеет власть над основной массой... так и здесь. Знаете, если в газетах хвалят тех, кто выдаёт своих родителей, тех, кто разоблачает преступников — доносит, кинематограф всё это прекрасно показывает... там, любой фильм 30-х годов связан как-то со шпионами, вредителями, которых разоблачают... ну, и, вот — такие люди выносятся на поверхность. Ну, а, уж, что они, там, думали... что было у них в голове... понять крайне тяжело.

+++

А. Митрофанова

— Андрей Александрович Кострюков, доктор исторических наук, профессор ПСТГУ, проводит с нами этот светлый вечер.

Андрей Александрович... Сталинская конституция 1936 года — гуманный... такой... документ, гарантирующий, обещающий столько прав и свобод... в том числе, и свободу выражения мысли, свободу вероисповедания... там столько всего... это для чего было издано? Потому, что за 1936-м сразу пришёл 1937-й... какие, там, свободы... ну... это же даже как ширма не работает, этот документ! Зачем его, вообще, опубликовали? Что это было?

А. Кострюков

— Ну... опубликовали для того, чтобы показать, насколько у большевизма человеческое лицо — это понятно... а, на самом деле, Конституция ничего не поменяла. И есть даже некоторые новомученики, которые пострадали за то, что высказывались и о Конституции отрицательно — что всё это видимость, и работать это не будет.

Ну... знаете... это действовало на иностранцев — как в 30-е, так и в последующие годы. Если кто-то свидетельствовал о гонениях, то... вот... наивные европейцы, американцы смотрели советскую Конституцию, видели там прямо противоположное, и не соглашались верить в то, о чём говорят исповедники и свидетели гонений. Если в Конституции что-то написано, значит, это — закон, его же нельзя нарушать! Ну, они смотрят со своей колокольни...

Так, что, в этом отношении, Конституция, конечно, выполняла свою роль — доказывала, что, будто бы, всё тут свободно. Ну, и сколько у нас было иностранных писателей, общественных деятелей, приезжавших в Советский Союз, и считавших, что тут всё идеально! Не видевших гонений. Действительно, эти репрессии не были, уж, настолько открыты.

Но, как раз, 1937 год, действительно, показал... ведь, год с небольшим этого большого террора — с августа 1937 года до октября 1938 года, и у нас — более 700 тысяч человек расстреляно за этот небольшой период и — около 2 млн. отправившихся в лагеря. Вот, этот... такой, вот... концентрированный поток.

На самом-то деле, люди, помнившие 30-е годы, говорили, что арестовывали и до большого террора, и после... некоторые даже его и не заметили, особенно, в сельской местности. Они говорили, что всё — как было, так и остаётся.

А, вот, по духовенству это ударило. И, опять же, это прекрасно показывает, что никакого стремления к национальной России и к возрождению Церкви у Сталина не было и близко. Как раз, духовенство и оказалось в расстрельной категории. Тут уже даже не важно было, виноват человек или нет. Тут, просто, по социальному принципу, люди уничтожались — такой, классовый геноцид, как я бы его назвал.

Дмитрий Сергеевич Лихачёв об этом пишет в своих воспоминаниях, что, однажды, секретарша на бегу ему сказала: «Составляла списки, кто какого происхождения, и написала, что Вы — дворянин». Но Дмитрий Сергеевич сказал: «Это не так. Мой отец имел личное дворянство, по наследству оно не передаётся». Секретарь отказалась это всё перепечатывать, но он заплатил ей денег, и она перепечатала, и он уже не был указан дворянином. А, через некоторое время, это учреждение, где он работал, наполовину опустело. Всех, классово чуждых, из Петербурга — тогда Ленинграда — выселили. А некоторые и пострадали серьёзно.

Так, что, вот, такой классовый геноцид — конечно, он священников коснулся, и тут уж... кто вспоминал об этой Конституции? Все, вот, эти заявления... там... «единогласное решение избирателей Сталинского округа Москвы об избрании Сталина в Верховный совет...», что ещё высмеивал Набоков. Да? Конечно, со стороны-то, прекрасно было видно, что диктатура просто прикрывается Конституцией и словами о демократии, и, на самом деле, нет тут ничего и близкого к этому.

Ну, и... надо сказать, что в последующие годы, несмотря на то, что такие красивые заявления и документы публиковались, Церкви легче не стало. Что большой террор 1937-38 года прошёл, и у Церкви осталось — вот, на фоне этой хвалёной Конституции — всего 4 архиерея на Кафедрах... ну... и... примерно, 200... а, может, чуть больше... храмов. Ну, если берём ещё красных обновленцев, то там — чуть побольше архиереев, а приходов — поменьше, несколько десятков. Ну, пусть даже, вместе с обновленцами и Грузинской церковью, которая не была в общении с Русской, приходов сохранилось... ну, может быть... едва-едва доходило до 300 приходов. И это при том, что до Революции было количество приходов — около 60 тысяч, и плюс ещё, там, полтора десятка часовен, и в каждой епархии — семинария, более тысячи монастырей... и, в результате, Церковь — разгромлена.

Ещё хотелось бы сказать о том, что в начале 90-х годов, когда ещё церковно-историческая наука ХХ век ещё должным образом не изучала, всё-таки, стали появляться труды, совершенно чуждые истории вообще. И появилась такая фальшивка, будто бы в 1939 году Сталин предписал прекратить гонения на Церковь. Сейчас доказано, что это не так. Кому интересно, адресую всех к статье Игоря Александровича Курляндского «Протоколы церковных мудрецов» — в Интернете она есть, есть она и в бумажном виде. Он блестяще доказывает, что этот документ был подделан в начале 90-х годов тогдашними идеологами, мечтавшими о реабилитации сталинщины, и, на самом деле, конечно, ничего подобного не было. Просто, уже в 1939-40 годах было некого арестовывать — после того, что произошло. Церковь была, просто, обескровлена, и можно было одним уже, последним и достаточно слабым ударом, лёгким щелчком, уничтожить Церковь окончательно. Не уничтожили её только из-за того, что она могла пригодиться в будущей войне. Сталин планировал вести её на чужой территории, а там — и свои епархии, и монастыри, приходы... их нужно было кому-то подчинить, и для этого Московскую Патриархию и сохранили. Ну, и... благодаря этому, она только и выжила... в таком... очень сокращённом виде.

А. Митрофанова

— Слушаю Вас... ну, и, естественно, не впервые задумываюсь на все эти темы, но, в очередной раз, всплывает в голове мысль: Господи... 1941 год, наверное, имеет... я не мистик, но у меня ощущение... когда я снова и снова прокручиваю цепочку этих событий в голове... что он имеет какое-то своё... если не обоснование, то объяснение. Накликали на свою собственную голову такую катастрофу! Потому, что — то, что сделали со своим собственным народом — это, просто, очень страшно...

И... я не знаю... есть ли какие-то цифры — официальные, взвешенные... ну... знаю, что у разных историков — по-разному оценки идут жертв политических репрессий 30-х годов... и, вот, всё-таки... допустим, средние цифры — такие-то, и из них, допустим, духовенства и верующих людей — вот, столько-то... что-то есть на эту тему?

А. Кострюков

— Да... ну, нужно сказать, что 1941 год, действительно, был мистичен... хотя, 1941 год, напрямую, вытекал из 1939 года — война началась...

А. Митрофанова

— Безусловно.

А. Кострюков

— ... в 1939 году. Просто, поначалу всё шло очень замечательно у Сталина, а потом уже — вот... начались беды, которые ударили по народу.

Но, надо сказать, что ещё преподобный Нектарий Оптинский в 1918 году говорил, что России отпущено 22 года на покаяние. То есть, эти годы после Революции — два десятилетия — должны были стать покаянием, чтобы люди одумались в том безумии, которое произошло во время Революции — предали Царя, предали историческую Россию, увлеклись идеями земного Рая... и... кто его знает... если бы до 1941 года такое покаяние пришло, и Россия вернулась бы на свой исторический путь, то, может быть, и не было бы этой трагедии.

Но мы видим, что, вот, эти, отпущенные на покаяние, годы, были потрачены совсем на другое. В 1941 году и пришла эта страшная беда.

Также... что касается жертв этих репрессий, то, безусловно... тут цифры разнятся, и это страшно, что разнятся они на миллионы. Каждая человеческая жизнь имеет ценность пред Богом, а тут мы... так... оперируем миллионами — миллион больше... миллион меньше...

Конечно, это всё страшно, что мы до такого дошли. Но тут проблема в том, кем считать раскулаченных, переселённые народы, погибших от голода, погибших не по политическим статьям... много всего... но, примерно, говорят о 8 или 10 млн. репрессированных. А, вот, что касается пострадавших за веру, то тут, такая, достоверная цифра высчитанная — это более 100 тысяч человек, пострадавших в той или иной мере, из которых, примерно, 1/3 пострадала до смерти — была расстреляна или погибла в лагерях.

Но некоторые исследователи — например, покойный Николай Емельянов — говорят, что там было до 400, до 500 тысяч, в той или иной степени пострадавших.

Знаете... какой я могу привести пример — с преподобным Анатолием Младшим Оптинским. Пришли его арестовывать в Оптину Пустынь... издевались над ним... но решили подождать до утра — время было позднее. А утром пришли, а он — умер. Так, что он арестован не был — вот, Господь не попустил ареста этого земного ангела. И, вот, как считать — жертва он репрессий или нет? С одной стороны, мистически это всё объясняется, что Господь его уберёг от дальнейших скорбей, но, с другой стороны, с человеческой, мы понимаем, что, после издевательств, человеку могло элементарно стать плохо, и он мог умереть от инфаркта или от чего-то другого. Но, при этом, он не может считаться жертвой репрессий — его не арестовывали и не расстреляли. Вот. Так, что, сколько было, вот, таких пострадавших, на самом-то деле, погибших от этого страха...

И проблема здесь, как представляется, не только в количестве репрессированных, но и в том, что людям навязали, вот, эту неверную модель поведения, когда доносительство, предательство ближних, воинствующий атеизм — всё это стало «добродетелью»... всё было перевёрнуто с ног на голову. Страшно — то, что народ был так накручен в сфере страха. Люди постоянно боялись. Боялись быть арестованными, боялись сказать лишнее слово, и боялись, что стали чему-то свидетелями и не донесли — вот, это, пожалуй, ещё более страшно. Вот, это навязывание людям страха и рабской психологии. В этом наша беда. Ну... в какой-то степени, это, к сожалению, коснулось и нашей Церкви.

Конечно, Господь часто всё приводит к лучшему, и мы не знаем цели Божией, не знаем всех Его путей — что Он готовит нам, что Он готовит другим народам... но... мы не можем сделать бывшее — небывшим. Произошло — то, что произошло. Но можно уверенно сказать только то, что если мы не вынесем каких-то выводов... не сделаем выводов... это не станет для нас уроком... то... всё это будет продолжаться дальше и дальше. Вот, это абсолютно точно.

А. Митрофанова

— Андрей Александрович Кострюков, доктор исторических наук, профессор ПСТГУ, провёл с нами этот светлый вечер.

В преддверии 30 октября, Дня памяти жертв политических репрессий в России, мы проводим этот цикл бесед на Радио ВЕРА, посвящённых гонениям за веру во Христа, гонениям на Церковь, гонениям на верующих людей.

И, друзья, напоминаю, что 30 октября, традиционно, каждый год, на Бутовском полигоне проходит акция «Голос памяти», в которой каждый желающий может принять участие.

Сначала, на Бутовском полигоне, в храме Новомучеников и Исповедников Русской Церкви — Божественная Литургия. А в 10.30, собственно — «Голос памяти», где будут открыты книги с перечислением имён всех, невинно убиенных в этом месте, людей, и пришедшие и приехавшие на Бутовский полигон в этот день становятся в очередь и читают эти имена. У кого есть желание и возможность, обязательно приходите.

Я, Алла Митрофанова, прощаюсь с вами до завтра.

До свидания!

А. Кострюков

— Всего вам доброго!

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Смирение и любовь против тщеславия и гордости». Протоиерей Максим Первозванский
• «Радость против уныния». Священник Андрей Щенников
• «Вера и дело». Сергей Поляков

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов