«Богослужения и молитва». Иеромонах Геннадий (Войтишко)

Гость программы «Светлый вечер» — руководитель сектора приходского просвещения Синодального отдела религиозного образования и катехизации иеромонах Геннадий (Войтишко).

В преддверии Великого поста разговор посвящён молитве. Отец Геннадий поясняет: молитва не сводится к механическому произнесению слов, это вознесение ума и сердца к Богу и памятование о том, что человек живёт перед Лицом Божиим.

Отталкиваясь от текста Сергея Фуделя и приводимых примеров, собеседники говорят о том, как молитвенное правило превращается в обязанность и почему это рождает гордость и рассеянность. Вспоминают рассказ из проповеди отца Германа Подмошенского о человеке, который повторял Иисусову молитву «пять тысяч раз», но при первом раздражении обнаружил, что страсти в душе не укрощены.

Отдельная тема — прелесть как ложь о самом себе и о своём духовном состоянии, когда свои порывы и переживания принимают за благодатное действие в молитве вместо покаяния и трезвения.

Звучит и вопрос тишины: почему паузы в богослужении не всегда нужно заполнять словами и как учиться молчанию перед Богом.

О непрестанной молитве и о том, как входить в Великий пост с трезвым сердцем, — в программе «Светлый вечер».

---

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова. И сегодня этот час «Светлого вечера» с нами проведет иеромонах Геннадий (Войтишко), руководитель сектора приходского просвещения Синодального отдела религиозного образования и катехизации. И вот о чем хочется поговорить в преддверии Великого поста, который вот-вот начнется. Мы много раз слышали и выучили наизусть, что время Великого поста — это время сугубого покаяния и молитвы. Вот чего-чего, а тут, наверно, никто из наших радиослушателей не ошибется: что такое Великий пост. И за той знакомой формулировкой хочется лишний раз вспомнить о том, что же за смысл она скрывает. Вот что такое заповедь апостола Павла о непрестанной молитве? Ну, конечно, есть какие-то люди, которые могут ответить на этот вопрос, исходя из собственного опыта. Поскольку собственного опыта не имею, буду ссылаться исключительно на авторитет. Вот есть такая фраза, на сколько она принадлежит кому-то из святых отцов, не берусь сказать, потому что никогда не видела четкой отсылки к определенному автору, но встречается в качестве цитаты во многих работах разного формата, фраза о том, что: «Молитва может быть опасна.». Ну честно говоря, человека, далекого от молитвенного опыта, это приводит в состояние недоумения. Ну казалось бы: все наоборот, мы молимся для того, чтобы избежать опасности. Что же может быть опасного в молитве. Вот начинаю ссылаться на авторитеты: Сергей Фудель, писатель, который радиослушателям Радио ВЕРЫ хорошо известен, потому что очень часто в разных контекстах упоминается многими нашими гостями и ведущими. Что он писал по поводу опасности: «После того, как мы оканчиваем молиться, или отстояв богослужение, мы обычно начинаем гордится. Наши молитвенные паузы заполняются высокоумием, сдобренным только что совершенной молитвой. То есть, по существу, они заполняются отрицанием молитвенного смысла. Мы только что очень много раз сказали: «помилуй меня», а в наступившей паузе мы удовлетворительно и устало вздыхаем и совсем в общем не считаем, что нас надо «помиловать. Прерывность молитвы может создать черноземную почву для гордости. Затем в нас возникает какая-то особая после-молитвенная беспечность („я помолился, теперь все в порядке“), от которой начинаются все те после-молитвенные искушения, о которых без конца предупреждают Отцы. Кроме того, молитва требует какой-то тишины внутренней вокруг, вот почему она невероятно трудна в наше шумное и гордое время.». Вот читаю и думаю: а может мы вообще не понимаем, что такое молитва, мы вообще о чем.

Отец Геннадий

— Ну во-первых, добрый вечер. Добрый, светлый вечер. Ох, столько вопросов одновременно и такие, знаете, все непростые. И Фудель вопрос как-то так подкручивает интересным образом. Ну давайте с простого. Молитва есть вознесение ума и сердца во внимание и благоговение к Богу. Без этого понимания в нашей голове этого определения, никакого движения в сторону молитвы не будет. Молитва ни есть произнесение неких текстов, неких слов. Некоторые, может, люди думают, что когда ты постоянно произносишь какое-то молитвословие вокруг, ну например ту же Иисусову молитву, то это означает, что ты молишься. Это может ничего не означать. Это может быть просто произнесение слов. Иногда даже такая, позволю себе это слово, болтовня святыми отцами крайне порицается. Это первый момент. Второй момент заключается в том, что же будет непрестанной молитвой. И вот если мы понимаем, что это вознесение ума и сердца во внимание и в благоговение к Богу, то это как раз все-таки про постоянное памятование что ты ходишь перед лицом Божиим. Это придельное, или какое-то должное внимание к Богу и благоговейное житие перед Его очами. И вот это, пожалуй, и будет той самой историей, которая называется непрестанная молитва. Да, в этом контексте будет, что ей сказать. Но, и молитва — это еще про то, что что-то и услышать от Бога и что-то слушать от Бога. Но, я действительно очень близко к сердцу воспринимаю слова Сергея Фуделя как раз-таки о том, что: Для кого-то кажется, что молитвенное делание закончено, и вот имея упоение совершенным действом, мы исходим куда-то, там не знаю, из храма, из кельи, от иконы, перед которой мы молились дальше в ту реальную жизнь, которая продолжается так, как до этого никаких слов и молитвенных воздыханий не было совершено. Как будто ты течешь, плывешь по той самой воде, которая тебя носила до этого. И результатом этого течения вот становились раны, которые называются грехом, тот образ жизни, который не претерпел никакого изменения, читая покаяние, нет иного восприятия происходящих вокруг тебя событий и твоих собственных действий в твоей собственной голове, нет этой перемены ума. Тогда в чем, в чем суть всего предыдущего твоего этого молитвенного правила? Чтобы отбубнить некоторую обязанность. Так она становится в какой-то момент на столько тягостной, неудобоносимой, что нет никакой охоты на нее вставать, на эту тягость. Поэтому так очень многие люди говорят: А, да я не могу это молитвенное правило. Или кто-то с сокрушением говорит: Батюшка, я вот каюсь, что не соблюдаю молитвенное правило утреннее и вечернее, потому что это так сложно. К любимому человеку идти несложно, а к Богу, который тебя любит, который и внимание, Он для тебя есть любимый или нет? И тогда становится все на свои места. Молитвенное правило, если это просто религиозная обязанность, она тебя будет ломать, оно тебе будет просто в тягость. И это бремя, которое ты рано или поздно сбросишь. И еще мне показалось важным, что Сергей Фудель говорит о том, что: мы удовлетворительно и устало воздыхаем, и совсем в общем не считаем, что нас надо помиловать. Ну я вот представил себе человека, который получил диагноз, например неизлечимая какая-то болезнь. И он обращается к Богу. Обращается и вряд ли, я думаю, остановится в своем этом воздыхании перед Богом. Может быть слова остановятся, но воздыхание нет. До тех пор, пока ситуация не будет разрешена. Когда выносится смертный приговор, допустим, вряд ли человек становится в своем этом уповании воздыханий к Богу до тех пор, пока не разрешится ситуация с его помилованием или, ну прежде всего с помилованием, да. В чем же трагедия тогда наша? В том, что мы не понимаем от чего спасать то нас надо. Спасать, а что я погибаю что ли, да ну. Когда я тут недавно ролик открыл, где известный наш актер и автор текстов, песен даже Петр Мамонов плачет, это фильм, по-моему, был, фрагмент из фильма вырезанный, он плачет, плачет, когда произносит слова пятидесятого псалма. Ну это невозможно без разрыва аорты слушать. Это на столько глубоко и по-настоящему. Это, по-моему, фильм «Остров», если я ничего не путаю. И вот это по-настоящему. И если молитва — это про настоящее, по-настоящему, тогда действительно вряд ли это будет иметь некую остановку и превращение в то, о чем говорит Сергей Фудель. Но, опять же весь знаменатель во всем этом разговоре простой: ваши отношения с Богом, и никакой религиозной обязанности или настоящая жизнь с кем-то, крайне важным для вас, и не на уровне факультатива важном, а на уровне вот большей важности, чем вы есть для самого себя.

М. Борисова

— Мы начали с того, что многие считают, что молитва опасна. Опасна она чем? Что такое опасного может быть в нашем покаянном обращении к Спасителю? Ну скажем, вот вы говорите: можно без конца, как некую мантру повторять Иисусову молитву. Позволю себе еще одну цитату, но правда это очень характерная иллюстрация. Это проповедь отца Германа (Подмошенского), это духовный брат отца Серафима (Роуза), с которым вместе они попытались воспроизвести в Америке середины XX века опыт древних подвижников благочестия в лесах Сибири и русского Севера. Вот он говорит: «Жил в Сан-Франциско человек, возгоревшийся Иисусовой молитвой.», вот тут важная формулировка: именно возгоревшийся, не просто там прочел в книжке и решил попробовать провести некий физкультурный опыт.

Отец Геннадий

— Ну да.

М. Борисова

— «По утрам он повторял ее раз за разом, все больше и больше, и дошел до 5000 раз. Чувствовал себя распрекрасно, вдохновлялся своим подвигом. Среди мирской суеты, прямо со сна, не поев, не попив, он 5000 раз твердил Иисусову молитву, стоя на балконе. Однажды во время молитвы кто-то начал возиться прямо под балконом, тем самым отвлекая молящегося. И кончилось тем, что тот, не завершив последней тысячи, стал швырять вниз на голову суетливца тарелки. Что можно сказать о человеке, якобы поглощенным молитвой, если, не прерывая ее начинает бросаться тарелками. Только то, что он не укротил страсти в душе, пребывая в заблуждении: дескать я лучше всех знаю, что и как подходит моей „духовности“. Он полагался на свое суждение, а не на трезвение души или духовные знания. И при первой же возможности страсти возобладали.».

Отец Геннадий

— О да! О да! опять же, ой, действительно отцы очень, очень ярко нас предупреждают о подобного рода вещах, и о том, что молитва может как вознести человека действительно в Горний, так и обрушить его в ад преисподней.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Еще раз здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова, и наш сегодняшний гость, иеромонах Геннадий (Войтишко), руководитель сектора приходского просвещения Синодального отдела религиозного образования и катехизации. И мы говорим о молитве в преддверии Великого поста. Итак.

Отец Геннадий

— Итак, опытные наши святые отцы говорят о том, что молитва как может вознести человека действительно к Богу в Горнее, так и обрушить его в ад преисподней. Это все зависит от того, с каким состоянием, с каким и к чему вниманием человек творит эту самую молитву. Когда вы цитировали сподвижника отца Серафима (Роуза), невольно приходит на ум метафора о предельной зацикленности человека на себе и собственном вот этом, внутреннем таком медитативном переживании под названием «My, Myself & I».«: я, я, я, я вот в фокусе этого внимания. Святитель Игнатий (Брянчанинов) говорит о том, что: молитва — это не просто вознесение ума и сердца во внимание и благоговение к Богу, а еще и с целью покаяния. То, что тебя отводило от Бога, то, что тебя отрешало от Него, это должно быть пресечено внутри тебя самого. Ивой ум должен развернуться по отношению к Богу, и на Него быть направленным. И в этом состоянии ты вряд ли можешь обладать какой-либо злостью на то, что тебе кто-то мешает молиться. А если вдруг эта ярость в тебе вот как-то мелькнула или тебе что-то мешает, раздражает и, извините за это русское слово, бесит, значит это вовсе и не молитва, а что угодно. Это может быть медитативное заклинание. Это может быть действительно просто медитация с повернутым взглядом только внутрь самого себя, обличенная красивыми религиозными словами. Это точно не молитва. Поэтому вот реальностей таких вот, которые описывают отцы, когда человек, молясь, вдруг падал в трясину предостаточно. Одна из историй, когда один из послушников, так он, или монахов, так он намолился, что решил пойти на озеро замерзшее. -: «Тактам же лед тонкий.». -: «Так я такой тонкий, что я как ангел сейчас стал. Меня ангелы понесут.». Он вышел на лед, провалился и утонул. Прелесть. И вот это еще одно важное слово в этом контексте. Прелесть — это ложь о самом себе, ложь о своем духовном состоянии. Твои превыспренние, опять же какое-то слово бы подобрать, такое деликатное, твои превыспренние порывы или терзания, которые принимаются за благодатное действо Духа Святого в молитве не надо путать с чем-то настоящим. Иначе катастрофа гарантирована.

М. Борисова

— Продолжу цитировать отца Германа (Подмошинского), ну так уж получилось.

Отец Геннадий

— Ну поэтому, кстати, простите, поэтому так все это опасно. Если ты сбился в прелесть, в ложь о самом себе, то ты действительно утонешь. И физически утонешь, как это есть пример из патериков, из каких-то житийных рассказов, так и в собственной гордыне прежде всего. Но, позвольте, еще одну вещь упустил, но скажу о ней, по поводу опасно-не опасно. Есть такое суждение о том, что: опасно молиться о людях, которые прям живут в страшном грехе, иначе бес тебя сейчас будет бить и будет создавать тебе проблемы, ты от этого будешь страдать, переживать. И знаете, вот такая постановка вопроса, она лично у меня вызывает. С одной стороны, недоумение, а с другой стороны, возрождение: а вы становитесь на молитву для того, чтобы испытать благостные состояния этой религиозной эйфории или чего-то там, какого-то духоносного подъема, или еще чего-то, что называется словом таким благодать, но к понятию благодати не имеющим никакого отношения. И если человек ради внутреннего состояния: я на молитве умиротворяюсь, я на молитве ну вот становлюсь другим, я вот чувствую, я Бога чувствую, я переживаю Бога, там бла-бла-бла, и прочие вот эти все безумные глаголы, вот если это опять же цели — эти переживания, это катастрофа. Опять же отцы об этом прямо говорят. Я думаю, это тоже будет опасность. Нет опасности молиться за человека, который находится во грехе. А если бы мы не молились, то кто о нем еще будет молиться, кто протянет хотя бы молитвенную руку помощи этому погибающему человеку. Кроме того, что Бог за него борется, мы, люди, видящие драму и трагедию, почему мы не молимся о нем. Мы обязаны о нем молиться. Но, если вдруг нас останавливает желание не получить по лбу, простите, от бесов за молитву об этом человеке, тогда что-то с нашим христианством не то. Значит с нашей головой что-то не то.

М. Борисова

— То, о чем вы, мы уже сегодня говорили по поводу общения с любимым человеком и общение с Любимым с большой буквы.

Отец Геннадий

— Да, самая первая и главная любовь.

М. Борисова

— Но, суть то в том, что, к чему сводится зачастую наше пребывание в молитве. Это либо исполнение некоторого послушания, то есть.

Отец Геннадий

— Обязанности.

М. Борисова

— Ну скажем мягче, дисциплины.

Отец Геннадий

— Не, ну подождите, вам вменили в обязанность читать нечто, вот это раз, 2, 3, 4, 5, это ж обязанность.

М. Борисова

— Это, если в детском саду пришла воспитательница и сказала: «Дети, вот сегодня вы должны сделать то-то и то-то.». А если.

Отец Геннадий

— Ну богослужебные указания — это не такая учительница в детском садике, которая пришла и сказала: «Ребята, а вы сегодня читаете столько-то стихов, а еще чего-то вот вы должны прочитать.». Вот вообще подождите, вот Великий пост, первая седмица. Во всех храмах читается Великое повечерие. Ну Господи, Ты помилуй, иногда ты за темпом речи человека, хотя и у него может быть идеальная дикция, не важно, ты зачем это все молотишь. Потому, что задача — это вымолотить, извините опять же за это слово, текст. Ну надо же прочитать, исполнить эту обязанность — прочитать это Великое повечерие. Ну надо это все прочитать: бу-бу-бу-бу. Ну ведь это же Великий пост, а мы же не можем там обойти мимо. Я не за то, что это надо сокращать, молотить это зачем языком. Ну это вопрос отношения к тексту, как к обязанности.

М. Борисова

— Ну если ты сам себе это вменил.

Отец Геннадий

— Ну понимаете, многие как раз-таки не могут по-другому относится к жизни, кроме как к тому, что, что они обязаны что-то делать. Ну если тем более если это идет богослужение. Ну вот принято Великим постом в первую седмицу, не в первую только, люди добрые, в каждую седмицу Великого поста совершается великое повечерие за исключением там каких-то дней и обстоятельств. Ну это же надо, вы понимаете, такая Сцилла и Харибда: надо, с одной стороны, вычитать, а с другой стороны, ну так, чтобы это не было слишком много, не тратилось на это много времени. Ну обязаны, мы должны читать.

М. Борисова

— Кому должны?

Отец Геннадий

— Так вот в том-то все и дело.

М. Борисова

— Нет, ну вопрос: Если бы, если, если мы должны.

Отец Геннадий

— Церковному начальнику.

М. Борисова

— Если мы должны самим себе, тогда другой вопрос: Почему нет? Ну смотрите, вот.

Отец Геннадий

— Потому, что человек терзается, терзается комплексом вины, если он не вычитал, вы слышите слово, не вычитал молитвенное правило.

М. Борисова

— Вы же говорили об общении с Любимым с большой буквы.

Отец Геннадий

— Так я не понимаю, почему такое отношение.

М. Борисова

— Ну смотрите, вы привели пример, когда Петр Мамонов в роли подвижника плачет, читая пятидесятый псалом. Могу засвидетельствовать, когда первый раз после первого своего в жизни посещения богослужения, которое было пасхальное заутреня, я сидела на кухне у своей приятельницы, которая меня случайно затащила на эту самую заутреню и из ее молитвослова в детскую тетрадку переписывала 50-й псалом, потому что у меня было полное ощущение что ничего более прекрасного я в жизни не видела, не слышала и не читала. Я читаю его каждый день 40 с лишним лет. И я могу вас уверить, что у меня столь острого переживания того, что выражено словами 50-го псалма 50-й псалом не вызывает. Но, в Псалтыри много других псалмов.

Отец Геннадий

— Это я согласен. Ну я не думаю, что для вас даже в течении 40 лет, хотя может быть, всякое бывает, слова все пятидесятого псалма, это в какой-то момент стала скороговорка.

М. Борисова

— Нет.

Отец Геннадий

— Ну нет. А когда вы слышите на богослужении: «Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй.», вот ты нормально, нормальный человек вообще, ты тому, от кого зависит приговор о твоей жизни, будешь вот это бубнить. Ты в самом деле думаешь, что таким бубнежем можешь обращаться к тому, от кого зависит вся твоя жизнь. До меня это не доходит. И до меня не доходит, почему к слову богослужебного текста, сейчас так хотя бы сформулирую, должно быть отношение, как будто просто его задача проговорить или пробубнить, если это не обращение к тому самому, который действительно является твоей самой главной, самой важной любовью во всей твоей жизни. Я не понимаю. Ну хорошо, ok, не любовь, ну судья, ну карающий, наказывающий, неужели к Нему можно тоже так обращаться, к Царю царей, к Господу господствующему. Вот я этого не понимаю. а не понимаю по одной простой причине. Что если ты обращаешься к кому-то значимому для тебя, то ты слово и все, что в этом слове такой значимый смысл слов вкладываешь, который не позволит тебе вот так пробубнить этот текст. И не важно, это: Господи, помилуй, 40 раз, весь иконостас, моли Бога о нас, или же это какое-то другое молитвословие.

М. Борисова

— Иеромонах Геннадий (Войтишко), руководитель сектора приходского просвещения Синодального отдела религиозного образования и катехизации проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». В студии Марина Борисова. Мы ненадолго прервемся и вернемся к вам буквально через минуту.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Еще раз здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова и наш сегодняшний гость иеромонах Геннадий (Войтишко), руководитель сектора приходского просвещения Синодального отдела религиозного образования и катехизации. Мы говорим о самом загадочном предмете наших размышлений, мы говорим о молитве, о которой никто из нас толком ничего не знает и не понимает (смеются).

Отец Геннадий

— Из нас — это из кого? Я думаю, что очень многие слушатели понимают, что такое молитва.

М. Борисова

— Я думаю, да, конечно. Это гипербола скорей всего, художественное преувеличение. На самом деле это действительно таинственное и непонятное состояние, про которое очень много написано, и я полагаю, многими из нас часто размышляемо. Но, это же еще не ответ на вопрос. Вот когда вы говорите, что поиск состояний, нас о нем предупреждали все святые отцы, что это самое опасное что может прийти нам в голову — это искать.

Отец Геннадий

— Прелесть гарантирована, да.

М. Борисова

— Неких возвышенных состояний во время молитвы. А бубнеж тоже нам не подходит.

Отец Геннадий

— Не подходит.

М. Борисова

— Значит что?

Отец Геннадий

— Значит понимание твоего предстояния, вот тебя, живого человека перед живым и оживляющим тебя Богом.

М. Борисова

— Давайте тогда.

Отец Геннадий

— Мы с вами, простите, мы с вами нормально ж разговариваем?

М. Борисова

— Давайте тогда честно. Да.

Отец Геннадий

— Ну с Богом то зачем бубнить.

М. Борисова

— Давайте тогда честно. Мы можем, положа руку на сердце, сказать, что: каждый день, минимум утром и вечером, а желательно в течении всего дня мы постоянно чувствуем Божие присутствие в нашей жизни, вот не теоретически.

Отец Геннадий

— Да, да, да, да, так и есть.

М. Борисова

— А вот практически чувствуем, что вот Он здесь, и мы хотим с Ним общаться. Мы не хотим спрятаться, как Адам ни разу.

Отец Геннадий

— Ну бывает, слушайте, бывает.

М. Борисова

— Хотя мы несем на себе все его грехи.

Отец Геннадий

— Приключения в нашей жизни. Поэтому иногда и спрятаться хочется.

М. Борисова

— Мы не хотим сказать: Господи, я, конечно, Тебя очень люблю, но я так устал.

Отец Геннадий

— Ну не сейчас.

М. Борисова

— Я пойду лучше посмотрю сериал, потому что у меня все мозги уже заплелись в косичку и язык заплетается, и можно я уже сегодня.

Отец Геннадий

— Ничего дурного сказать Богу: Я хочу сейчас посмотреть кино. Давай со мной. Это сейчас там пол аудитории в обморок упало.

М. Борисова

— Что, собственно говоря, мы вкладываем в это словосочетание «постоянная молитва»? Это как?

Отец Геннадий

— Это постоянно памятование о том, что все, что ты делаешь, как ты ходишь, где ты ходишь, все перед очами Бога. Вот и все. И это, знаете, не во вне, это в уме, это вот в твоем, в твоем, если хотите, темечке, во лбу, где угодно, но это памятование действительно внутри твоего ума. И поэтому это молитва умная во многом, да.

М. Борисова

­- Ну мы сейчас совсем запутаем наших радиослушателей.

Отец Геннадий

— Про умную молитву, давайте не будем.

М. Борисова

— Потому, что, когда говорим, когда речь идет об уме в терминологии святых отцов.

Отец Геннадий

— О да! О да! Это немножко разные вещи.

М. Борисова

— Это совсем не интеллект и тем более не искусственный интеллект.

Отец Геннадий

— Я сейчас, ну новый искусственный совсем не интеллект.

М. Борисова

— Вот поэтому давайте мы уже вот.

Отец Геннадий

— Вот если простыми словами, ты помнишь, что ты живешь пред Богом. Все. Точка. Этого вот пока достаточно для нашего разговора. Хочешь посмотреть кино, ну что в этом дурного. Ну вот смотрите, в присутствии Бога ты каждое кино готов посмотреть? А всякие ли ты слова готов произносить в присутствии Бога? Я думаю, что многие нехорошие вещи в нашей жизни происходят именно потому, что мы забываем, что это делаем перед Богом. Да, бывает такое, что: да, я помню, что я перед Богом, что я верующий, и иногда на пороге греха Господь как-то очень явно напоминает тебе о самом Себе, даже в твоей собственной памяти, в твоем собственном уме, говоря современным сейчас языком. И человек все равно как-то идет к греху, все бывает в этой жизни. Но, тем не менее это памятование что ты есть живой и вот перед тобой этот Живой. Ну вот опять же, мы с вами беседуем за этим столом. Это определенный формат моего присутствия на этом стуле, вашего — напротив микрофона. Как-то мы в каком-то взаимодействии присутствуем, какая-то у нас есть даже обязанность друг перед другом в этом присутствии за столом. ИИ я думаю, что так происходит и с Богом. И, кстати, удивительно, наверное, и Его по отношению к людям точно также. Поэтому, хотите вы смотреть кино, так смотрите. Ну с Богом смотрите. Но, есть еще одна вещь. Когда вы сказали о том, что, если я правильно вас услышал, Господи, я так устал, что никаких слов сегодня не будет. Ну типа я не буду сейчас вычитывать это правило молитвенное, а я хочу посмотреть кино. Ну во-первых, это уже само по себе молитва, то, что произнесено было. Это обращение к Богу. И тут очень важно, что оно должно быть благоговейным, а не: я и мой друг Иисус, и похлопать Его по плечам. Ну это безумие. Такого быть не должно. Но, тем не менее я не могу сейчас, в силу своего физического состояния вычитывать некий, проходящий мимо моего внимания, моего сердца текст. А молиться, так вы и так молитесь, вы перед Богом. Для нас важен и текст в свое время, который помогает настроится уму и сердцу в направлении Бога. И молчание перед Богом — это тоже может быть молитва. Апостол Павел говорит о воздыхании неизреченном, о молитве, как о воздыхании неизреченном. Ну так, а что же это не может быть в нашей жизни? Почему-то все сводится к тому, что молитва — это только то, что вы произносите на молитвенном правиле. Ну нет, это не так, совсем не так. И более того, если посмотреть на молитвенную практику очень многих подвижников христианских, их молитва, она была, знаете, такая, как четки с какими-то бусинками иногда. Вот они занимались какими-то делами, и спустя там 15 минут. 20 минут останавливались и могли сказать: Слава Тебе, Господи! И, продолжая заниматься своими делами, опять же памятуя, кто они и перед кем они, могут сказать: Господи, помилуй меня; помилуй меня, Господи; Kyrie, eleison,. Вот это такое произнесение краткой-краткой молитвы посреди своего дня и деланий своих этого дня, это абсолютно распространенная практика была и есть даже среди великих подвижников. А не только вычитывание текста, я повторюсь, вычитывание текста. И еще одна важная вещь, что меня очень как бы печалит в нашей реальности и практике, когда опять же молитвенное делание превращается, вернемся немножко к этой теме, которую мы немножко так подзакрыли, но тем не менее, она не просто как обязанность, как уплата религиозного налога. Вот вы живете своей какой-то жизнью, кстати, Фудель похожую мысль выражает, он говорит: Вы занимаете свою жизнь своими грехами, грешками и прочими какими-то безобразиями. Ну для того, чтобы как-то вот не совсем уж там быть, вы уплачиваете десятину своего времени или там в лучшем случае десятину: огого, сколько много вот, сколько много, ну какую-то вот временную налоговую обязанность в виде вычитки, прочитки, хождения и прочего-прочего. Если молитва — это есть плата религиозного налога, я думаю понято, что я имею в виду, то тогда это катастрофа. Это похоже все на то, что происходило с Каином в его взгляде на отношения его брата с Богом. Для него, для Каина нужно было принести какие-то эти дары, как необходимость уплаты некой религиозной обязанности, некоего религиозного налога: на Тебе, Боже, вот у меня есть вот это, забери. А Авель от сердца, от первенцев что у него были, все лучшее. Это его интенция, это его порыв искренней любви к Тому, кто самый важный в его жизни. И он приносит самое лучшее. Каин уплачивает религиозный налог. А не тоже самое происходит в современном мире под названием вычитывание молитвенного правила? То самое. Чем мы отличаемся от Каина? Ну только может быть не поубивали. Хотя вот как раз подвижник, там собрат отца Серафима рассказывал про эти бросания с балкона, там могло прилететь в голову достаточно серьезно.

М. Борисова

— Ну позволю себе обратиться к нему же, к его авторитету, потому что у него, продолжая эту проповедь, мысль развивается в таком ключе: «Отцы учили, что молитва — это богословие, а богословие — это молитва. Практически нам это надо понимать так, что только то богословие необходимо людям, как-то уже стоящим около церковных стен, которые может быть переходом к молитве. После всей математике Флоренского, легко переходить к молитве. Он о ней почти не писал, но он строил для нее, иногда неумело, благоухающий храм. Его метафизика всегда тоскует и стремится к реальному русскому древнему храму. То же чувство от богословских работ митрополита Антония (Блума). У некоторых других современных богословов очень много религиозного рационализма, будь то гностического, общефилософского или ортодоксального. За множеством их слов не слышно их молчания. А ведь это молчание богослова нужнее всего.».

Отец Геннадий

— Ну да.

М. Борисова

— Мы как-то говорили о паузе в Церкви, которую каждый настоятель, в меру своей фантазии, старается чем-то заполнить.

Отец Геннадий

— Потому, что ужасаются паузе. Пауза — это страшно сейчас стало.

М. Борисова

— Ну ведь когда заканчивается евхаристический канон и пропет запричастный стих, во многих храмах начинается чтение молитв перед святым причащением. Казалось бы, это замечательно. Вот вам заполнение паузы.

Отец Геннадий

— Ничего замечательного, я не вижу в этом ничего замечательного, простите.

М. Борисова

— Ну в логике что раз в паузу нужно заполнять молитвой, вот вам пожалуйста молитва.

Отец Геннадий

— Как мой профессор философии говорил: «Посмотри сначала в первую посылку.». То есть первое суждение. Чаще всего оно будет ложным. Надо заполнять паузы. А дальше все, что бы не сказали. Не надо заполнять паузы. Дайте людям, в том числе в молитве в тишине придельной собранности предстоять перед самым важным что произойдет сейчас с ними в этот день. И не надо ничего заполнять. Этот ужас тишины — это как раз-таки про то, что мы суетились грохотом мира сего. Ну это так, к слову. ну вроде бы: а что дурного — молитвы перед причастием. Ну не к месту они. Это, понимаете ли, опять же тоже вопрос о литургическом вкусе, когда есть какие-то вещи, которые ну, вставная челюсть, она полезна, она же бывает, она нужна. Но, метафора и образ вставной челюсти там, где это не нужно, достаточно яркий. И вот многие такие вещи, как вставная челюсть. Простите, если кого-то зацепил этим словом. Ну да, так, а зачем нам это все заполнять. Неужели нельзя помолчать перед Богом. Не?

М. Борисова

— Молчать перед Богом особо трудно. Ну со слов людей, которые пробовали, могу, конечно, набраться наглости и сказать, что по молодости и неофитству сама пробовала. Не буду говорить, чем это дело закончилось. Но, люди, которые действительно всерьез пробовали научиться молчать перед Богом, свидетельствуют, что это труднее гораздо, чем научиться сосредотачиваться на словах молитвы.

Отец Геннадий

— Это все так. Вы знаете, вы процитировали отца Германа, который пересказал мысль опять же совсем не новую. Она звучала у отцов примерно таким образом: как ты веруешь, так ты и молишься. Как ты молишься, так ты и веруешь. Все наше богословие — это не про тонкий скальпель интеллекта, препарирующий богословские, теологические и иные конструкции. Он прям очень красиво об этом сказал. Это про то, как ты живешь перед Богом и с Богом. Почему важно то или иное богословское суждение, потому что оно либо сближает тебя с Богом, либо указывает неверное направление, от Бога значит. И все, что бы не происходило в нашей религиозной, в нашей христианской жизни, будь то это наши религиозные размышления, богословские размышления, они либо способствуют богообщению, либо просто -на-просто интеллектуальное упражнение само по себе. Вот упражнение само по себе — это про ту самую историю, когда ты молишься ради самого себя, ради «Me, Myself & I, и ничего, кроме прелести, лжи о самом себе и зацикленности на себе, а то, считай, гордыни в этом нет. Соответственно, дальше, если мы слышим свидетельство опыта владыки Антония Сурожского, изложенного в некоем богословском рассуждении, опять же про общение его с Богом, про богообщение. Тогда это и становится интересным. Ну а всякие эти околофилософские конструкции — такая тупая схоластика, от которой просто тошнит и неинтересно.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

М. Борисова

— Иеромонах Геннадий (Войтишко), руководитель сектора приходского просвещения Синодального отдела религиозного образования и катехизации проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». Мы говорим о молитве. И вот, знаете, начнется сейчас Великий пост, и будем мы стоять на этих длинных, длинных, длинных службах.

Отец Геннадий

— Да какие же они длинные. Подождите, ну 2 часа, ну 3, ну 4, ну что тут длинного.

М. Борисова

— Не знаю, насчет четырех часов, длинно это или н длинно, скажу вам честно, если вы с работы пришли вечерочком на службу.

Отец Геннадий

— Это другой разговор.

М. Борисова

— То 4 часа простоять.

Отец Геннадий

— Там посидеть можно.

М. Борисова

— Хотя на самом деле, вы не поверите, на сколько сейчас сократились службы в принципе.

Отец Геннадий

— В смысле, принудительно кто-то порезал?

М. Борисова

— Ну когда в 80-е, порезали, ну сокращается количество стихир, количество тропарей, се это постепенно. Плюс ритм. Когда я начинала ходить в Церковь в начале 80-х годов, великопостные службы, меньше трех часов не шла ни одна. При том, что тогда тоже не вычитывалось все, что было на ряду в постной триоде. Но, сейчас все это, в снисхождении к нашей немощи, сокращается больше и больше. Поэтому в принципе это не так уж и сложно физически. Хотя могу сказать, что 4 часа после работы.

Отец Геннадий

— Ну после работы да. Простите, что вас перебиваю. Понимаете ли, в чем дело, тут вопрос адекватности. Одно дело — эта история написана для монахов, у которых есть вот 3 точки вот первых, как минимум, первых дней Великого поста, в первую седмицу келья, храм, в лучшем случае трапезная, а я думаю, что в первые дни даже некоторые и в трапезную не ходят, соблюдают просто строжайший пост. Поэтому две точки: келья- храм, храм- келья. Тогда и понятно, ты присутствуешь в храме. А где тебе еще быть, перед телевизором что ли. Ну глупость какая-то. Ты присутствуешь перед Богом, молитва течет, никто никуда не торопится, вот вы здесь. И пусть весь мир подождет. Если у вас есть обязанности, вот в жизни, здесь в миру: вы должны идти на работу, заботиться о детях, о муже или о жене, не важно, что еще вам вменено или вы себе вменили в обязанности, тогда это тоже должно соотноситься: ваше молитвоправильное делание с этим образом жизни. Ну тогда я понимаю. Но, и знаете, что вот я хотел вам сказать по поводу длины службы. У меня есть опыт, когда на протяжении нескольких лет мы совершали богослужение, вот уставное и всенощное бдение на день памяти святого Саввы Освященного. И никуда не торопясь, вот все как на месте и как это все должно быть. Вы знаете, это гораздо легче переносится, чем необходимость постоянной текстовой гонки ради того, чтобы, с одной стороны, совесть успокоить: мы все вычитали, а с другой стороны, еще, и чтобы время не затянули. Как-то вот, как-то вот н трудно, правда, поверьте, не трудно. Я бы даже сказал: легко, легко. И ты начинаешь, условно там в 6, в 7 вечера и выходишь с богослужения ну начало восьмого утра, сразу после литургии полон сил, вполне себе энергичен, все хорошо. Стоит ли так служить каждый день? Да нет, конечно. И в этом нет никакой необходимости. И устав это не предписывает. А с другой стороны, вот какая-то здравость. Я лично свидетельствую, эти люди, которые были рядом, вполне себе комфортно, извините за это слово, комфортно себя чувствуют. Я некомфортно себя чувствую, когда я слышу вот эту вычитку. Она прям режет ухо. Как-то, сейчас я вот начал говорить, я понял почему. Это клиросный опыт, ну как коллега коллеге, я заметил одну простую вещь еще давно-давно на клиросе, будучи мирянином. Как только я потерял внимание к тексту, к содержанию того, что происходит, я физически начинаю люто уставать. Просто тело обрушается, мне некомфортно. Мне действительно физически тяжело. Как только мысль собрана, и она в тексте, она в богослужении, она вот там в молитве, не только в тексте, в молитве, в молитвенном, как таковом, ну на клиросе, там очень много про текст, физически не трудно. Могут связки там, кстати, и связки могут вполне себе работать долго, если опять же техника позволяет. Но, тем не менее, вот потеря внимания к тому, что происходит обрушивает тело. Это мой личный опыт, мое личное свидетельствование.

М. Борисова

— Я вот подумала, мы так много и подробно говорим о разных подходах к молитве, о разном понимании. Но, мы все время говорим из положения снизу вверх.

Отец Геннадий

— Что это значит?

М. Борисова

— Мы общаемся с Любимым с большой буквы, мы общаемся с Ним.

Отец Геннадий

— Ну конечно. и Он с нами.

М. Борисова

— Мы что-то транслируем Ему.

Отец Геннадий

— Туда.

М. Борисова

— Мы что-то, мы в чем-то извиняемся, что-то Ему хотим объяснить, показать.

Отец Геннадий

— Да.

М. Борисова

— И мне в голову пришло, совершено, казалось бы, не относящийся к теме пример. Моя бабушка, она родилась в далеком 1906-м году и, естественно, поскольку 17-й год обрушился на нее в двенадцатилетнем возрасте, она была уже гимназисткой, и само собой разумеется она была крещена, и в детстве ее водили к причастию, и все, все. Потом все повернулось в другую сторону, и вся жизнь ее прошла в советском варианте этой жизни, она была, не знаю, я никогда с ней на тему веры не разговаривала, но она была человеком нерелигиозным, разговоров о Боге в доме не было никогда. Но, в житейских ситуациях, в те моменты, когда многие люди употребляют, так называемое, крепкое словцо, она говорила: «Господи, помилуй.». Не думаю, что она вкладывала в это какой-то великий смысл. Но, на протяжении.

Отец Геннадий

— Не знаю.

М. Борисова

— всей жизни человек повторял, в разных ситуациях своей жизни: «Господи, помилуй.».

Отец Геннадий

— В ответ на мат.

М. Борисова

— В ответ на ситуацию, которая у другого человека вызывает матерную реакцию.

Отец Геннадий

— А, понял. ну да.

М. Борисова

— Она так реагировала на раздражители. Это была совершенно, помимо рацио, помимо интеллекта, помимо разложения по полочкам, реакция из детства. Это то, что получалось у нее само собой. И Господь ее помиловал. Нет, ну вы смеетесь.

Отец Геннадий

— Я уверен в этом. Нет, не смеюсь.

М. Борисова

— Дело в том, что, конечно, кончина у нее была совершенно не святоотеческая. Она была в глубокой деменции и уходила в этом смысле тяжело. Но, я очень хорошо помню: во-первых, это совпало с моим крещением и вхождением в церковную жизнь. И я очень хорошо помню, когда я ее заочно отпевала, потому то нерелигиозная семья и нельзя вообще было об этом говорить, и я, ничего не умея, не зная, как, перед похоронами по синодальному переводу читала Псалтырь, потому что я где-то услышала, что вот провожая покойника, надо читать Псалтырь. И я помню, какое светлое чувство у меня было, когда я ее провожала. Вот абсолютно ни скорби, ни грусти, ничего, вот было такое тихое, спокойное, счастливое, радостное состояние. Я думаю, что Господь ее помиловал.

Отец Геннадий

— Для меня очень созвучно то, что вы говорите. А вы знаете, это, как говорится, наш опыт и наш опыт. У меня была такая история, когда кое-чем я занимался дома, и нож сорвался, и так вот прям очень так фалангу пальца разрезал. Лужа крови в этот момент, все это неприятно, больно. А в уме только фраза: Слава Богу. Я удивился: откуда это исходит: Слава Богу. И вдруг ты понимаешь, что боль стихает. Потом где-то, спустя какое-то время у отцов я прочитал, что: да, замечательно просить у Бога прощение: «Господи, помилуй.», но вот в момент самой великой трудности должна быть вот эта история про: слава Тебе, Боже, слава Богу. И я подумал: ох ты, вот это, вот это да. Как это работает, не знаю, оно само по себе. И еще спустя какое-то время, чтобы чуть-чуть понизить пафос этого рассказа о великих твоих духовных достижениях, анекдот. Мне его рассказали: «Маленький мальчик пришел в батюшке, который мастерил скворечник. Сел рядышком, смотрит на него. Батюшка умиляется: „Ой там, Петенька, хочешь тоже научиться мастерить скворечник?“. -: „Нет.“. -: „Да, интересно, а тогда зачем, почему ты пришел и смотришь?“. -: „Да я, батюшка, хочу услышать, когда вы попадете себе молотком по пальцу.“.». В этом моменте ты проявляешься так, как проявляться должно твое сердце, раскрываться твое сердце в этот момент этого кризиса. Ты в этом моменте тот самый настоящий, без всякой вуали. Потому, что момент совсем не до вуали. И я думаю, что реакция вашей бабушки на какую-то ситуацию, которая у другого человека вызывает неблаговидное слово, а у нее вызывает, даже может быть на инстинкте каком-то внутреннем, необъяснимом обращение именно к Богу, ну это говорит о ее жизни по-настоящему. Я улыбаюсь по поводу того, что она спасена Богом, улыбаюсь от радости, потому что это прекрасное свидетельство настоящего.

М. Борисова

— Но, для меня это еще и свидетельство того, что молитва не всегда зависит только от нашей интенции, от того, что мы хотим молиться.

Отец Геннадий

— Да.

М. Борисова

— От того, что мы, мы, мы, мы. А то, что называется: Господь внушил.

Отец Геннадий

— Это то, о чем опять же отцы говорят, когда рассуждают о просьбе нашей к Богу, чтобы Он сам в нас молился. Без этого движения тоже не будет. Потому, что все наше естество направить к Богу, ум, сердце к Богу, это требуется не только мое личное желание и хотение, но и Божия помощь, которая является вот в том, что Бог сам в нас молится, Сам нас направляет к Себе. Удивительно: «Сам молись во мне.».

М. Борисова

— ну вот надеюсь, что хоть кому-то из наших радиослушателей наш сегодняшний разговор поможет настроится на Великий пост. Может быть нам тоже (смеются).

Отец Геннадий

-Помогай нам всем Бог.

М. Борисова

— Спасибо огромное. Иеромонах Геннадий (Войтишко), руководитель сектора приходского просвещения Синодального отдела религиозного образования и катехизации был сегодня с нами в этот «Светлый вечер». С вами была Марина Борисова. До свидания. До новых встреч.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «5-е воскресенье Великого поста. Преподобная Мария Египетская». Протоиерей Максим Первозванский
• «Евангелие — основа семейной жизни». Священник Дмитрий и Ника Кузьмичевы
• «Соборное Послание Апостола Иуды». Протоиерей Александр Прокопчук

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов