«А.П. Чехов — пьеса «Дядя Ваня». Прот. Павел Карташев

У нас в студии был настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы Одинцовского района протоиерей Павел Карташев.

Разговор шел о произведениях Антона Павловича Чехова, в которых видны его размышления о замысле Бога о человеке, в частности о пьесе «Дядя Ваня».

Этой беседой мы продолжаем цикл из пяти программ, приуроченных ко дню рождения Антона Павловича Чехова и посвященных разным сторонам его жизни, личности и творчества.

Первая беседа с Екатериной Каликинской была посвящена А.П. Чехову как врачу и филантропу (эфир 19.01.2026)

Вторая беседа с протоиереем Павлом Карташевым была посвящена рассказам и повестям А.П. Чехова (эфир 20.01.2026)

Ведущая: Алла Митрофанова

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, дорогие друзья. Продолжаем мы цикл бесед, посвященных Антон Павловичу Чехову и бесед о его произведениях, и о нем самом, поскольку он, конечно же, неотделим от своих текстов, в связи с тем, что у него скоро будет день рождения. Мы вот такую традицию завели: ни рождения писателей отмечать на Радио ВЕРА. И Антон Павлович Чехов, по новому стилю 29 января его день рождения, по старому стилю 16 января. Ну то есть пожалуйста, такой интервал между этими двумя датами. И обращаемся мы к его произведениям, и вглядываемся в них, как это часто бывает на Радио ВЕРА, с христианских позиций. И Чехову многое есть что сказать. В нашей студии протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы. Отец Павел, снова вас приветствую. Огромное вам спасибо, что приходите и делитесь вашими переживаниями о Чехове и о его, и о его текстах. И ну для тех, кто может быть слышал наш вчерашний эфир, да, мы завершили разговор о его, рассказом «В овраге». А начать сегодняшний разговор тоже хотим рассказом «В овраге», поскольку, отец Павел, это ваша была идея. В этом произведении у Чехова в концентрированной форме, в концентрированном виде изложена.

Отец Павел

— Ответ.

А. Митрофанова

— Да. Изложен и ход его собственного поиска, и то открытие, которое делает он в ответ на проклятые вопросы русской литературы.

Отец Павел

— При чем, при чем это открытие давно открытого. Но, культура в том и состоит, чтобы человек, оказываясь в своей эпохе, будучи представителем своего поколения, на вечные вопросы предлагал ответ из своего времени, из своих обстоятельств, на том языке, который доступен, внятен современникам.

А. Митрофанова

— А что, собственно, в себя включают проклятые вопросы? Про что моя жизнь, в чем ее смысл, есть ли смысл у страдания?

Отец Павел

— да, один из самых важных вопросов. И все эти вопросы для человека, последовательно мыслящего, они приводят к вопросу: каков Бог, Он кто, Он любовь, Он все видит, Он все может, или чего-то Он не может и что-то Он оставляет на произвол человека.

А. Митрофанова

— А знаете еще какой вопрос, отец Павел, рождается в связи с этой знаменитой плеядой проклятых вопросов: Господи, а что я могу для Тебя сделать?

Отец Павел

— Это как один из, одно из проявлений себя. Это даже вопрос, знаете, он, в контексте отношений человека и Бога. Мы иногда говорим: «Покажи мне, кто твой друг, и я скажу тебе, кто ты.». Но, глубже и шире вопрос звучит по-другому. Потому, что самый большой и самый верный, и самый неизменный друг человека.

А. Митрофанова

— Господь.

Отец Павел

— Это его Создатель, это Господь, это его Господь. Поэтому можно сказать так: в какого бога ты веришь, я тебе все расскажу о тебе. И как ты строишь отношения с Ним, и будет предельно ясна твоя жизнь и даже предсказуемая, предсказуема твоя учесть в вечности.

А. Митрофанова

— Вот Чехов — человек, бесконечно трудившийся для Бога.

Отец Павел

— О, это, это человек, который, вы знаете.

А. Митрофанова

— Даже при том, что он не называл это такими высокими словами, и сам про себя мог говорить, что он агностик, пусть он говорит про себя все, что угодно.

Отец Павел

— У людей, которые последовательно вдумывались, вчитывались в творчество Чехова, можно сказать так: Чехов — это не просто человек, который затрагивал эти темы, Чехов — это человек, который после своей юмористической поры других тем не затрагивал. Они все были предельно серьезные, они все были о достоинстве человека, о смысле его жизни и о человеке перед Богом, перед вечностью.

А. Митрофанова

— И сам Чехов, напомню, строитель школ: 3 школы он построил в Мелихове в своем, библиотек.

Отец Павел

— Больниц.

А. Митрофанова

— Больниц. Практикующий врач, естественно, бесплатно принимающий бедных крестьян.

Отец Павел

— Благотворитель необыкновенный.

А. Митрофанова

— Филантроп, последовательный при чем. А кроме того, человек, умеющий и любящий труд на земле, занимавшийся собственным садом, занимавшийся лесом в Мелихове. При нем лес в Мелихове воспрял. То есть это.

Отец Павел

— Знаете, это, это звучит не преувеличенно, не пафосно. Получается, что труд чужих людей, абсолютно чужих: маленьких, невзрачных не было. Если, если он видел подлость, то он ее не смаковал, он о ней сокрушался.

А. Митрофанова

— Он о ней плакал.

Отец Павел

— Он о ней плакал. Он Бунину сказал перед, незадолго до кончины: «Против пятой заповеди я не грешен.». То есть несмотря на то, что папаша был тиран и вообще очень, очень тяжелый человек. Чехов с 16 лет везет на себе.

А. Митрофанова

— Всю семью.

Отец Павел

— Ответственность за семью. Материальную ответственность, в том числе, даже просто: «Соловья баснями не накормишь.». И вот он, понимаете, у Чехова это постоянно поиски ответа: что происходит, какой смысл в жестокости, в этой несправедливости, в грязной жизни, в этом невнимании друг ко другу. Откуда, почему люди так невнимательны друг ко другу? Потому, что они невнимательны к самому главному источнику внимания. К тому, который свыше. И вот он в уста преступника, фальшивомонетчика, старшего сына этого богатого дома.

А. Митрофанова

— Это в «Овраге».

Отец Павел

— В повести «В овраге», он вкладывает, там у хозяина, хозяин овдовел, ему, как всем им, богатым находят красивых невест, он, ему находят невесту, которую старший сын называет уже по традиции матушка, мамаша. И вот мамаша сокрушается, она, она набожная, у нее всегда лампадки горят. И она думает о том, что: неправильно мы живем, нечисто. «Людей мы совершенно, — говорит она старшему сыну, — постоянно обижаем, и боже мой, как обижаем!» Лошадь ли меняем, покупаем ли что, работника ли нанимаем — на всем обман, обман и обман. Постное масло в лавке горькое, тухлое, у людей деготь лучше. Да нешто, скажи на милость, нельзя хорошим маслом торговать? — Кто к чему приставлен, мамаша, — это лейтмотив и отца, и его, то есть, мол, ну такое предопределение, такая уж карма: кто к чему представлен. — Да ведь умирать надо? — возражает она, — Ой-ой, право, поговорил бы ты с отцом!.. — А вы бы сами поговорили. — ну! Я ему свое, а он мне, как ты, в одно слово: кто к чему приставлен. На том свете так тебе и станут разбирать, кто к чему приставлен. У бога суд праведный.

— Конечно, никто не станет разбирать, — сказал Анисим и вздохнул — Бога то ведь, всё равно, нет, мамаша. Чего уж там разбирать! Варвара посмотрела на него с удивлением, и засмеялась, и всплеснула руками. Оттого, что она так искренно удивилась его словам и смотрела на него как на чудака, он смутился. (как бы оправдываясь) Бог, может, и есть, а только веры нет, — сказал он. — Когда меня венчали, мне было не по себе. Как вот возьмешь из-под курицы яйцо, а в нем цыпленок пищит, так во мне совесть вдруг запищала, и, пока меня венчали, я всё думал: есть бог! А как вышел из церкви — и ничего. Да и откуда мне знать, есть бог или нет? Нас с малолетства не тому учили, и младенец еще мать сосет, а его только одному и учат: кто к чему приставлен. (это их среда. Да, вот действительно, их так учат). Папаша ведь тоже в бога не верует. Вы как-то сказывали, что у Гунторева баранов угнали... Я нашел (это такой мужик), а шкурки-то у папаши... (Вот тебе и пожалуйста краденное скупают). Теперь так говорят, будто конец света пришел оттого, что народ ослабел, родителей не почитают и прочее. Это, — говорит Анисим, преступник, которого у нас скоро на каторгу отправят, — пустяки. Я так, мамаша, понимаю, что всё горе оттого, что совести мало в людях. Я вижу насквозь, мамаша, и понимаю. Ежели у человека рубаха краденая, я вижу. Человек сидит в трактире, и вам так, кажется, будто он чай пьет и больше ничего, а я, чай-то чаем, вижу еще, что в нем совести нет. Так целый день ходишь — и ни одного человека с совестью. И вся причина, потому что не знают, есть Бог или нет... Ну-с, мамаша, прощайте.«. Так это же вся доникейская и посленикейская литература. То есть, о неведении и забвении. Источник, согласно Максиму Исповеднику и Мефодию Патарскому Олимпийскому: причина всех бед, всех грехов — из забвения и неведения. Вот. Если глубоко это понять. То есть человек разорвал эту пуповину, эту кровную связь, остался на самого себя. Сам доволен и всего достоин. И как хищник в стае, в лесу. И поэтому, и он нащупывает это, самое главное. А дальше в повести «Овраг» случается эта непередаваемая трагедия, как вот это красивое животное Аксинья, которая, у которой на уме только нажива, только деньги, это бес в юбке, это уже не человек, это что-то осатаневшее какое-то существо, которое на глазах у матери ошпаривает кипятком сына, младенца, младенчика невинного. Тот умирает в больнице. Мать с трупиком идет, возвращается к себе в деревню, и встречаются ей двое на возу. И по голосу можно было узнать, кто старик, а кто. Липа им: «Бог в помощь.». А у нее на руках мертвенький ее сыночек. Старик: «Здравствуй! — Ваша собачка не порвет? — Ничего, не тронет. — Я в больнице была, — сказала Липа, помолчав. — Сыночек у меня там помер. Вот домой несу.». И оторопевшие люди, им неприятно это. Вот. Они, потом они, они все-таки как-то находят в себе силы, особенно старик, к ней подойти, предлагают ее довести до той развилки, где ее село. И она у них спрашивает, очень важный вопрос задает, ну это Чехов, это изумительный художник Чехов: «Вы святые? — спросила Липа у старика. — Нет. Мы из Фирсанова. — Ты давеча взглянул на меня, — говорит Липа, — а сердце мое помягчило. И парень тихий. Я и подумала: это, должно, святые. — Тебе далече ли?

— В Уклеево.». Ну они ее подвозят. И она задает вопрос, который вот этот самый, который ее распирает: «Мой сыночек весь день мучился, — сказала Липа. — Глядит своими глазочками и молчит, и хочет сказать, и не может. Господи батюшка, царица небесная! Я с горя так всё и падала на пол. Стою и упаду возле кровати. И скажи мне, дедушка, зачем маленькому перед смертью мучиться?». Достоевский, Иван Карамазов. -: «Когда мучается большой человек, мужик или женщина, то грехи прощаются, а зачем маленькому, когда у него нет грехов? Зачем?». И старик сразу выпаливает, и когда комментируют это место, то вопрос то этот пропускают, а честно сказать, какой был, какой спонтанный был ответ: «А кто ж его знает! — ответил старик. Проехали с полчаса молча.». Очень важный момент. Значит эти полчаса в старике идет работа.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

А. Митрофанова

— Протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы проводит с нами этот «Светлый вечер». Продолжаем разговор об Антоне Павловиче Чехове в связи с тем, что у него скоро день рождения. Отец Павел, продолжайте пожалуйста исследование «В овраге».

Отец Павел

— «Проехали с полчаса молча. — Значит старик думает, он, он собирается с ответом, — Всего знать нельзя, зачем да как, — сказал старик. — Птице положено не четыре крыла, а два, потому что и на двух лететь способно; так и человеку положено знать не всё, а только половину или четверть. Сколько надо ему знать, чтоб прожить, столько и знает.

— Мне, дедушка, идти пешком легче. А теперь сердце трясется.

— Ничего. Сиди.

Старик зевнул и перекрестил рот. — Ничего... — повторил он. — Твое горе с полгоря. Жизнь долгая — будет еще и хорошего, и дурного, всего будет. „Велика матушка Россия!“ —сказал он и поглядел в обе стороны. ». Казалось бы, логики нет. С одной стороны, начинает так отвечать в способности человека постичь и получить ответы, и вдруг про Россию. Ну Россия то здесь при чем? В контексте становится ясно. -: «Я во всей России был и всё в ней видел, и ты моему слову верь, милая. Будет и хорошее, будет и дурное. Я ходоком в Сибирь ходил, и на Амуре был, и на Алтае, и в Сибирь переселился, землю там пахал, соскучился потом по матушке России и назад вернулся в родную деревню. Назад в Россию пешком шли; и помню, плывем мы на пароме, а я худой-худой, рваный весь, босой, озяб, сосу корку, а проезжий господин тут какой-то на пароме, — если помер, то царство ему небесное, — глядит на меня жалостно, слезы текут. „Эх, говорит, хлеб твой черный, дни твои черные...“ А домой приехал, как говорится, ни кола, ни двора; баба была, да в Сибири осталась, закопали. Так, в батраках живу. А что ж? Скажу тебе: потом было и дурное, было и хорошее. Вот и помирать не хочется, милая, еще бы годочков двадцать пожил; значит, хорошего было больше. А велика матушка Россия! — сказал он и опять посмотрел в стороны и оглянулся.». То есть это источник. «Всю тебя, земля родная, В рабском виде Царь небесный. Исходил, благословляя.» — Тютчев. Это источник того прикосновения к промыслу, к заботе Божий, которая все постепенно может расставить на свои места. И человек, прикасаясь к этому, как Иов: «Я слышал о Тебе слухом уха. Теперь же глаза мои видят Тебя, и я умолкаю в пепеле, в страхе и пепеле.». то есть Иову открывается большее, чем его тяжелейшее состояние прокаженного, брошенного всеми, который не теряет то зерно, что было заронено в душу Липы и ее матери, когда они уже, среди настигшего их горя, видят, что кто-то смотрит и кто-то заботится. И эта правда, изначально существующая в мире, сливается с их душами, и они, умиротворенные, прижавшиеся друг к другу засыпают. Опыт жизни в целом оказывается больше даже самых страшных страданий. И вот проходит какие-то, какое-то время и возмездие настигает и вот этого Цыбукина, который выброшен из дома невесткой Аксиньей. Он скитается по людям, просит милостыню, когда-то презрительно говоривший мужикам, просившим милостыню: «Бог дастъ.», теперь сам с протянутой рукой, но мужиков по-прежнему не любит. И вот Липа после разгрузки вагонов с матерью возвращается с поденки, идет впереди всей толпы этих баб в кирпичной пыли и заливисто поет песню, такую благодарную и глубокую. Под небом поет, все время к небу обращая свой взгляд. И встречается им на дороге Григорий Петрович, вот этот мироед, этот тиран, этот страшный человек, который дара речи лишился. «Здравствуйте, Григорий Петрович! — приветствуют они его в конце этой повести. — И мать тоже поклонилась. Старик остановился и, ничего не говоря, смотрел на обеих; губы у него дрожали и глаза были полны слез. Липа достала из узелка у матери кусок пирога с кашей и подала ему. Он взял и стал есть.

Солнце уже совсем зашло; блеск его погас и вверху на дороге. Становилось темно и прохладно. Липа и Прасковья пошли дальше и долго потом крестились.». Вот жуткая трагедия в середине рассказа и ответ неумелый случайного встречного о том, что жизнь полна всего. Но, жизнь присутствие Божие, оно врачует, если человек не теряет самого главного в своей душе — если он не теряет понимание того, что на все вопросы он со временем ответы получит.

А. Митрофанова

— Ну или не на все. Но, в любом случае.

Отец Павел

— На те самые главные.

А. Митрофанова

— Бывает, бывает, ведь, бывает ведь, что.

Отец Павел

— На те, которые нужные.

А. Митрофанова

— Да, что, знаете, как, достаточно окажется не ответов, а ощущения того, что Господь рядом.

Отец Павел

— Мне достаточно видеть Тебя, чувствовать Твое присутствие, чувствовать, понимать, что совершившееся совершилось пред тобой. И вот это понимание, это чувство глубокого понимания того, что даже самое большое горе, оно было Богом принято, и эти слезы, как в: «И отрет Господь всякую слезу.».

А. Митрофанова

— Всякую слезу. Вот сейчас тоже сижу, об этом думаю. И опять же в связи с Иваном Карамазовым, понимаете. Ведь его проклятые вопросы, они же ведь связаны с тем, что он ответственность за происходящее в мире возлагает на Господа Бога.

Отец Павел

— На Господа Бога и пытается, совершенно неправильно, с молчащим сердцем, умом ответить на вопрос, на который ум не отвечает, а отвечает только сердце. А сердце, оно отвечает потому, что в нем уже Бог есть, благодать Божия есть.

А. Митрофанова

— А у него, проснется у него там сердце, проснется. Там есть пронзительный эпизод, когда Иван Карамазов фактически становится.

Отец Павел

— Мы берем тот, мы берем тот эпизод, который, который в принципе ставит нас перед, перед этой ситуацией: Это правильно так вот отвечать на эти вопросы или неправильно?

А. Митрофанова

— Вот в том-то все и дело, что у Ивана Карамазова в сознании, действительно в силу молчащего на тот момент сердца происходит грандиозная подмена, когда за преступления, совершаемые людьми в этом мире, ответственность он возлагает на Господа Бога. На Бога, который Себя на распятие отдал за.

Отец Павел

— А Алеша ему отвечает, что только Он может, только он может все это соединить и на все это ответить, потому что Он совершил свой, свою жертву.

А. Митрофанова

— А знаете, даже как Татьяна Касаткина блестяще замечает: Он не просто, то есть Он не просто себя приносит в жертву, Христос, Он позволяет другим Себя в жертву принести. Это еще сильнее, это еще невозможнее.

Отец Павел

— Это, это еще невозможнее.

А. Митрофанова

— Да. И это величайшее, конечно, смирение — позволить другим принести Себя, когда они захотят и как они захотят это сделать. То есть полностью отдать Себя, отдать Себя вот этим людям. И вот такому Богу Иван Карамазов начинает предъявлять претензии за несовершенство этого мира.

Отец Павел

— Вот понимаете, одно дело, когда мы начинаем рассуждать, вот как в «Трех сестрах», если мы сейчас коснемся драматургии, когда мы от головы рассуждаем о том, что вот есть такой-то ответ на смысл жизни и устройство миропорядка, а есть другой ответ, разные философии. Вот в «Трех сестрах», во втором действии разговаривают Вершинин, Тузенбах, присутствует при этом Маша, там как бы выделяется Чеховым, он всю жизнь это ищет, он слышит эти разговоры своих современников: просвещенных, образованных людей, и сопоставлением уже отвечает, что: есть головное решение, а есть органическое, внутреннее. Вот 3 философии: вера в научно-технический прогресс, что тогда просто вот так поднимала голову и расправляла плечи в те времена, когда человек писал «Три сестры», в будущее, это Вершинин представляет эту в «Трех сестрах»; вера в настоящее, в отсутствие иного смысла, жить чтобы жить, это вот «Палата № 6» нам встречается, это Рагин Андрей Ефимович, в отсутствие иного смысла, кроме содержания процесса. В «Трех сестрах» это Тузенбах. Кстати, у Чехова эти мотивы, эти темы, они встречаются и в драматургии, и в прозе они постоянно; и третья философия- но, она и не философия, это вера в Бога. Маша. Вот Вершинин: «Вот давайте помечтаем, какая жизнь будет через 200 — 300 лет.». Тузенбах: «Ну давайте помечтаем. Вот все будут летать там на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его. Но, жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет будет тоже самое.». А Вершинин, подумав? «Мне кажется, что все на земле должно измениться мало-помалу, и уже меняется на наших глазах.». То есть так или иначе, так или иначе, но все в плоскости рациональной. А Маша тихо смеется. «Что вы, Маша, — спрашивает Тузенбах, — сегодня весь день смеетесь с утра?». ну и разговор этот продолжается. И Маша заключает его. Она говорит: «Не то, что через 200 или 300, но и через миллион лет жизнь останется такой же, как и была, — продолжает Тузенбах, — она не меняется, остается постоянной, следует своим собственным законам, до которых вам нет дела, или по крайней мере о которых вы никогда не узнаете.». Совсем другая постановка вопроса. Он мирится с этим незнанием. Ему не нужно это знание. Ему прекрасно, комфортно, хорошо в том процессе, который он переживает. Он здоров, подслеповат и немножко парализован душой, но тело работает исправно. «Перелетные птицы, журавли, например, летят и летят, и какие бы мысли, высокие или малые, ни бродили в их головах, все же будут лететь и не знать зачем и куда. Они летят и будут лететь, какие бы философы не завелись среди них. И пускай философствуют, как хотят, лишь бы летели.». Маша: «Все-таки смысл?». Тузенбах: «Смысл... Вот снег идет. Какой смысл?». Пауза. И тут ключевые слова. Маша: «Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава.». Постановка вопроса совсем иная. То есть я же, я хочу жить целостной жизнью. То есть не просто ее органически пропускать через себя. Я хочу знать, я хочу согласиться с этим, я хочу отозваться на это. Я хочу, чтобы от этого знания и от этого приятия смысла жизни мое сердце исполнилось радостью. Вот это уже близко к пониманию полноценной жизни.

А. Митрофанова

— К сожалению, Маше это не поможет.

Отец Павел

— Это другой вопрос. Но, знаете.

А. Митрофанова

— Но, вопросы она задает хорошие.

Отец Павел

— А почему не поможет? Ведь Чехов очень правдив. Он говорит: А вы знаете, как мы будем вообще судить о прожитой жизни: по нашим взлетам или по нашим падениям, по нашей серости или по нашим озарениям. А может быть Маша, сейчас сказав вот это, это будет та самая луковичка, брошенная в сердцах с воза, которая перевесит многие добрые дела на суде у Бога.

А. Митрофанова

— Аминь. Сейчас прервемся на пару минут. Протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы в нашей студии. В связи с тем, что 29 января у Антона Павловича Чехова будет день рождения, мы целый цикл бесед решили посвятить ему и его произведениям: грандиозным, гениальным, таким любимым, таким прожигающим, я бы сказала, да. Как слезы бывают прожигающими, так и, так и его тексты. Ну и во второй части разговора сегодня, отец Павел, давайте-ка «Дяде Ване» обратимся.

Отец Павел

— Давайте. С удовольствием, да.

А. Митрофанова

— Через пару минут вернемся.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, напоминаю, в нашей студии протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы. Продолжаем цикл бесед об Антоне Павловиче Чехове. И переходим к его пьесе «Дядя Ваня», которую, между прочим, отец Павел, вы выбрали сами, несколько меня удивив. Потому, что ну как, обычно там ну что на слуху, «Вишневый сад», «Чайка», там может быть «Три сестры». А вы сказали: «Хочу поговорить про „Дядю Ваню“.».

Отец Павел

— Ну да, как-то уже.

А. Митрофанова

— Дорог вам этот текст.

Отец Павел

— Дорог, дорог.

А. Митрофанова

— Чем?

Отец Павел

— Ну вы знаете как, во-первых, во-первых, ну всем, от самого, от самого начала до самого конца. В нем, кажется, что он, знаете, он как-то выпадает из всех зрелых драматических произведений Чехова тем, что никого не убили на дуэли и потерянный Фирс не умер на сцене.

А. Митрофанова

— И люди в диалоге друг с другом.

Отец Павел

— Да, и люди в диалоге друг с другом.

А. Митрофанова

— А не только с самими собой, как в других, как во многих местах в других пьесах.

Отец Павел

— И изумительно тонко, не декларативно, но внятно открывается смысл происходящего. Вот здесь мы ответ на: а какой смысл во всем, мы ответ получаем. Вот может быть Чехов в одном из монологов одного из героев пьесы «Дядя Ваня» доктора Астрова сознательно заострил в развитии мысль, которую когда-то Достоевский высказал в романе «Подросток»: «Нынче безлесят Россию, — это из «Подростка», — истощают в ней почву, обращают в степь и приготовляют ее для калмыков (ну условно говоря). Явись человек с надеждой и посади дерево — все засмеются: «Разве ты до него доживешь? — очень важная постановка вопроса, то, что мы сейчас делаем: нет, нет, нет, я хочу сегодня, нет, нет, нет, я хочу сейчас, я хочу вложить и тут же получить. Я хочу быстрого результата. — Разве ты до него доживешь? С другой стороны, желающие добра толкуют о том, что будет через тысячу лет, — мы только что говорили в „Трех сестрах“, вот такие, такие подходы, — Скрепляющая идея совсем пропала. Все точно на постоялом дворе и завтра собираются вон из России; все живут только бы с них достало...». После нас хоть потоп. То есть вот это вот потребительское отношение. «Скрепляющей идеи нет», Чехов над этим, можно сказать, и трудится. Он ее пытается выявить. Он над этим буквально бьется. Он как-то ее нащупывает. И сколькие персонажи его в родной стране, как на постоялом дворе: труда не знают, только и ноют, только и скулят: работать надо, работать надо. Ведь, когда это.

А. Митрофанова

— Пьеса «Дядя Ваня» — как раз пьеса, где работают люди.

Отец Павел

— Работают, работают. Но, и там об этом, и там об этом.

А. Митрофанова

— И там тоже, да.

Отец Павел

— А некоторые байбаки, которые совершенно непонятно, для чего они вообще трудятся и требуют, профессор Серебряков, себе чаю в 3 часа ночи, поднимая всех людей и так далее, то есть человек, который ничего, кроме себя не видит. И его труд — ну вот это тот самый случай, когда говорят: Отдохнул бы ты, да, на пенсии, от тебя просто.

А. Митрофанова

— Давайте напомним, кто у нас в пьесе «Дядя Ваня» вообще фигурирует, и в нескольких словах, про что она. Вот смотрите, действующие лица, я прям Чеховский текст зачитываю: Серебряков Александр Владимирович, отставной профессор. Это тот персонаж. Который нервы на кулак будет наматывать примерно всем членам семьи.

Отец Павел

— Да, да.

А. Митрофанова

— Елена Андреевна, его жена.

Отец Павел

— А почему? А потому, что вот так жизнь прожил себе в удовольствие и привык, и иначе не, он же фигура.

А. Митрофанова

— Он фигура, ну как он себе представляет, что он фигура и что.

Отец Павел

— На самом деле пустота. «Пишет об искусстве, ничего не понимая в искусстве.» — как сказал.

А. Митрофанова

— Да, да, да, как скажет, собственно, его племянник, получается. Хотя нет, он ему, как он ему, он ему не племянник. Он, дядя Ваня.

Отец Павел

— Сын, сын Войницкой, которая вдова.

А. Митрофанова

— Так, нет, отец Павел, сейчас мы всех запутаем. Дядя Ваня — это брат покойной жены Александра Владимировича Серебрякова.

Отец Павел

— Совершенно верно, да. Ну я по-другому заходил.

А. Митрофанова

— Да, я поняла (смеется), как вы, я поняла, что мы тогда совсем сломаем ноги. Значит Елена Андреевна, его вторая жена, Серебрякова. Ей 27 лет. Она молодая.

Отец Павел

— Молодая и красивая.

А. Митрофанова

— Он пожилой, да. Там непонятно, сколько ему лет, но у него там ревматизм, что-то артрит, артроз, все на свете. И вот он такой, по ощущению, по самоощущению биологическая рухлядь, простите за выражение. И то, что он выжимает все соки из окружающих людей, это его совершенно не красит. Значит, дальше там есть еще девочка Соня, дочь, собственно, Александра Владимировича Серебрякова от первого брака, дочь профессора. Ну как, она не девочка, она, наверное, не сильно младше второй его жены. Ну и, собственно говоря, упомянутый вами уже доктор Астров и сам дядя Ваня.

Отец Павел

— Сам дядя Ваня.

А. Митрофанова

— То есть вот номер один.

Отец Павел

— Он дядя для Сони.

А. Митрофанова

— Дядя для Сони. Номер 1 в списке действующих лиц у Чехова профессор, потом его вторая жена, потом дочь.

Отец Павел

— Да, потом Соня.

А. Митрофанова

— Потом там кто-то еще. И только потом дядя Ваня, который вообще-то заглавный герой этой пьесы. И возникает вопрос: а почему? Вот как так? То есть.

Отец Павел

— В этом тоже смысл, конечно, есть.

А. Митрофанова

— Вот давайте попробуем поговорить про что эта пьеса. Я тоже ее очень люблю и считаю бесконечно важным и размышления доктора Астрова, который, как Чехов, между прочим, сам тоже занимается лесом, и вообще-то это его хобби. То есть у него есть профессия и достойнейший труд, и он как врач там впахивается, и себя корит, что он там что-то практику подзабросил в какой-то момент, но хочет вернуться на прежние рельсы и к прежним темпам. А помимо этого, у него есть еще хобби. Он леса сажает. Он, там лесничество полузаброшенное, а он его возрождает к жизни. И это же, это запредельно круто вообще-то. Мы привыкли там: вот Астров там.

Отец Павел

— Это очень благородно и бескорыстно. А это уже такие вещи, когда, когда ты видишь бескорыстно благородный труд. То для тебя это прежде всего человек. Как же ты вот вкладываешь вот самый главный капитал — время, внимание, усилие ты вкладываешь в то, чего твои глаза не увидят, но все мы знаем, что это безусловное добро.

А. Митрофанова

— И как чудесно на вопрос Астрова: скажут ли мне там через 100, через 200 лет спасибо, поблагодарят ли меня, будут ли меня помнить.

Отец Павел

— Он это говорит, он это говорит в связи со своей основной профессией, своей врачебной практикой. Он приезжает к Великому посту, сыпной тиф. Приехал в Малицкое на эпидемию, грязь, вонь, дым, телята, ну в общем все, весь перечень. Который Чехов обычно видит, потому что много ездит.

А. Митрофанова

— Как врач.

Отец Павел

— Как врач. Поросята тут же. Возился целый день, не присел, маковой росинки во рту не было, а приехал домой, не дают отдохнуть — привезли с железной дороги стрелочника ; положил я его на стол, чтобы ему операцию делать, а он возьми и у меня под хлороформом скончался, умер. А у меня на совести, как будто я его убил, — и у него, ну это переживает любой, любой доктор, любой врач, — Сел я, закрыл глаза — вот этак, и думаю: те, которые будут жить через сто — двести лет после нас и для которых мы теперь пробиваем дорогу (сознание того, что мы творим этот путь), помянут ли нас добрым словом? Нянька, ведь не помянут!«. Марина очень просто, простая, искренняя, чистая душа.

А. Митрофанова

— Та самая нянька, да, пожилая женщина, которая вырастила всех в этом доме.

Отец Павел

— Пожилая женщина. Всех вырастила, о всех заботится: как вот они, как же вот можно его отправить без чая, то есть: «Люди не помянут, зато Бог помянет.». И Астров: «Вот спасибо. Хорошо ты сказала.». То есть он, он способен, он способен не пропустить эти слова мимо ушей: люди не помянут, ну вот же есть Тот. кто все видит. Это ответ, у Чехова постоянно лейтмотивом, в «Овраге» ли, в «Палате № 6», «Студент», «Кошмар», «Гуси», «Убийство», «Святой ночью» — над нами Бог, Он видит. он видит наши, наши скорби, наши страдания. И это и очень важно. С этого пьеса. Чехов новатор, он ее назвал сценой из деревенской жизни.

А. Митрофанова

— Из деревенской жизни, да.

Отец Павел

— Это ни трагедия, ни комедия, ни драма, это сцены из деревенской жизни. И дальше эта деревенская жизнь со всеми ее склоками, разборками, со всеми ее тяготами, и вот через все это проходит вся эта история. Вот сам труд, вот этот самый труд, который описан в начале, он не спасает от уныния и ощущения безнадежности. Если он, а мы вспоминаем письма Чехова о высших целях, о том, что: «Если их нет, если, если мы будем считать, что они не важны для человека, или они важны, высшие цели, точно также, как корове они необходимы, то человеку остается есть, пить, спать, а когда это надоест, разбежаться и хватить лбом об угол сундука.». Мы вспоминаем это письмо Суворину, да. Он говорит: «Если наш труд не одухотворен сознанием высшей цели, он не спасителен. Он сразу отзовется чувством безнадежности и уныния, потому что мы, ну что ж , мы не машины какие-то слепые и бездушные, мы трудимся, трудимся, Сизифов камень, экзистенциалисты, то есть наливаем из пустого в порожний. В какую-то бездонную пропасть. И об этом прямо заявлено в самом начале пьесы, то есть когда рассуждают о работе: «Сел я, закрыл глаза.». А няня отвечает: «Люди не помянут, зато Бог помянет.». Вот этой мыслью пьеса открывается и ею же, по сути, этой же самой мыслью, в кольцо взято содержание всех этих деревенских сцен, этой же мыслью пьеса завершается. Всей безнадежной рутине жизни можно единственно противопоставить, что? Две вещи, очень важные для человека, очень красящие его: терпение и веру. «Терпением вашим...

А. Митрофанова

— Спасайте души ваши.». Знаете, отец Павел, какой вопрос неизбежно возникает при чтении «Дяди Вани», и мне кажется, что этот вопрос актуальный для многих из нас: где граница между христианским терпением и, знаете, вот этим самоутешением, что: ну вот Господь терпел и нам велел, и поэтому я, будучи недоволен своею жизнью, все равно ничего в ней менять не буду.

Отец Павел

— Только ты не запей.

А. Митрофанова

— Где граница между подлинным христианским смирением и принятием с миром того, что в твоей жизни происходит.

Отец Павел

— И ленью.

А. Митрофанова

— И банальной ленью: пойти, оторвать себя от дивана и хотя бы вот.

Отец Павел

— Да нет, ну это, так это ж, просто для этого есть другое слово, за которым стоит другое понятие. Поэтому, ну человеку совестливому, граница, она обозначается совестью.

А. Митрофанова

— Хорошо, я по-другому сформулирую вопрос. Где граница между христианской жертвенностью и состоянием жертвы, когда человек начинает в других видеть причины собственных неурядиц? Ведь в пьесе «Дядя Ваня» наш с вами заглавный герой дядя Ваня в какой-то, то есть он честно трудится всю свою жизнь. И далеко не все герои чеховских пьес вообще имеют навык труда. Они чаще говорят про то, что необходимо трудиться. Дядя Ваня как раз навык труда имеет.

Отец Павел

— Они неспособны. Вот понимаете, они даже не то, что навыка труда не имеют, они, они не в том состоянии внутреннем, душевном. Они парализованы, они слепы.

А. Митрофанова

— Так вот, дядя Ваня то всю жизнь трудится. Вместе с Соней, со своей племянницей трудится в имении. Доходы от которого он регулярно отправляет профессору Серебрякову, и тот на эти доходы живет целый год, другой год, третий год. Дядя Ваня и Соня себя во всем ограничивают, лишь бы вот ему, светилу что-то туда отправить.

Отец Павел

— Ну дядя Ваня в этом случае, он, его жертвенность перестает быть для него полезной и спасительной, как только он себя этой бесполезной жертвой осознал, он себя пожалел.

А. Митрофанова

— Вот, понимаете, вот, отец Павел, на что Чехов здесь обращает внимание. И какую пищу богатейшую дает ведь для ума. Как только ты начинаешь.

Отец Павел

— да, да, как ты воспринимаешь свою жизнь, какой ты смысл придаешь тому, что ты делаешь. И тут опять мы возвращаемся к этим высшим целям. Если ты понимаешь, что ты, ты трудишься для того, чтобы вокруг жизнь менялась, преображалась, чтобы она плодоносила, и друг лукавый тебе сбрасывает мысль: а вот этот паразит тебя не отблагодарит, с этого начинается: нас поблагодарят? Нет, нас не поблагодарят, но нас поблагодарят высшим благодарением. Это как вопрос: вы где хотите зарплату получать: здесь или там? Человек говорит: Там. Молодец. Нет. нет, нет, мне ничего не надо, там, тамошнего не существует. Я здесь хочу все получить.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, напоминаю, в нашей студии протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы. Говорим мы сейчас про пьесу Антона Павловича Чехова «Дядя Ваня». Если позволите, отец Павел, предложу тогда вот такой краткий, промежуточный итог размышлениям нашим: где граница между жертвенностью христианской и состоянием жертвы. Если человек делится от внутренней наполненности, от щедрот своих и получает радость от того, что поделился с ближними, с дальними, для такого человека дальних не бывает, для него все ближние, да, это вот, наверное, та самая христианская жертвенность.

Отец Павел

— Ну а если человек включает счетчик, говорит: если вот столько-то, то будет столько-то, та-та-та-та.

А. Митрофанова

— Да. Когда он ждет плюшки и расстраивается, что ему не сказали спасибо.

Отец Павел

— То никакая это не жертва. Ты жертва самого себя. Ты сам от себя несчастен.

А. Митрофанова

— Тогда это позиция жертвы.

Отец Павел

— Конечно. И ты, понимаете, в чем дело, жертвой мы тогда в правильном смысле можем назвать такого человека, который себя жертвой не видит, который понимает, что на самом деле он, через него или с его участием, это в лучшем случае, совершается дело нужное, полезное. Но, а на сколько привлекательны люди, которые трудясь и терпя, и веря, не считают, что они делают что-то великое.

А. Митрофанова

— О да!

Отец Павел

— И что они просто, ты смотришь на этих людей и говоришь: Это, наверное, самые красивые люди на земле. Это люди действительно какие-то вот отдающие, прозрачные. Ну а потом смысл человеческой жизни: друг друга тяготы носить, и так исполнится закон Христов. Как только ты заскучал, замер, оценил свою усталость, и так далее, и тому подобное, то есть сосредоточился на себе, тебе становится бесконечно тяжело. Хочешь найти выход из этой тяжести, ну по мере сил, понемножку раскручивай в обратную сторону, начинай замечать других, что им нужнее, что к ним надо сейчас прийти, что даже если твои ноги не ходят, то как-то иначе поучаствовать в этой жизни. В конце концов пожалей их от души перед Богом. Ну даже если не перед Богом, просто пожалей их от души. И тогда центр тяжести перемещается с тебя на других людей. Ты начинаешь отдавать.

А. Митрофанова

— Как у Ивана в «Жизни Ивана Ильича», в «Смерти Ивана Ильича» у Льва Николаевича Толстого.

Отец Павел

— Да, совершенно верно. Тогда наступил перелом, когда он о себе забыл.

А. Митрофанова

— Когда он впервые в жизни фокус внимания действительно с себя, любимого, сместил на своих близких, и в этот момент понял, что перестал бояться смерти, потому что смерти нет.

Отец Павел

— А потому, что смерти нет. Вот. И вот, и завершается, завершается там то чем. Вроде бы весь тот же труд и весь тот же труд, и все это, вся эта рутина, и вся эта повседневность, которая уже дядей Ваней переживается с большой тяготой: "«Второго февраля масла постного двадцать фунтов... Шестнадцатого февраля опять масла постного двадцать фунтов... Гречневой крупы...». Слышаться бубенчики. Марина. Уехал. Соня (возвращается, ставит свечу на стол). Уехал... Войницкий (сосчитал на счетах и записывает). Итого... пятнадцать... двадцать пять... Соня садится и пишет. Марина: «Ох, грехи наши...». Телегин входит на цыпочках, садится у двери и тихо настраивает гитару. Войницкий ( вот это вот, вот меня это всегда начинает, с этого момента очень, очень волновать) Войницкий Соне, проведя рукой по ее волосам (то есть вот понимаете, вот с кем в жизни такого, — хочется сказать, — не бывало. Какое-то такое, знаете вот вдруг разрыв в течении монотонном минут, часов и дней): «Дитя мое, как мне тяжело! О, если б ты знала, как мне тяжело!». Соня: «Что же делать, надо жить.». И продолжение: не жить чтобы жить, и чтобы вращаться в этом кругу, пока не сточишься окончательно, и не утилизируешься, а: «Мы, дядя Ваня, будем жить.- То есть знаете, как будто вот заря встает, как будто вот тон повышается, как будто расширяется вселенная, — Проживем длинный-длинный ряд дней, долгих вечеров; будем терпеливо сносить испытания, какие пошлет нам судьба; будем трудиться для других и теперь, и в старости, не зная покоя, а когда наступит наш час, мы покорно умрем и там за гробом мы скажем, что мы страдали, что мы плакали, что нам было горько, и бог сжалится над нами, и мы с тобою, дядя, милый дядя, увидим жизнь светлую, прекрасную, изящную, мы обрадуемся и на теперешние наши несчастья оглянемся с умилением, с улыбкой — и отдохнем. Я верую, дядя, я верую горячо, страстно... — Она становится перед ним на колени, голову кладет на его руки, — Мы отдохнем! Мы отдохнем! Мы услышим ангелов, мы увидим все небо в алмазах, мы увидим, как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии, которое наполнит собою весь мир, и наша жизнь станет тихою, нежною, сладкою, как ласка. Я верую, верую... Бедный, бедный дядя Ваня, ты плачешь... (Сквозь слезы.) Ты не знал в своей жизни радостей, но погоди, дядя Ваня, погоди... Мы отдохнем...».«. вот это «мы отдохнем, мы отдохнем», она это видит, и ей веришь. И она уже сердцем и умом пребывает в этой счастливой, ласковой, светлой жизни, исполненной милосердия и всепрощения.

А. Митрофанова

— И снова, знаете, отец Павел, вспоминаю слова Федора Михайловича Достоевского, вложенные в уста старца Зосимы: «Жизнь есть Рай. И если бы мы захотели знать, то уже завтра все бы жили в Раю.». И это касается и дяди Вани, он же Войницкий, и Сони, и Серебрякова, и их всех.

Отец Павел

— И сони, и зрителей, и читателей.

А. Митрофанова

— И зрителей, да.

Отец Павел

— И когда это звучит со сцены или когда это звучит моим голосом для меня самого. Или, когда я это глазами читаю, я уже прикасаюсь к этой жизни.

А. Митрофанова

— Вы знаете, я к тому, что ведь Соня ждет неба в алмазах для того, чтобы вот наконец-то вот, и мы отдохнем, и мы увидим другую, лучшую жизнь.

Отец Павел

— А мне, кажется, она это не просто ждет, она описывает, она описывает то, что видит сердцем. Это не какое-то умственное построение, которое вот.

А. Митрофанова

— Согласна, согласна с вами абсолютно. Но, это не отменяет вопроса к самому дяде Ване: все ли ты сделал сейчас для того, чтобы твоя жизнь была раем? Вот ты, ты, допустим.

Отец Павел

— А ты, а ты любишь Соню. А Соня любит небо в алмазах. И вот Соня тебе послана, как тот проводник, как тот посредник, как тот советчик, утешитель. Он же может даже ее как-то образно назвать: «Ангел мой.», и она и ангел его, это тот, который вместе с ангелом-хранителем помогает ему это претерпеть. И вот эти все слова: «Не изнеможет у Бога всяк глагол не потеряет силу.», ведь все слова, сказанные в сердце дяди Вани, дяди Вани, в его уши, они тоже не потеряют своего действия, своего смысла. Они произведут свою работу. И это соседство, эта жизнь с замечательным человеком бок о бок, она нам уже на многое, на многие вопросы отвечает: люди не помянут, Бог помянет. И Соня ему говорит: мы живем, мы живем перед Богом, мы живем под вечностью. Мы с тобой трудимся под небом. Да, мы считаем масло, мы считаем гречневую крупу, но все это озарено грядущим светом жизни, не меркнущей, настоящей, подлинной. Почему? А потому, что там милосердие, там снисхождение, там ответы на вопросы. Мы страдали, мы плакали, нам было тяжело. Но, все это потонет, все это потонет.

А. Митрофанова

— Хорошо, принимается. У меня-то, знаете, все равно другие размышление. Ведь.

Отец Павел

— Я на это эмоционально, по-женски реагирую.

А. Митрофанова

— А я, а я, знаете, вот о чем думаю, отец Павел, что когда в нашем сознании выстраивается вот такая логика: да, вот я сейчас страдаю, все, ну вот, ну там мне воздастся, там-то меня ждет это небо в алмазах, я, во-первых, начинаю практиковать синдром отложенной жизни. То есть ну не пытаясь найти: а может я где-то сейчас, конкретно вот сейчас ошибаюсь и что-то делаю не так, а Господь меня хочет к, и дает мне возможность к лучшему вырваться, но я просто от этих возможностей отказываюсь, потому что мне привычней идти про, по уже проторенной вот этой колее.

Отец Павел

— Алл, вы знаете, я вот такими путями много раз в жизни ходил, и я как священник, когда ко мне приходят с какой-то конкретной болью и рассуждают, я чувствую, что вот в определенной ситуации совершенно нельзя с человеком логически рассуждать. А лучше, если я в этом, в этот момент для себя или для другого переживаю вот такое ощущение того, что вне времени, вне какой-то прожитой, отложенной, замысленной, запланированной или иной какой жизни я сейчас предстою этому милосердию, то я пытаюсь себя им наполнить и другому передать.

А. Митрофанова

-Вот понимаю, о чем вы говорите, отец Павел. И ваш.

Отец Павел

— Мне совершенно не нужны вот эти вот, вот эти вот рассуждения, которые: а все ли я сделал, и т.д. Да я может быть через секунду умру.

А. Митрофанова

— Смотрите, это, то, о чем вы говорите, это бесценный взгляд любящего и сострадающего священника на человека. А то, о чем говорю я, я говорю не с позиции взгляда на дядю Ваню, а как если бы я сама была дядя Ваня. То есть я об него получаю свой собственный опыт. То есть я не на него смотрю и его жалею, а я проверяю себя на предмет: на сколько я дядя Ваня, понимаете.

Отец Павел

— А у вас есть, а у вас есть Соня?

А. Митрофанова

— Конечно, конечно (смеются).

Отец Павел

— Ну и счастье, ну и счастье.

А. Митрофанова

— Так, ну это не снимает с меня ответственности за то, не сливаю ли я свою собственную жизнь. Вот, понимаете. Ведь Господь нас, Господь нам готов столько всего дать. А мы такие, а мы отказываемся. А мы такие: а вот нет.

Отец Павел

— Ну, ну хорошо, что вы. это хорошо, что вы так рефлексируете.

А. Митрофанова

— И вот этих талантов не надо, и вот этих талантов, и ответственности этой мне тоже не надо. Лучше я буду ходить про проторенной колее и страдать, какая я несчастная, понимаете. А я так не хочу. А мне хочется к Богу расти все время. Вот.

Отец Павел

— Ну хорошо.

А. Митрофанова

— И поэтому я об дядю Ваню думаю себя, проверяю себя. И мне поэтому, и я бесконечно, бесконечно люблю эту пьесу, потому что это постоянная пища для ума, понимаете и проверка себя.

Отец Павел

— А вот понимаете, в чем дело. А, вот где собака порыта. Для меня эта пьеса — не пища для ума. Для меня это ряд таких откровений: глубоких, острых и эмоциональных, при которых, от которых мне хорошо. Но, особенно от этого финала. И я думаю: вот, наверное, вот это вот, вот эта встреча и это глубокое переживание есть ответ на многие наши сложные шахматные ходы. То есть а в конце концов наступит утро, и мы скажем: ну партия закончена, да, игра окончена, вот, и слава Богу, что мы проснулись: «Не спи, не спи, художник, не предавайся сну.».

А. Митрофанова

— «Ты — вечности заложник. У времени в плену.».

Отец Павел

— Вот. И мне так хорошо от того, что я вдруг чувствую, что я у вечности в плену, что я пленен вечностью. Милосердие, то есть ответ. Мне очень, мне очень радостно читать всегда последние две главы «Апокалипсиса», где вот, вот это, где вдруг новый Иерусалим, где ответы на все вопросы, где отрет Бог всякую слезу. И третью главу: что человек получит белый камень, на котором будет начертано его сокровенное имя, которое знает только он и Бог. И вот это вот, я в данном случае не мистику какую-то нагоняю, но без внутреннего вот этого иррационального, внелогического состояния я себе не представляю жизни, потому что ум ой должен, безусловно, работать, но в конце концов он для меня тот, который помогает сердцу сформулировать его интуиции.

А. Митрофанова

— Ум — инструмент, согласна с вами. Но, здесь знаете, у вас вот этот изумительный созерцательный взгляд, мне кажется, один вариант пути. Другой вариант пути: знаете, вот я видела людей, жадных до святости, которым хочется, пот понимаете.

Отец Павел

— Подтверждений.

А. Митрофанова

— Нет.

Отец Павел

— Нет?

А. Митрофанова

— нет. Вот бывает, люди ходят в спортзал и привыкают вот к этому мышечному тонусу, да, и им, если, допустим, какой-то перерыв, им этого не хватает. Точно также бывает, что людей в тонусе сердечные мышцы на столько, что они вот эту работу сердечной мышцы, они ее совершают постоянно, жадные до святости, понимаете. Вот что, оказывается, а ведь, а ведь вот этот рост, он, на встречу Богу, он может быть.

Отец Павел

— Тут ведь есть, тут ведь есть некий парадокс. Если ты, совершая этот путь, постоянно отмечаешь, чего ты достиг.

А. Митрофанова

— Нет, они ни про это вообще. Я просто знаю таких людей, и они мне тоже очень нравятся, да, да.

Отец Павел

— Нет, нет, нет, я не хочу сказать, что мне не нравятся, я просто не совсем понимаю, о ком идет речь.

А. Митрофанова

— Они, я знаю просто конкретных людей, эти люди, один из них, например говорит, что: не умеет любить. Человек, который, понимаете, которому, про которого, мне кажется, тысячи людей могут сказать, что он в их жизни стал тем самым настоящим евангельским ближним, он плачет о том, что он не умеет любить. А у него сердечная мышца работает так, что он все больше и больше людей.

Отец Павел

— Ну такой дар у него.

А. Митрофанова

— Да, вбирает, вбирает в свое сердце, понимаете.

Отец Павел

-Ну такой вот, такой талант ему дан. Слава Богу.

А. Митрофанова

— Да. Это, это так великолепно. И от этого оторваться невозможно. И от него по-человечески оторваться невозможно.

Отец Павел

— Вот да. Вот есть такие люди. ну слава Богу, мы все.

А. Митрофанова

— Разные.

Отец Павел

— Уникальные, неповторимые, единственные. И об этом все говорит наша жизнь.

А. Митрофанова

— Хорошо. Спасибо вам, отец Павел. Видите, через «Дядю Ваню» мы с вами.

Отец Павел

— Поговорили о.

А. Митрофанова

— К какой типологии интересной вышли, к тому, что не существует типологии, а все уникальны.

Отец Павел

— Все уникальны. Ну это действительно так. И все в тоже время едины, все едины. И действительно человек предстает перед Богом, как, как нечто единственное. Это, между прочим, в последнем прозаическом произведении Чехова, в его повести, которую считают не очень удачной, «Невеста», и там очень важные слова говорит герой Саша, который умирает от чахотки. Ну у Чехова многие умирают от чахотки, это понятно. Но, главное то, что толпы в будущем, то есть вот этого обезличивания, нивелирования, исчезновения неповторимости, толпы в нашем смысле, в каком она есть теперь, этого зла тогда не будет, потому что каждый человек будет веровать и каждый будет знать, для чего он живет, и ни один не будет искать опоры вот в этом магнетизме толпы, не скрываться за ней. Каждый будет веровать и каждый будет знать. Вот у пророка Иеремии: «И вот завет, который Я заключу домом Израилевым после тех дней говорит Господь: вложу закон Мой во внутренность их и на сердцах их напишу его, и буду им Богом, а они будут Мне моим народом . И уже не будет учить один другого, брат брата и говорить: познайте Господа, ибо все сами будут знать Меня, от малого до большого. Будет солидарность и в тоже время прямая связь с источником знания.». И в «Откровении»: «И увидел я новое небо и новую землю, и святой город. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти уже не будет, ни плача, ни вопля, ни болезней уже не будет, потому что прежнее прошло.». То есть Бог будет обитать с людьми, и они будут Его народом. Они будут вместе, но каждый будет ощущать полноту божественного присутствия.

А. Митрофанова

— Каждый -личность, да. Протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма в селе Большие Вяземы был в нашей студии. Отец Павел, низкий вам поклон за вашего Чехова, за то. что делитесь своими размышлениями, и с такой любовью, и об Антоне Павловиче Чехове говорите, и о его героях. Я, Алла Митрофанова. Прощаемся до завтра.

Отец Павел

— Да, спасибо.

А. Митрофанова

— Завтра продолжим разговор об Антоне Павловиче Чехове в связи с тем, что 29 января у него будет день рождения.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Женские образы в рассказе Н. Лескова "Дама и фефёла"». Ирина Мелентьева
• Светлый вечер с Владимиром Легойдой
• «Женские образы в романе Льва Толстого "Анна Каренина"». Наталья Городилова