У нас в гостях был доцент Московской духовной академии священник Стефан Домусчи.
Разговор шел об особенностях православия в сравнении с атеистической светской этикой, в частности, о том, каково отношение к достоинству человека и как понимается совесть в христианстве и вне религии. Также мы говорили о том, как представления о Боге могут влиять на светскую этику, и насколько нравственные способности человека к различению добра от зла зависят от отношения человека к религии.
Этой программой мы завершаем цикл из пяти бесед, посвященных главным отличиям православия от других религиозных традиций.
Первая беседа со священником Антонием Борисовым была посвящена особенностям православия в сравнении с другими христианскими конфессиями (эфир 20.07.2026)
Вторая беседа со священником Георгием Думби была посвящена особенностям православного христианства в сравнении с иудаизмом (эфир 21.07.2026)
Третья беседа с Ильей Вевюрко была посвящена особенностям православного христианства в сравнении с исламом (эфир 22.07.2026)
Четвертая беседа с Ильей Вевюрко была посвящена особенностям православного христианства в сравнении с восточными религиозными традициями (эфир 23.07.2026)
Ведущий: Константин Мацан
Константин Мацан
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан. Я напоминаю, что на этой неделе мы в нашем цикле «Светлых вечеров» говорим о православном христианстве в сопоставлении с другими религиозными традициями. И сегодня завершающая программа этого цикла и в чём-то необычная, потому что мы поговорим про сопоставление православного христианства со светской этикой, которая по понятным причинам, не является религиозной традицией в строгом смысле слова, но, тем не менее, как кажется, на практике нередко именно светская этика выступает такой альтернативой всякому религиозному мировоззрению и в наших условиях, как правило, альтернативой тому самому православному христианству. И вот проводником в мир этой непростой проблематики для нас станет священник Стефан Домусчи кандидат богословия, кандидат философских наук, доцент Московской духовной академии, ну и, конечно, нашим слушателям прекрасно известный, как один из авторов программы «Евангелие день за днём» и других программ на Радио ВЕРА. Добрый вечер.
Священник Стефан Домусчи
— Добрый вечер.
Константин Мацан
—Ну вот, отец Стефан, мой открывающий тезис про то, что в каком-то смысле сопоставлять православное христианство со светской этикой уместно, имея в виду под светской этикой такую, ну если угодно, ну не квазирелигиозную систему, но нечто всё-таки претендующее быть альтернативной религиозному мировоззрению. Вот это корректно?
Священник Стефан Домусчи
— Я думаю, что только отчасти, потому что что мы понимаем сегодня под светской этикой, не знаю, может быть, несколько человек мы найдём, которые договорятся между собой, но я не думаю, что их будет очень много, потому что здесь надо поставить вопрос, может быть, даже шире, насколько вообще возможна светская этика, потому что если иметь в виду этику безрелигиозную, то эксперимент никогда не будет чистым в том смысле, что мы просто её не найдём. Мы не найдём её ни в древнем мире, мы не найдём её сегодня, потому что так или иначе, даже люди атеистически настроенные, они всё равно живут в мире, в котором 2000 лет проповедовалось христианство, ещё больше, более 3000 лет проповедовался, ну, не проповедовался он, он не проповедовался, он существовал, да, иудаизм ветхозаветный, а потом уже в новозаветную эпоху продолжил существовать. Существовал ислам, существовали другие религии, не только авраамические, и поэтому сказать, что возможно найти какую-то безрелигиозную этику невозможно. Поэтому были попытки, о них можно отдельно поговорить, найти безрелигиозную этику в Ветхом Завете, например, Но так или иначе, мне кажется, они несостоятельны. И поэтому это всё равно, даже если мы имеем в виду современную гуманистическую этику, потому что светский — это такой термин очень размытый. Мне кажется, что вот если говорят именно в таких научных, что ли, категориях, то лучше говорить о гуманистической этике. Да, в принципе, можно сказать, что она существует, но она не независима от религии. И самое сложное в ней — она сама про себя не может точно сказать, что в ней от христианства, а что не от христианства, что возникло само по себе. И мне кажется, такую работу невозможно провести. Но только если, может быть, взять античную традицию, современную традицию и посмотреть, как они отличаются, что привнесло христианство. Но мне кажется, что такая этика не понравится самим современным гуманистам, потому что без христианства, вот если мы всерьёз открываем такую традицию античную, там много того, что сегодня никак не понравилось бы современному человеку. Возьмём какое-нибудь рабство, которое совершенно спокойно воспринимали Платон, Аристотель и стоики, ну и многое другое на самом деле. Так что здесь всегда надо оговаривать, что именно мы имеем в виду. И в этом, мне кажется, самая большая сложность с современными курсами школьными, потому что меня уже, вот когда я только об этом услышал, об этих курсах, что есть четыре предмета, которые посвящены религиозным культурам, и один предмет, который посвящен светской этике, меня очень удивил такой расклад. Почему? Потому что либо вы все курсы посвящаете культурам, либо вы все курсы посвящаете этике. Этике христианства, этике буддизма, этике ислама и светской этике. А тут получается четыре курса про культуру и один курс про этику. Но ведь существует светская культура и существует религиозная этика. И здесь такая подмена некоторая происходит, конечно, на самом деле печальная, но которая, я думаю, на таком школьном уровне так или иначе всё равно корректируется. Ну, мне так кажется, по крайней мере.
Константин Мацан
— Ну вот с чем на практике сталкивался я, когда мы записывали на телеканале «Спас» программу «Не верю», где, напомню, спорили верующие и атеисты, вот о чём говорили люди в кресле неверующих. Да, вот, предположим, любой здравомыслящий человек, как кажется, будет сторонником этического поведения, то есть самой гуманистической этики. Да, она исторически появилась в русле христианской культуры, да, она впитала в себя то, что было сформулировано в Евангелии, в преданиях и так далее. Но мы можем взять образцы поведения и отбросить всё религиозное, грубо говоря, всё богословское в нём. Вот в чём, как бы, противоречивость или, может быть, её нет, такого подхода?
Священник Стефан Домусчи
— Значит, что касается попытки взять всё хорошее, как скажем, с точки зрения светской, и очистить этику? религиозную от всего богословского, естественно, такие попытки могут предприниматься, более того, они могут быть более успешными, менее успешными, но успешность эта проверяется не только тем, насколько там ладной, скажем, да, и какой-то логичной выглядит та или иная концепция, насколько она нравится людям, которые её сформулировали. Мне кажется, что успешность такой этики проверяются в итоге тем, насколько люди готовы придерживаться тех правил, которые для них сформулированы. А придерживаться, как кажется, они будут готовы только тогда, когда под этими правилами они будут видеть какую-то серьёзную основу. Основу уже не этическую, а, собственно, мировоззренческую. Ну вот, например, скажем, есть правила, такие конвенциональные, о которых просто люди договариваются, и они существуют, но они не имеют какого-то такого природного, биологического или физического обоснования. Скажем, вот какой цвет светофора нас должен остановить, а какой цвет светофора должен позволить нам идти дальше. Если бы мы договорились про другие цвета, ну, скажем, цвета, которые подошли бы не только человеку с обычным зрением, но и, например, с таким явлением, как дальтонизм, да, может быть, даже для кого-то это было бы удобнее. Но так или иначе, цвета мы просто договорились — зелёный — иди, красный — стой. Но сама идея о том, что нельзя в потоке машин перебегать дорогу, она не просто основана на договорённости, она основана на наших представлениях об опыте жизни, о физике, о том, что наше тело слабее, чем любой автомобиль, тем более, который движется со скоростью определённой, и при столкновении мы либо получаем травмы, либо вообще погибаем. Таким образом, если сомневаться в характере цветов на светофоре мы можем, то сомневаться в правиле не перебегать дорогу, когда по ней едут машины, мы не сомневаемся, что этого нельзя делать. Мы понимаем, что это правило, оно основано просто на нашем знании о мире и на наших знаниях о физических законах. Может быть, пример со светофором и дорогой, он такой слишком очевидный, но, например, есть вещи, связанные, не знаю, с лекарствами, сроком годности, с какими-то веществами, или с пищей, которую мы употребляем. И здесь, может быть, не так хорошо заметен, не так явен наш опыт, сколько просто опора на знания. Ну вот я не ем какие-нибудь пропавшие лекарства, не употребляю для лечения, не потому что у меня есть опыт, что вот я там как с дорогой, 10 раз её пробовал перебежать, было опасно, я перестал это делать. Я просто не ем, потому что знаю, вот химия, так сказать, химические законы будут воздействовать таким образом, что я в итоге могу погибнуть или пострадать. Вот теперь представим себе, например, человека, который говорит, что надо ценить человеческую жизнь и человеческое существо. И вообще человек обладает достоинством определённым. А на каком основании мы сказали, что человек обладает достоинством? Ну да, у нас есть конвенция ООН о правах человека, в которой прямо в первой статье заявляется, что все люди существуют и живут в равном, они обладают этим достоинством, и вот везде мы все говорим о достоинстве человеческой жизни, о её ценности, важности. Но кто это сказал? Да это сказала христианская культура, которая формировала европейское и вообще западное сознание на протяжении двух тысяч лет. Потому что если мы возьмём, например, языческую картину мира, мы увидим, что в ней никакой идеи достоинства человеческой жизни по факту рождения не существует. Достойно то, что работает, то, что приносит пользу. А что не приносит пользу — недостойно. И к нему совершенно другое отношение. Не случайно больных детей, причём не только в Спарте, а вообще повсеместно, просто выбрасывали. Минуций Феликс, по-моему, пишет язычникам в «Апологии», что мы ходим по помойкам и собираем ваших детей. То есть, это же известная практика была. Если ребёнок лишний, ненужный или больной тем более, его просто выбрасывали и всё. Ну, или могли там, не знаю, отдать кому-нибудь, продать, как угодно. Вот. И получается, что идея о достоинстве человеческой личности, несмотря на всю её очевидность сегодня, совсем не очевидна в безрелигиозной картине мира. И мы прекрасно это видим, как и сегодня. Например, есть атеисты, обычно молодые, не в возрасте, потому что в возрасте люди всё-таки воспитаны хочешь не хочешь в рамках христианской культуры, даже если они и называют себя атеистами, а молодые атеисты прямо говорят, да, вот, скажем, больных детей надо точно так же усыплять, да, или, например, хоронить людей не нужно, это всё религиозные предрассудки, просто перерабатывать их в гумус и всё там и так далее. То есть мы видим, как вещи ключевые для нашей, в том числе, нравственной культуры, да, они подвергаются сомнению, и на самом деле совершенно никакой идеи достоинства человеческой личности в пожилом возрасте, например, когда человек болен, когда он не приносит пользы, особенно когда у него деменция или ещё что-то, нет, и просто идея не эвтаназии, а просто убийства человека, который больше не приносит пользы и только тянет деньги из бюджета, она для атеистического сознания вполне естественна. Ну, кстати, мы это видим в языческих и в языческих картинах мира, и в некоторых сегодняшних высказываниях почему не только западных, но и отечественных спикеров.
Константин Мацан
— Священник Стефан Домусчи, доцент Московской духовной академии, сегодня с нами на связи в программе «Светлый вечер». Ну вот, с вами, отец Стефан, невозможно не затронуть такую тему, как «совесть». поскольку вы один из крупнейших специалистов по этой теме. Даже как-то, я помню, в своё время на Радио ВЕРА мы с вами на эту тему общались. Ну вот что обычно предлагается в качестве аргумента людьми, которые себя религиозными не позиционируют в качестве того, что им не нужна никакая религия? Ну, то, что у меня есть совесть — вот у меня есть совесть, она мне подсказывает, как правильно, как неправильно. Бог здесь, в общем-то, никак не фигурирует. Вот как в вас вот такая позиция отзывается?
Священник Стефан Домусчи
— Ну, вы знаете, в своё время, ещё в 1920-м году Трубецкой писал в работе «Европа и человечество», он говорил, что когда европейцы говорят об общечеловеческих ценностях, они имеют в виду свои ценности, несмотря на то, что каждый может прочитать это по-своему. И вот мне все эти рассуждения про совесть, которая каждому подскажет, так сказать, как ему себя вести, они напоминают один разговор с профессором-атеистом был я как-то на конференции, и там говорили о совести. И я говорил, что совесть ещё надо настраивать, что её решения могут подвергаться сомнениям, потому что она несовершенна. И он как-то так очень забеспокоился и говорит: «Как же так? Ну, совесть — это единственное, что у нас есть, на что мы можем опираться вообще. Больше ничего у человека нет. Совесть — важнейший критерий». Я говорю: «А чья совесть?» И он говорит: «Моя». То есть, для него его совесть является абсолютным критерием. Но в таком случае у каждого человека, во-первых, своя совесть, во-вторых, христианство не утверждает, то есть, да, здесь надо уточнить один момент, в проповеди, может быть, в каких-то таких в беседах не строго богословского характера, но пастырского, например, иногда может звучать такое высказывание, что совесть — это голос Божий. Но в то же время, это довольно долго надо объяснять, но мы понимаем, что через совесть изначально действовал Господь, но после грехопадения совесть, как все человеческие способности, она является нравственным, специфическим нравственным сознанием, проявляющимся дальше в чувствах, например, вины или наоборот какой-то праведности, правильности собственной. И вот эта самая совесть, она изменилась, и теперь мы можем наполнять её разным содержанием. Не случайно апостол Павел, например, пишет, что у язычника может быть немощная совесть, совесть, которая признаёт идолов и так далее. И в этом смысле, конечно, первоначальная совесть, как естественная способность к развлечению добра и зла, зависит от того, что ты заложишь в человека, что для него добро, а что зло. Я помню, например, прекрасно, как верующие церковные женщины, такие уже среднего возраста, выросшие, и проведшие молодость в атеистическом Советском Союзе, как они рассказывали, например, об абортах, и они говорили просто, что для нас это было просто нормой. Вот как человек шёл лечить зуб или какую-нибудь операцию по удалению аппендицита, вот так же он шёл на аборт, вообще не понимая, что там ребёнок внутри, что у этого ребёнка, как он выглядит, что он отдельное существо, что у него есть бессмертная душа и прочее, прочее, прочее. Так человека воспитали. Потом, например, возьмём, скажем, человека, который воспитан в такой революционной культуре, в которой, например, было нормальным отнять и поделить. Вот недавно я смотрел передачу про генеалогию, рассказывал один из известных сегодня спикеров, и встаёт молодой человек и говорит, а я вот не понял, вы вот тут нам рассказываете про генеалогию, мы вроде в 20-е и 30-е годы душили всю эту дворянскую культуру, душили, расстреливали их, расстреливали, а вы, значит, нам снова тут про какие-то связи родовые, про каких-то предков говорите, зачем нам всё это нужно? То есть вот у тех совесть позволяла аборт, и у этого совесть позволяет отнять и поделить, расстрелять кого-то ради того, чтобы, так сказать, всё честно казалось и выглядело. И таким образом оказывается, что если мы возьмём 10 человек, у них будут разные подсказки совести. Конечно же, есть ключевые вещи, которые называются условно в богословии таким естественным нравственным законом. Там отношение к детям, любовь к близким, чувство справедливости. Да, никто, наверное, ни в каком обществе не скажет, что жестокость лучше доброты, никто не скажет, что нечестность лучше справедливости, это очевидно. Но наша жизнь не складывается из таких базовых вещей. Если мы попробуем написать уголовный кодекс и вложим в него только естественный нравственный закон, мы увидим, во что превратится наша жизнь. Когда люди не говорят о частностях, когда люди говорят в общем, очень хорошо звучат разговоры о совести. Но как только они начинают жить, каждый по своей совести, исключая закон и вообще культуру и весь культурный контекст, в котором они существуют, выходит это не очень хорошо и выглядит не очень хорошо.
Константин Мацан
— Я помню, меня очень поразило в хорошем смысле слова такая юмореска, которую я увидел несколько лет, ну, много лет назад, на самом деле, по телевизору, какая-то юмористическая программа, где вот некий актёр играет корреспондента, ведущего репортаж от Государственной думы, и такой текст произносит: «Сегодня депутаты решили оставить в Уголовном кодексе только две статьи: „Не убей и не укради“. Сейчас они работают над поправками». Что-то в том духе, о чём вы говорите. Мы вернёмся к этому разговору после небольшой паузы. Дорогие друзья, не переключайтесь.
Константин Мацан
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается, у микрофона Константин Мацан. На связи сегодня с нами священник Стефан Домусчи,
кандидат философских наук, кандидат богословия, доцент Московской духовной академии. И мы, напомню, говорим сегодня о православном христианстве и светской этике, в цикле программ, которые на этой неделе у нас выходили, где мы рассматривали православное христианство в сопоставлении с другими религиозными традициями, но вот как любой принцип, чтобы лучше заиграть, должен быть немножко нарушен в какой-то момент, но вот мы в завершении этого цикла говорим о сопоставлении православного христианства не с религиозной традицией, а, скорее, с гуманистической этикой, то есть этикой, исключающей религиозную предпосылку, ну и пытаемся разобраться, почему всё-таки, наверное, религиозная этика более обоснована, чем безрелигиозная. Знаете, я помню, в своё время мне попалась книга, где так и было на обложке написано: возможна ли нравственность без религии, что-то такое, и на обложке этой книги было два портрета — это Лев Николаевич Толстой и Эммануил Кант. Вот такие мыслители, гении, которые в том числе вошли в историю тем, что попытались в каком-то отношении строить этику на безрелигиозных началах, хотя тут всё очень неоднозначно. Но это я к чему вспомнил? К тому, что неоднозначно в смысле, что и Кант, и Толстой по-своему религиозные мыслители. Тут нет никаких сомнений, вопрос в каком отношении для них этика и религия друг по отношению к другу находятся. Но я к чему это вспомнил? К тому, что вообще-то в истории мысли, и вы об этом отчасти начали говорить, были попытки созидать вот такую этику, скажем так, независимую от религии, или воспринимать религию как часть более широкого пространства этики. Что вы можете об этом сказать? Какие вопросы к таким попыткам построить безрелигиозную этику можно поставить?
Священник Стефан Домусчи
— Для того чтобы ответить на этот вопрос, сначала надо понять, что такое этика. Если этика — это некоторая сфера добра и зла, сфера должного и недолжного, или, если говорить о более древнем понимании, сфера обычая, сфера некоторых норм, принятых в обществе, то в таком случае, конечно, можно говорить о том, что этика в самых разных народах, какие бы религии в них не существовали, такая этика существовала всегда, то есть, вне зависимости от религии, от того, монотеистические они или политеистические, от того, личностные они или безличностные, скажем, какой-нибудь буддизм, например, или индуизм, который не признаёт за человеком такой подлинной субъектности. Так или иначе, во всех этих культурах существовали представления о добре и зле, о правильном или неправильном поведении. Другое дело, что здесь можно было бы немножко уточнить, задать уточняющие вопросы для вот этого вопроса: «Возможна ли нравственность, независимая от религии?». Действительно, такой сборник вышел в Институте философии Российской Академии наук в 2012 году. И вот «Возможна ли нравственность, независимая от религии?» Мне кажется, что первый уточняющий вопрос, который можно задать, должен звучать так. «Зависит ли от религии наличие нравственных способностей у человека?» И здесь, конечно, мы понимаем, что нравственные способности, т.е. способности к различению добра и зла от самих религиозных утверждений не зависят. Они существуют, потому что с нашей точки зрения они просто вложены Богом в человека. Другое дело, что с христианской точки зрения, опять же, например, заповеди были даны уже Ною. То есть, фактически нельзя найти человека, у которого не было бы некоторой такой нравственной истории, в которой он уже существовал бы. Это вот как маугли, например, если человек-маугли живёт в лесу, он потом не может заговорить. Но при этом даже у него, например, будут какие-то представления о том, что ему нравится и что не нравится, как он привык поступать и как он не привык поступать, к чему он там приучен, а к чему не приучен. Это можно было бы назвать тоже такого своего рода этикой. В то же время второй вопрос уточняющий — существовала ли когда-нибудь в истории культуры вот такая нравственность, независимая от религии? Вот интересно, в своё время для меня было узнать, что некоторые даже библейские, даже библейские представления воспринимались как атеистические, некоторые упоминания. Например, есть известные слова в Писании: «Они солгали на Господа и сказали, нет Его» у пророка Иеремии. Или, например, Давид в Псалме 13 говорит: «Сказал, безумец в сердце своём: нет Бога». И некоторые авторы пишут, что вот, видите, это же атеистическое общество, но в нём обязательно были свои какие-то нравственные нормы, вот, пожалуйста, вам и атеизм, и нравственность. Но дело в том, что если посмотреть в контексте самого Ветхого Завета, совершенно очевидно, что эти высказывания, они не отрицают существование Бога вообще. Речь идёт о том, что язычники или отпавшие от Бога израильтяне говорят, что нет конкретного Бога, Бога Библии, Бога Творца Яхве, который открылся Аврааму, открылся потом Моисею, дал завет, вступил в завет с народом израильским. То есть, получается, что они говорили, они солгали на Господа и сказали нет его, это не вообще просто на Бога как такового, а на конкретного Бога библейского. Они при этом вполне могли быть сами язычниками, эти люди. И даже и были, как мы знаем о филистимлянах, например, или об иудеях, которые отпадали от Бога. Они же не просто отпадали в него в атеизм, они отпадали в него, принимая культы соседних народов. Иногда, например, говорят о том, что Конфуций развивает атеистическую этику. Даже можно прямо найти такие утверждения, что вот безрелигиозные, в отличие от авраамических, вот Конфуций развивал безрелигиозную этику, открываешь тексты самого Конфуция и читаешь: «Не зная воли неба, не станешь благородным мужем». И то же самое можно найти во всех других культурах, которые выглядят как атеистические. Ну и, наконец, в-третьих, как можно уточнить этот вопрос? Возможна ли нравственность конкретного человека, независящая от религии? Может ли атеист поступать нравственно? Ну, конечно же, может. Это совершенно очевидно, что атеист может поступать в сфере добра и зла, в рамках добра и зла, и даже поступать, выбирая добро. Это совершенно очевидно, и у всех нас есть знакомые, которые, например, могут быть неверующими и при этом верными мужьями, честными сотрудниками, которые не предадут, не украдут лишнего, копейку не возьмут, уж сколько мы знаем таких принципиальных людей, в том числе и из советского прошлого, у нас могли быть такие бабушки, дедушки, знакомые, которые готовы были голодать, но не украсть лишнюю копейку. Но здесь вопрос в другом, и вот в том же сборнике один из авторов, он предлагает такую формулировку, он говорит, что нравственность без религии в конкретном человеке возможна, но невозможна стабильная нравственность, не зависящая от религии, потому что нравственность, не зависящая от религии, она как будто бы отрывается от какого-то корня абсолютного, который держит её, который укореняет её, и начинает дрейфовать. И сегодня мы прекрасно это видим, как в обществе такого победившего гуманистического подхода нравственность меняется невероятно стремительным образом. Как пишет, по-моему, Жан Болонь в работе «О стыдливости» своей, он во введении говорит, что за последние 30 лет нравственность изменилась сильнее, чем за последние 300 лет. И вот получается, что нравственность возможна, но она невозможна стабильно, и она невозможна генетически не зависимой от религии. Ну вот я бы так ответил.
Константин Мацан
— Вот на ту же тему я вспоминаю афоризм, к сожалению, не помню чей, о том, что атеизм — это тонкий лёд, по нему может пройти один человек и не провалиться, но если по нему пойдёт всё общество, оно неизбежно провалится. А мне очень интересно на какое-то время вернуться к теме о совести вот в каком ключе. Если совесть не есть некая постоянная константа, если вы сказали, что её нужно настраивать, и может быть лукавая совесть, а мы такое выражение знаем — или, ну, собственно, вот я, вдохновившись вашими же лекциями и текстами на эту тему, привожу в пример часто и сам вспоминаю Иудушку Головлёва, который вроде бы в конце концов раскаялся в своих злодеяниях, но это его раздавило. Он не смог это понести. Вроде совесть есть, но какой-то плачевный результат. Вот как в этом разобраться? Как же совесть настраивается?
Священник Стефан Домусчи
— Церковный ответ на этот может быть таким. Совесть настраивается через длительное оглашение. Система длительного оглашения, которую разработали отцы II-III века, как раз предполагала, в первую очередь, работу именно с совестью язычника. То есть, когда мы сегодня слышим слово «оглашение» или «катехизация», мы очень часто воспринимаем это как такое сообщение информации, что якобы вот есть катехизатор, который просто должен начитать лекции И поэтому мы, кстати, не понимаем, а что долго делать-то на катехизации? Ну вот у тебя есть 10, 20, 30 лекций, ты уже и догматику затронул, и историю церкви, и Ветхий и Новый Завет. Ну не в семинарии же человеку преподавать почти в полном объёме, так сказать, за эти 2-3 года. Но если мы посмотрим на древнюю практику катехизации, а исследования такие сегодня существуют и позволяют это сделать, мы можем увидеть, что в первую очередь катехизация была посвящена развитию навыка христианской жизни и, в первую очередь, нравственной жизни. То есть, язычник был воспитан в совершенно другой системе координат. У него были другие представления о Боге, о человеке, о грехе. Мы можем потом попробовать ещё поговорить, в чём, собственно, кардинальные различия между светской этикой и такой гуманистической и религиозной. И вот все эти языческие представления, их надо было не просто скорректировать, а где-то надо было опереться на то, о чём он уже знал, и что было в его сознании, и что, в принципе, совпадало с библейским взглядом. Например, конечно же, какое-нибудь воровство или убийство, вот такое преступное, где-нибудь в подворотне условно, ничем не мотивированное, или мотивированное жаждой наживы и мести, и подобные вещи, они могли иметь уже почву в язычестве. Но некоторые вещи надо было исправлять. Запрет на, скажем, оккультизм, на гадание, на всякие языческие практики. Это надо было... Нам кажется, что это очень легко. Ну, просто скажи: не делайте так, и всё. Знаете, как в том известном ролике из интернета, когда дама приходит к психологу, а он говорит: у меня очень короткие сеансы, я беру 5 долларов. Вы боитесь быть погребёнными заживо там в коробке? Не делайте этого, стоп, говорит. Она говорит: что всё? Он говорит: да, всё, просто не делайте этого. Вот так и у нас иногда катехизаторам кажется, что можно просто прийти к человеку и сказать ему: вот тебе заповедь, и не делай так. Но древние прекрасно понимали, что это невозможно. И поэтому подготовка к крещению занимала 2-3 года, потому что нужно было настроить совесть по Евангелию, по заповедям Божьим. И это был очень тонкий процесс, когда человек приходил, спрашивал, как здесь поступить, а здесь как поступить, и ему опытный катехизатор или священник, если был какой-то серьёзный вопрос, помогал настроить это внутреннее чутьё по-другому. Ну вот таким образом.
Константин Мацан
— Священник Стефан Домусчи, доцент Московской духовной академии, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Мы говорим о православном христианстве и гуманистической этике. Ну и тогда надо подойти к вопросу, который вы сами только что обозначили. Это центральный вопрос для нашей программы. Где же искать главное отличие между религиозной этикой, в частности православной, и гуманистической? За какую ниточку нужно потянуть, чтобы из неё, как из некого первого принципа, выстроилось понимание, почему эти две вещи, две системы, два взгляда друг на друга не сводимы?
Священник Стефан Домусчи
— Первое, что надо сказать, конечно, когда мы смотрим, например, на этику античную и видим в ней какие-то близкие христианству вещи, хотя они и не высказываются как религиозные, мы понимаем, что они тоже существуют в рамках религиозной картины мира. И когда Энгельс называет Сенеку дядей христианства, он имеет в виду, что стоицизм очень похож на христианскую этику, и в том числе этику апостола Павла, например. Но не случайно Иустин-философ, говоря о греческих философах, называет их христианами до Христа. И не случайно, скажем, в притворах византийских храмов изображались Солон, Фолес, Гиппократ, Фукидид, Сократ, Платон и многие-многие другие философы. Поэтому светскую этику, мне кажется, надо искать не в античности, а именно смотреть на сегодняшний такой подход, который пытается быть подчеркнуто атеистическим. И вот если мы посмотрим на да, кстати, тут ещё такой важный момент, когда сравнивают этику стоиков, например, с христианской, и говорят, ну вот же, посмотрите, как христиане то же самое высказывают. Дело в том, что многие христианские авторы первых веков особенно, они принимали христианство, будучи взрослыми, философски образованными людьми, и они просто порой высказывали свои прежние взгляды, которые, по их мнению, не противоречили христианству. Ну, собственно, конечно, таких взглядов, может быть, и не очень много, и они действительно не противоречат, но в то же время в христианстве по этому поводу, может быть, и не было вообще сформулировано никакого особенного мнения первоначально, да, там, в Ветхом Завете, например, или даже в Новом по какой-то отдельной проблеме, или какого-то уточнения, скажем, да, отношения к тому или иному явлению. Древнехристианский автор совершенно спокойно мог высказывать в том числе свои стоические взгляды, но надо понимать, что эти взгляды ближе к стоическим, просто их высказывает христианин. Кроме того, в миссионерских целях христиане очень часто говорили на таком небиблейском и философском языке. Но всё-таки, если вернуться к светской этике, первое, конечно, что лежит вообще в основе, и это даже не этический такой взгляд, но он просто влияет на все остальные уже этические взгляды, это вообще представление о Боге. Вот есть Он или нет. Почему это важно? Потому что если Бога нет, то мир возник случайно. Если он возник случайно, значит в нём вообще невозможна никакая обязательная этическая система, кроме той, которая основана на физике, всё остальное, ну то есть физики, химии, биологии, условные инстинкты выживания, не знаю, в чём-то таком, всё остальное может подвергаться сомнению. Потому что в мире, в котором нет никакого внутреннего смысла, который Бог вложил при творении, нет никаких задач, которые Бог вложил в мир и в человека при творении, можно сказать, что нет никаких и таких аксиом, нравственных аксиом, на которые можно было бы опереться, в том числе в представлении о человеке, о его сознании, о его свободе и так далее. И мы, кстати, об этом сегодня прекрасно слышим, в том числе в лекциях по такой теме этики, основанной на нейробиологии, скажем, когда авторы прямо говорят: свобода человеческая не существует, всё детерминировано, мы просто биомашины. Пожалуйста, эта точка зрения, она вытекает из такого атеистического детерминизма и, в общем, из физики, по большому счёту, хотя, конечно, из биологии, но в глубине всё равно просто из физических процессов. Ну и с точки зрения религиозной, если Бог есть, значит, Он сотворил мир с определённой целью, в мире есть смысл, в человеческой жизни есть смысл и так далее. Вот первый базовый тезис, который радикально просто влияет на разные этические подходы. Если сказать уже о более частных таких различающихся вопросах, но тоже методологических, это не вопрос конкретного нравственного поступка пока. Первое, конечно, это само все представление о нравственном сознании. Вообще, что такое нравственное сознание, откуда оно в человеке берётся? С религиозной точки зрения нравственное сознание дано человеку Богом, с атеистической точки зрения, ну вот советские авторы часто писали про общественный договор, про социальное происхождение норм нравственных. Сегодня всё больше, конечно же, под влиянием той же биологии, нейробиологии, исследований, там, не знаю, жизни приматов и в целом исследований животного мира, говорят о биологическом таком, эволюционном происхождении нравственности. Например, известные авторы, тот же Роберт Сапольский, скажем, у него есть работа «Биология добра и зла», где он говорит, что добро и зло — это просто категории, которые родились из животного мира, из стремления к выживанию. Или, например, есть известная работа «О происхождении нравственной интуиции. Совесть о происхождении нравственной интуиции». Патриция Чоршленд. Вот она тоже говорит о том, что совесть просто родилась из биологического развития и имеет такую эволюционную природу. Несмотря на то, что христианские богословы по-разному могут относиться и относятся к самой идее эволюции, ну, скажем, она может быть атеистической, а может быть вполне теистической, когда говорят о том, что Бог управлял эволюцией. Так или иначе, мы, конечно, верим, что нравственное сознание дано человеку Богом. Но нас совсем не смущает представление о том, что у животных и у тех же приматов, например, которых, скажем, Франц де Валь изучает, этих карликовых шимпанзе, и говорит, вот, посмотрите, у них тоже есть зачатки нравственного поведения. Нас это совсем не смущает, потому что мы понимаем, что тот же Бог, который сотворил человека, прежде этого сотворил животных, и нет ничего удивительного, если Бог вложил в животный мир зачатки нравственного поведения. Другое дело, что грехопадение во многом изменило жизнь мира, и поэтому мы не можем говорить о том, что животный мир идеален в отличие от человеческого. Человек был призван распространить рай, в котором как раз была некоторая идиллия, был призван распространить рай на всю землю. Но это так и не произошло, поэтому никакой абсолютной идиллии в животном мире нет. Но в то же время есть зачатки нравственного поведения. Здесь мы вполне согласны, ничего такого, что поколебало бы христианские представления, здесь не звучит. Конечно, ещё один вопрос — это происхождение самих нравственных норм, потому что с точки зрения светской этики, гуманистической этики, ну, один из, то есть, скажем, здесь как раз уже есть общественный договор, да, есть известный принцип талиона — зуб за зуб, око за око, такой принцип равного возмездия, который считается основанием нравственных норм в целом всех, да, в итоге сейчас, конечно, мы живём не по принципу талиона, и тоже, я думаю, под влиянием христианства всё это произошло, но так или иначе общество как будто бы придумало себе нормы. Я думаю, что это тоже не противоречит христианскому подходу. Конечно, во-первых, невозможно проверить, общество или не общество придумало их. Вот с нашей точки зрения, да, Бог дал заковеди уже Ною, например, в иудейской традиции даже существует такое утверждение о семи заповедях сыновьям Ноя, которые даны сыновьям Ноя, семь заповедей. Ну, в христианстве нет такого прямого утверждения, что семь заповедей было дано Ною и его сыновьям. Но так или иначе, если всё человечество пошло от них, то попробуй ты докажи, что как-то общество атеистическое собралось и само сформулировало для себя заповеди. Но даже если это так, мы действительно видим, что светские гуманистические культуры формулируют для себя свои нормы, но мы в то же время видим, к чему эти нормы приводят, и видим, насколько они шаткие, видим, насколько они релятивны, да, вот такой релятивизм в них царит, и они очень относительны. Сегодня удобно одно, завтра другое, сегодня на пьедестале права человека, а завтра снова какие-нибудь, там, какая-нибудь евгеника, да, и что-нибудь похожее на расизм, только уже не в фас, а в профиль, просто по другим основаниям, не по цвету кожи, а по религии или ещё почему-нибудь. Да, ну и, конечно же, если говорить, например, о ещё одном таком явном методологическом отличии, это представление о грехе и пороке. Если мы посмотрим на учебники по светской этике, мы практически не увидим в них даже нет главы очень часто, главы: «Порок». Хотя все признают, что жизнь человечества полна пороков, и здесь это не какая-то там религиозная картина мира особенная, которая, как иногда говорят, вот христианство любит всех обвинять, любит говорить о грехах. Ну, при чём тут это, когда просто мы видим несовершенство людей, видим жестокость, видим злобу, видим агрессию, видим там несправедливость, несправедливое распределение ресурсов и многое-многое другое. Это и атеист согласится с тем, что жизнь человека полна пороков. Но открываем мы учебник по современному, такой светский учебник по этике, и мы практически никогда не видим в нём даже главы о пороке. Мы открываем христианский учебник, мы видим в нём главу «Грех», если это учебник по аскетике или по нравственному богословию, мы видим в нём учение о грехах, об их развитии, о том, как с ними бороться, о том, как искоренять грех из собственной жизни, что на его место должно прийти. Пожалуйста. Ну и, конечно, последним таким, может быть, венцом всех этих рассуждений о разнице светской и религиозной этики, на мой взгляд, является взгляд на смысл жизни. Человеку, который вырос в христианской культуре, кажется очевидным, что без смысла жизни как будто бы невозможно и существовать. И даже так и говорится о том, что человек — существо, которое просто от рождения жаждет смысла, нуждается в смысле жизни. Но современный атеизм говорит, что как такового смысла в жизни нет. Ну, правильно, если нет Бога, который сотворил человека с определённой целью и вложил смысл в его существование, а человек просто возник в результате случайных мутаций и того, что молния ударила в первичный бульон какой-нибудь там, да, или что-нибудь наподобие, естественно, ни о ком смысле речи не идёт. А если речи не идёт о смысле, дальше тогда... И говорится, что бессмысленно не только существование мира, но и самого человека. И ты, в принципе, можешь выдумывать себе те или иные цели, ну, чтобы, так сказать, кое-как провести, или даже не кое-как, а весело и плодотворно провести время на этой земле, но какого-то глобального смысла, который делал бы твою жизнь глубокой, благодаря которому ты видел бы плоды своих трудов не просто в будущих поколениях, но в целом для вечности, да и самого понятия вечности даже не существует, да? И во многих, может быть в большинстве даже, или скажем шире, во всех профессиях, которые не связаны с грехом, ты этот смысл жизни можешь исполнять, можешь достигать его. И заключается он в том, чтобы, то есть жизнь как процесс дана нам для того, чтобы мы выбрали Божью сторону, реализовали свою свободу и выбрали Божий взгляд на мир, стали его соработниками в мире. И в конце концов, конечно, вели бы себя так же, как Он, то есть любили бы. Смысл жизни, если совсем кратко сформулировать, в любви по образу Божьему. Конечно, атеизм ничего такого предложить не может человеку. Но это вот если говорить кратко о таких методологических различиях гуманистической и религиозной этики. Можно поговорить о частностях, конечно.
Константин Мацан
— Ну, о частностях мы поговорим, наверное, уже в следующие разы, потому что частностей много, а время нашего сегодняшнего разговора подходит к концу, но мне кажется, вот те пункты, которые вы перечислили и, закончив этот разговор на смысле жизни — это такой идеальный финал для сегодняшнего разговора и для вообще нашего цикла про православное христианство и другие подходы, скажем так широко. Отец Стефан Домусчи, кандидат богословия, кандидат философских наук, доцент Московской духовной академии, был сегодня с нами на связи в программе «Светлый вечер». У микрофона был Константин Мацан. Спасибо огромное вам, отец Стефан. Я вас благодарю за эту беседу. Вас, дорогие слушатели, благодарю, что были в этом часе с нами. Оставайтесь с нами дальше на волнах Радио ВЕРА и до новых встреч. До свидания.
Священник Стефан Домусчи
— Да, спасибо. Всего доброго.
Все выпуски программы Светлый вечер
- «Христианство на Руси до князя Владимира». Владимир Петрухин
- «Игумения Таисия (Костромина)». Монахиня Евстафия
- «Поэт-фронтовик А. А. Сурков». Сергей Арутюнов
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Второе послание к Фессалоникийцам святого апостола Павла

Апостол Павел. Худ.: Джованни Франческо Барбьери
2 Сол., 274 зач. I, 10 - II, 2

Комментирует священник Стефан Домусчи.
Здравствуйте, дорогие радиослушатели! С вами доцент МДА, священник Стефан Домусчи. Может ли человек быть достоин Бога? Ответ на этот вопрос звучит в отрывке из 1-й и 2-й глав 2-го послания апостола Павла к Фесалоникийцам, который читается сегодня в храмах во время богослужения. Давайте его послушаем.
Глава 1.
10 когда Он приидет прославиться во святых Своих и явиться дивным в день оный во всех веровавших, так как вы поверили нашему свидетельству.
11 Для сего и молимся всегда за вас, чтобы Бог наш соделал вас достойными звания и совершил всякое благоволение благости и дело веры в силе,
12 да прославится имя Господа нашего Иисуса Христа в вас, и вы в Нем, по благодати Бога нашего и Господа Иисуса Христа.
Глава 2.
1 Молим вас, братия, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании к Нему,
2 не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного, будто уже наступает день Христов.
Разговоры о достоинстве человеческой личности звучат в нашей речи довольно часто, хотя мы далеко не всегда это замечаем. Задумывается человек о том, что зарплата, которую он получает, не соответствует тому, сколько он трудится, и у него возникает мысль: «я достоин большего». Не нравится кому-нибудь дом, в котором он живёт, и он думает: «я достоин лучшего». И так со всем, вплоть до людей, с которыми мы соприкасаемся. Если мы присмотримся к своей жизни, мы увидим, что в нашем сознании всё время работают весы, с помощью которых мы взвешиваем всё, с чем сталкиваемся, всё, что входит в нашу жизнь. Но кто нам сказал, чего мы на самом деле достойны? Какими критериями мы пользуемся, чтобы это определить? Я понимаю, когда христиане говорят, что человек достоин чего-то высокого: они хотя бы верят, что он сотворён по образу Бога, а значит, стремится соответствовать не просто высокому, но высочайшему статусу. Однако, когда говорят, что человек появился в мире случайно и представляет собой чуть ли не особо адаптированную и мозговитую обезьяну, совершенно непонятно, чего он достоин. Жизни в саванне под деревом? Средневекового замка в горах или домика на 6 сотках? Каковы критерии? Поведение? Усилия? Кто может посчитать, как соотносятся ценности подвига и подвижничества? Кто каким наградам соответствует? В мире случайностей всё относительно.
В отрывке, который мы сегодня услышали, апостол Павел тоже говорит о достоинстве. Как человек верующий, он, конечно, говорит о христианском достоинстве учеников, то есть об их соответствии Христу. Именно Христос, Господь и Богочеловек, оказывается для верующего критерием достойной человеческой жизни. При этом апостол выражается удивительным образом. Он говорит, что Спаситель придёт прославиться во святых и явится дивным во всех уверовавших в Него. И здесь важно обратить внимание, что речь идёт не просто о прославлении святыми и верующими Того, Кто явился перед ними в виде какого-то объекта поклонения. Апостол пишет, что Господь прославится во святых и явится во всех уверовавших. Они в свою меру жили, как Христос, и во втором пришествии Он будет в них, их жизнь будет жизнью вместе с Ним и в Нём. Но разве может любой человек соответствовать Христу и быть достойным Бога? Думаю, ответ очевиден: нет. Сам человек никогда Богу соответствовать не может. Но Павел и не пишет об этом. Он говорит, что молится за фессалоникийцев, как и за всех верующих, конечно, чтобы Бог соделал их достойными, то есть соответствующими их призванию. Не они стали достойны, а Он соделал достойными их и, по выражению апостола, «совершил», то есть, говоря современным языком, «довел до совершенства» их благое и свободное стремление к добру и дело их веры, чтобы в итоге все исполнились славой и благодатью во Христе Иисусе. Что же во всей этой истории имеет отношение к современному верующему? На первый взгляд может показаться, что практически ничего, так далеки мы по своим ощущениям от апостола Павла и фессалоникийской общины. Но на самом деле всё, потому что, несмотря на без малого 2000 лет, которые нас разделяют, мы в той же Церкви, мы причастны тому же Господу Иисусу Христу и также надеемся, что Он соделает нас достойными нашего христианского призвания.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Псалом 56. Богослужебные чтения
Могут ли в жизни беда и хвала идти рука об руку? Кажется, что вроде бы как нет. Однако 56-й псалом Давида, который читается сегодня в храмах за богослужением, именно о том, что в жизни верного Богу человека — такой неожиданный «дуэт» совершенно возможен.
Псалом 56.
1 Начальнику хора. Не погуби. Писание Давида, когда он убежал от Саула в пещеру.
2 Помилуй меня, Боже, помилуй меня, ибо на Тебя уповает душа моя, и в тени́ крыл Твоих я укроюсь, доколе не пройдут беды.
3 Воззову к Богу Всевышнему, Богу, благодетельствующему мне;
4 Он пошлтё с небес и спасёт меня; посрамит ищущего поглотить меня; пошлёт Бог милость Свою и истину Свою.
5 Душа моя среди львов; я лежу среди дышущих пламенем, среди сынов человеческих, у которых зубы — копья и стрелы, и у которых язык — острый меч.
6 Будь превознесён выше небес, Боже, и над всею землею да будет слава Твоя!
7 Приготовили сеть ногам моим; душа моя поникла; выкопали предо мною яму, и сами упали в неё.
8 Готово сердце моё, Боже, готово сердце моё: буду петь и славить.
9 Воспрянь, слава моя, воспрянь, псалтирь и гусли! Я встану рано.
10 Буду славить Тебя, Господи, между народами; буду воспевать Тебя среди племён,
11 ибо до небес велика милость Твоя и до облаков истина Твоя.
12 Будь превознесён выше небес, Боже, и над всею землёю да будет слава Твоя!
Для начала вспомним контекст прозвучавшего псалма. Царь Саул ищет Давида, чтобы его убить. За царём — власть и отборное войско. У Давида тоже есть люди, но их жизнь проходит в бегстве, среди пустынных гор и временных убежищ. Пещера даёт им укрытие. И однажды именно в эту пещеру входит Саул. Теперь жизнь преследователя оказывается в руках преследуемого. Давиду предстоит решить: или убить Саула, и тем самым избавить себя от угрозы собственной жизни — или же великодушно даровать ему жизнь с надеждой, что Саул образумится и перестанет видеть в Давиде исключительно соперника, врага — каковым Давид, конечно же, не был. Давид решается на совершенно безумный с точки зрения житейской логики поступок: он... отрезает часть одежды Саула, чтобы тем самым показать ему, насколько он был близок, и... не трогает его, тем самым упуская уникальный шанс расквитаться с обидчиком.
Почему Давид так поступает? Он абсолютно, целиком доверяет Богу свою жизнь и все её обстоятельства — и учится, как бы сегодня сказали, «несимметричным ответам». Вместо мести — прощение, вместо обиды — великодушие. Оставляя в живых Саула, Давид тем самым его отдаёт на суд Божий — не дерзая самому становиться судьёй.
Что в итоге получает Давид? Это очень точно отражено в словах псалма: «готово сердце моё, Боже, готово сердце моё!» Что это означает? Великодушный поступок изымает Давида из привычной житейской повседневности; он словно бы «приподнимает» его от земли, от склок и наветов, от погони и преследования — словно бы он теперь смотрит на всё это с высоты, и перестаёт быть внутри человеческого мельтешения. Так же, как совершенно меняется восприятие окружающего мира, когда мы поднимаемся ввысь на самолёте, и мы понимаем, что нас там, на земле, теперь уже нет — мы в полёте, и можем спокойно наблюдать за происходящим внизу, словно за какой-то детской игрой, — так и Давид, уподобляясь Богу в милости, обретает возможность с распахнутым верой навстречу Господу сердцем быть внутренне свободным от обиды, злобы, гнева — всего того, чем одержим его противник.
Вот так и получается, что беда и хвала Богу в истории Давида оказались не просто переплетены воедино — но и действительно «шествуют неразлучной парой»! Так что, когда и в нашей жизни начинают сгущаться тучи, — самое время снова и снова читать 56-й псалом Давида и учиться у него, как саму безнадёжность можно переплавить верой в очень мощный и позитивный актив!
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Николай Бердяев «Я и мир объектов»
В этом выпуске программы «Истоки» Константин Мацан и Максим Печенкин размышляли над смыслами философско-богословского труда выдающегося русского философа Николая Александровича Бердяева «Я и мир объектов. Опыт философии одиночества и общения», в котором автор рассматривает взаимодействие как бы двух миров: мира субъектов, связанного со свободой, духом и личностью, и мира объектов, т.е. мира вещей.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Все выпуски программы Истоки
- Николай Бердяев «Я и мир объектов»
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»











