«Богословие новомучеников». Вячеслав Ячменик

У нас в гостях был научный сотрудник богословского факультета Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Вячеслав Ячменик.

Разговор шел о богословии в эпоху советских гонений на Церковь. Мы вспоминали таких выдающихся богословов этого периода, как священномученик Сергий Мечёв, священномученик Анатолий Жураковский, протоиерей Валентин Свенцицкий, мученик Иоанн Попов и мученик Михаил Новоселов.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных путям русского богословия в истории русской культуры.

Первая беседа с диаконом Николаем Антоновым была посвящена формированию русской богословской мысли (эфир 27.04.2026)

Вторая беседа с Артемом Малышевым была посвящена святоотеческому богословскому наследию (эфир 28.04.2026)

Ведущий: Константин Мацан

---

К. Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона Константин Мацан. Этой беседой мы продолжаем цикл программ, которые на этой неделе в часе «Светлого вечера», с 8-ти до 9-ти у нас выходят. И мы говорим, напомню, о путях русского богословия в истории русской культуры, о разных областях этого единого явления «русское богословие». Посмотрели мы уже в нашем цикле вообще с высоты птичьего полета на это явление, проговорили про святоотеческое академическое русское богословие. А вот сегодня поговорим про богословие новомучеников: что это такое как явление, только ли оно локализуется в какой-то географической временной точке, вот связанной с теми, кто претерпел гонения, есть ли какая-то тематическая особенность у тех авторов, по которой они объединяются, про которых мы говорим, когда говорим о богословии новомучеников. И проводником в мир этой темы сегодня для нас станет Вячеслав Ячменик, кандидат теологии, научный сотрудник богословского факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. Добрый вечер.

В. Ячменик

— Добрый вечер, Константин, уважаемые слушатели.

К. Мацан

— Ну вот давайте так, когда мы говорим о богословии новомучеников, о ком и о чем мы говорим?

В. Ячменик

— Ну на самом деле мне кажется, что этот феномен очень широкий, и в него можно включать множество разных богословов и мыслителей, которые остались в советской России, не эмигрировали, поскольку были призваны к тому, чтобы богословствовать, осуществляли это в тех условиях, в которых они оказались. При этом я бы лично, наверно говорил не о богословии новомучеников, хотя никто нам не запрещает этого делать, а скорее бы говорил о богословии в эпоху гонений. Дело в том, что, объединяя разных авторов, разных мыслителей и порой споривших друг с другом в какой-то единый феномен, мы, конечно, очень много упрощаем. В этом смысле в богословии новомучеников могут входить там мученик Михаил Новоселов, или, например, живший в это же время митрополит, потом патриарх Сергий (Страгородский)), это тоже одна эпоха. При этом оба они были совершенно разных взглядов. Тоже самое, ну мы, конечно, митрополита Сергия не называем новомучеником, но тем не менее даже среди тех, кто прославлен в лике новых мучеников и исповедников российских, даже среди них были те, кто активно поддерживал митрополита Сергия и те, кто против его политики выступал. Поэтому, конечно, такие вот обобщающие категории, как богословие новомучеников, наверное, не очень хороши. Но, тем не менее мы можем для удобства использовать это понятие. Прежде всего, наверно, интересно было бы обозначить вот в этом феномене его связь с русским богословием в целом. В каком смысле? В каком соотношении он с ним находится. Потом было бы интересно обозначить ключевые темы, которые могут возникать даже у тех людей, которые стояли на разных позициях в это время. Это тоже любопытно, что несмотря на то, что они, те или иные богословы могли спорить между собой, вот эта общая рамка того, что они оказываются в эпоху гонений, позволяет какие-то общие черты у них выделять. Ну и третий, наверно, момент, который очень интересен может быть: а как нам к этому относиться, потому что богословы в эпоху гонений говорили, реагируя на то, что происходило с Церковью, что происходило с христианами, предлагая порой радикальные, вызванные, конечно, какой-то ситуативной ситуацией идеи, вот как нам к ним сегодня относиться? И на самом деле я думаю, что на этот вопрос мы сегодня точно не придем к ответу. Это еще, так сказать, поколения будут думать об этом, я думаю.

К. Мацан

— О каких именах мы говорим?

В. Ячменик

— Ну на самом деле тут неисчислимое число новых мучеников. Но, нас прежде всего, наверно, интересует среди них те, кто нас прежде всего, наверно, интересует из них те, кто что-либо писал и осмыслял. И тут надо, наверно, рассуждать не только о том, кто, но и о том, как они писали. Конечно, невозможно было создавать никакие богословские системы, писать диссертации, статьи, то есть работать богословом в том жанре, в котором это было принято до революции. Духовных школ уже не существовало, все церковные издания были упразднены, и поэтому вот как богословствовали. И в этом смысле до нас дошли только довольно-таки простые жанры, как переписка, какие-то открытые послания, даже может быть иногда какие-то дневниковые записи. Ну были, конечно, уникумы, которые в это время писали богословские трактаты. И это на самом деле загадка: как они вот в условиях репрессий, в условиях пребывания в лагерях писали какие-то богословские тексты. Вот, например мученик Иван Попов написал целую диссертацию, не диссертацию, простите, скорее целую монографию про Илария Пиктавийского. То есть это такой патрологический труд, который он написал в 30-е годы, непонятно зачем, для чего, и почему ему хотелось этот текст написать, как он, на какие проблемы отвечал. Но, это, конечно, исключение. И почему я говорю про специфику жанра богословского? Она как бы для нас открывает, собственно говоря, то, кто мог писать. И вот прежде всего с такими текстами выступали священники, епископы, которым нужно было ситуативно решить какую-то проблему церковной жизни. И, соответственно, вот это призвание к богословскому высказыванию было связано с тем, кто вот мог высказаться в той или иной ситуации. Тут еще тоже может быть интересный рассуждать о том, что раньше богословие было таким, в хорошем может быть смысле, сословным, потому что богословствовать мог только тот, кто имел богословское образование или был в священном сане, и призван был с какими-то выступать словами. Но, параллельно этому, как вот в рамках уже этого цикла встреч было обозначено, стал формироваться феномен внеакадемического богословия, богословия мирян, богословие славянофилов: там Хомякова, Самарина, которые стали тоже претендовать на это право. И между ними постоянно возникали коллизии. Вот тут ситуация не располагала к таким дискуссиям о том, кто имеет право богословствовать. Скорее, наверное, у кого это право ситуативно появлялось, тот и выступал в качестве такого свидетеля Церкви. Можно вот просто пройтись по основным стратам церковной жизни и порассуждать, например о богословах-мирянах. И тут прежде всего надо вспомнить мученика Михаила Новоселова, его «Письма к друзьям».

К. Мацан

— Московского авву.

В. Ячменик

— Да, московский авва, член разных кружков дореволюционных, который всех любил обличать и обращать, который активно участвовал в разных интеллектуальных движениях дореволюционной России. И после революции он тоже не оставил это свое поприще интеллектуальное, тоже активно занимался разной организаторской и богословской деятельностью. И прежде всего, конечно, это его «Письма к друзьям», которые написаны в 20-е, еще до разных церковных дискуссий. Прежде всего там основным фоном является обновленчество, но прежде всего, наверно, ключевая тема этих Писем — это тема Церкви: рассуждения о том, что с Церковью происходит, как нам мыслить о ней, и так далее. Следующие две страты — это священники и епископы. И священники-богословы прежде всего пытались осмыслить то, как вот в новых условиях, в условиях, когда прежняя церковная жизнь уже не может реализовываться, приходская жизнь теряет какую-то свою былую организованность, и как вот священник должен вести людей ко спасению, и что, какое значение община христиан имеет для церковной жизни. Вот прежде всего об этих темах. Тут можно вспомнить отца Сергия Мечёва, к выпуску о котором можно дослать, здесь на Радио ВЕРА. Это отец Валентин Свенцицкий, отец Анатолий Жураковский. Вот они прежде всего, в их посланиях, наверно, у нас возникает такая пастырская модель Церкви, такое вот богословие, которое касается того, что такое церковная жизнь, как она может быть устроена. Ну и наконец епископат. И тут, прежде всего, конечно, их интересовали проблемы высшего церковного управления: что такое Церковь, как кафолическая Церковь, как она связана с Церковью, которая здесь на земле решает какие-то конкретные вопросы. И мы видим, что и миряне, и епископы, все были озабочены вопросом: что такое Церковь. И вот через этот вопрос, конечно, мы и прежде всего можем посмотреть на феномен новомучеников. И через этот же вопрос мы можем и поместить этот феномен, наверно, на карте или на путях русского богословия. Увидев, где богословие новомучеников, мы видим преемство с предшествующей традицией: где разрыв, где переосмысление каких-то проблем, которые возникали в то время, и так далее.

К. Мацан

— Так, ну давайте вот тогда поговорим про темы, которые волновали. Вы сказали, что все это темы Церкви, так или иначе. И при этом, наверно, подход у всех был, ну у каждого свой, что естественно. Давайте начнем тогда с фигуры московского аввы, Михаила Новоселова. Ведь его работы, его тексты не ограничены только периодом гонений. Он участник всех самых таких основных общественных площадок, как бы мы сейчас сказали, того периода, начиная с религиозно-философских собраний самого-самого начала XX века, то есть 1-х — 3-х годов, где, я даже помню, поразило как-то, когда я читал протоколы религиозных собраний, где, с одной стороны, Мережковский, Розанов, Философов от лица интеллигенции что-то высказывают Церкви. Со стороны Церкви будущий патриарх Сергий и другие епископы как бы вступают в диалог с интеллигенцией. И на одном из заседаний, если я не путаю, если мне память не изменяет, с каким-то словом к выступающим обращается Михаил Новоселов. И по-моему, из выступающих вслед за ним кто-то из участников со стороны интеллигенции говорит, что: " Ну это не было философским докладом, дорогие друзья. Мы услышали проповедь. Зачем она там была, непонятно вот на этих наших интеллигентско-церковных беседах. Почему нам, не надо нас обращать никуда и проповедовать.«". Вот такая деталь, которая, как кажется, как-то портрет создает в одном штрихе вот того, что вы сказали, отец Михаил Новоселов, отец авва московский, Михаил Новоселов, новомученик, который куда бы не приходил, везде считал не то, что даже своим долгом, а просто он так чувствовал, он так мыслил, он так жил. Он обращался со свидетельством, со словом о Христе вот в любой ситуации, где ему казалось, что это нужно, уместно и допустимо.

К. Мацан

— Вячеслав Ячменик, кандидат теологии, научный сотрудник богословского факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Итак, тематический контур содержательный философии или богословия вот творений Михаила Новоселова.

В. Ячменик

— Ну об этом можно, конечно, говорить много, но я постараюсь кратко. Есть вот прекрасная фраза, которую приписывают мученику Михаилу Новоселову, что :"Очень легко поверить в Бога, намного легче, чем поверить во Христа. И намного легче поверить во Христа, чем поверить в Церковь.«.

К. Мацан

— Так интересно, эту фразу где-то цитирует Сергей Иосифович Фудель, явно, теперь мне понятно, явно ясно у кого он это взял. А он с московским аввой был знаком, будучи его младшим современником. Когда Новоселов был уже как бы в зените, вот молодой Сережа Фудель слушал его, и так далее.

В. Ячменик

— Да, это правда. И вот через эти этапы: от веры в Бога к вере в Церковь, Новоселов сам проходил свои интеллектуальные биографии, потому что, как известно, он был очень увлеченным толстовцем, и, конечно, там он воспринял идею, что религия важна для человека, но скорее не важны какие-то ее институциональные формы. Там же он усвоил идею: что для, это вот тоже такие апокрифы, о-моему, Дурыгин об этом вспоминает, что: когда Новоселов спросил у Толстого: «Верует ли он в Христа?», вот он высказался как-то очень неприятно об этом. Это очень покоробило молодого человека, который поверил в Бога, поверил во Христа. И через вот этот вот отрицательный опыт разочарования в своем учителе, он приходит к вере в Церковь. Ну, конечно же, возвращаясь, как типичный интеллигент, он не понимает, что вообще за порядки здесь, что за люди, которых нужно слушать, имея в виду церковную иерархию, в каком смысле вот это сообщество может быть, ну можно прям сказать, иногда там неприятных людей. Ну представьте себе интеллигента типичного, который приходит в храм. Ну это даже вот у Толстого где-то есть такое, что вот Церковь — это сообщество каких-то длинноволосых, неприятных людей. И вот как ему было примерить свои идеальные представления о том: что такое Бог, что такое христианство, что такое Церковь как Тело Христово, с тем, куда он пришел. И вот тут это возникает ключевая проблема: как сопоставить историческую Церковь с Церковью Небесной, Церковь земную и Церковь Небесную. И он активно очень об этом думал и до революции, и после революции тоже. И надо сказать, что, если можно было примириться с тем, что тебе неприятно — это одно дело. А когда, вот мы сейчас говорим с позиции мученика Михаила, когда Церковь, как вот видимая организация, осуществляет какие-то действия, которые кажутся ему, а он был очень горячий человек, несоответствующими вот идеалу христианского мира, как нам с этим быть. Тут еще более острая проблема возникает. И он очень много об этом думал, и мысли его, и его интеллектуальный контекст, конечно, привели к тому, что он обозначил Церковь — организм: вот только она может быть названа непорочной, святой, все вот описания Новозаветные вполне могут быть применены только к ней. А есть Церковь-организация. Но, при этом, обозначая вот эти два состояния что ли Церкви, он их не противопоставлял. Можно было бы просто сказать, что: вот я принадлежу к Церкви Небесной, к Церкви-организму, потому что я хороший человек, и все. И никакие земные ее проявления для меня неважны. Вот Новоселов нет, он как раз в ответ, наверное, на такой радикализм интеллигенции попытался, наоборот, примерить церковность с такими мистическим единством Церкви. И он делал это по-разному. Ну может быть самая понятная его метафора связана с тем, что, если Церковь — это Тело Христово, то он предлагает перенести халкидонскую аналогию на Церковь, рассуждая о том, что: если во Христе две природы неслиянно и нераздельно прибывают, то и вот Церковь, как Тело Христово, со своим вот чисто земным, человеческим и со своим Небесным тоже прибывает вот в таком сложном единстве. Их невозможно отождествить, потому что Церковь Небесная, она святая, земная, она состоит из грешных людей. Их невозможно соединить. Ну при этом их невозможно разорвать, они неслиянно прибывают. И вот через применение такой аналогии он попытался разрешить проблему. Ну у него все-таки есть такой крен в сторону того, что все в Церкви земной, конечно, является безусловно важным, необходимым для организации жизни. Есть какой-то канонический строй церковной жизни, есть приходы, есть священники, иерархи, все это важно. Но, важным это оказывается в тот момент, когда это соответствует Церкви-организму. То есть там, где происходит это сочетание, там как бы теплится церковная жизнь. Где это сочетание разрывается — это вот такое вот темное место Церкви. Или, я не знаю, вот вы вспомнили Фуделя, вот у него эта есть идея темного двойника, наверное, я думаю, это похоже. Я думаю, что скорее всего Фудель, конечно же, из разговоров со своим старшим другом, вынашивал вот эти идеи.

К. Мацан

— Думаю, что да. Я вот сейчас вас слушаю и понимаю, на сколько это близко к тому, что писал Сергей Иосифович. Ну и он часто на Новоселова ссылается. И вот работа Новоселова, правда ранняя, еще до эпохи гонений. «Забытый путь опытного богопознания» очень Фуделю важна. Поэтому да, я думаю, что эта преемственность такая.

В. Ячменик

— Да. Вот, кстати, большое спасибо что вы вспомнили эту важную работу Новоселова, потому что через нее мы еще можем один важный аспект обозначить: это, собственно говоря, как нам искать вот эту сердцевину, где соединяется Церковь земная и Церковь Небесная, где кристаллизуется или аккумулируется церковная святость. И тут как раз для него, конечно, можно увидеть в этом какой-то индивидуализм, ну кто-то скажет возможно, что это так. Но, я думаю, что мы можем обойтись без этих обвинений. Вот для него был важен личный религиозный опыт, личный путь. То есть вот каждый человек должен пройти через возвращение и становление на этот путь богопознания, должен вот найти вот эту кристаллизацию святости в Церкви, где земное с Небесным соединяется, пройти через вот этот путь. Но, все-таки почему это не совсем индивидуализм, как можно было бы это обозвать, потому что для него все-таки важно не только то, что каждый отдельный человек идет, но все-таки у каждого человека есть какие-то опоры, которые ведут его по этому пути. И опоры для Новоселова эти тоже не совсем внешние. То есть можно было бы подумать, что это вот церковная иерархия, храмы — вот это те опоры, которые будут нас вести. Нет, это все важно, конечно, но для Новоселова вот церковность прежде всего сопрягается со святоотечностью. То есть для него святые отцы, вот их опыт, именно он должен вести нас в это сосредоточие святости. Тут, наверно, можно вспомнить святителя Игнатия (Брянчанинова), который вот тоже вот видел в святоотеческих творениях реализованное Евангелие. Ну прежде всего в аскетических текстах он видел реализацию Евангелия. В этом смысле через них, он считал, можно прийти к Богу, можно прийти к Церкви и можно прийти к тому, что есть осуществленное Евангелие.

К. Мацан

-Вот вы знаете, вы вспомнили эту книгу Новоселова, вот эту брошюру, она не очень большая на самом деле «Забытый путь опытного богопознания». И вот то, что вы сказали до этого про то, что опыт такой интеллигентской веры, интеллигентского бытования есть у Новоселова, толстовство к религии, к вере. Я вот знаете, что сейчас подумал, интересно, что вы об этом скажите. А нет ли вот в самом этом заглавии этой книги «Забытый путь опытного богопознания» такого, знаете, немножко интеллигентской ну не гордыни, конечно, но какого-то такого, чего-то интеллигентского, что вот: а Церковь забыла, а мы, просвещенные люди изнутри своего личного религиозного опыта, который безусловно важен, напомню, «Забытый путь опытного богопознания»?

В. Ячменик

— Да, наверно, можно вообще перефразировать одного немецкого философа и сказать, что это слишком интеллигентское: интеллигентское слишком интеллигентское. Конечно, что-то такое в этом есть и может быть даже более вызывающее в этом тексте звучит место, где он говорит, что: вот Толстой, не смотря на свою антицерковность, он своим словом живым взбудоражил больше душ, чем пылящиеся учебники догматики. И тут, если у него и был такой интеллигентский пафос, он был, конечно, не против Церкви направлен, не против даже вот там церковной иерархии, скорей он был направлен против духовной школы, того, что мы вот называем академическим богословием. И действительно, он может быть назван довольно ярким представителем внеакадемического богословия, для которого в целом вот это характерно неприятие мертвого слова схоластики. Сейчас мы не будем говорить о том, было ли оно таким или не было, это для нас неважно. Но, конечно, вот этот его пафос в этом выражается. В том, что нам нужно богословствовать по-иному, как отцы. Вот мы читаем отцов, мы читаем Макария (Булгакова) «Догматику», и это очень разные языки. Почему меня должен трогать Макарий (Булгаков), если я вот читаю Игнатия (Брянчанинова) и вот это настоящее богословие. Он просто не задавал себе вопроса о том, что могут быть разные жанры богословия. Понятно, что Макарий (Булгаков) — это учебник. Учебник, он и не должен быть таким живым. Конечно, сейчас может быть по-другому учебники пишут, и они намного лучше старых, но учебники должны передать систему, мысли. И ему это все, конечно, не нравилось: какая может быть система в богословии. Тут, конечно, его интеллигентский пафос очень проявляется сильно.

К. Мацан

— Ну давайте поговорим про следующую страту. Вот про Михаила Новоселова мы поговорили, как про такой парадигмальный пример может быть внеакадемического богословия, но тоже богословия, все-таки связанного с эпохой гонений. Хотя повторимся, много написал и сделал будущий мученик Михаил и до гонений. Ну вот следующая большая тема — это то, что вы упомянули семью Мечёвых. Опять же повторимся, про Мечёвых именно отдельно, про их богословие тоже была отдельная программа у нас с вами на Радио ВЕРА. Ну вот сейчас в контексте нашей темы и вот если мы в качестве такой руководящей линии для сопоставления разных подходов взяли тему Церкви, то что про Церковь вот у Мечёвых?

В. Ячменик

— Надо сказать, что священники эпохи гонений, те, которые оставили после себя какие-либо тексты богословские, они тоже очень в любопытном статусе находились. Ну во-первых, это не всегда представители духовного сословия, а если даже и представители его, как например Сергий Мечёв, не закончивший духовной школы, отец Сергий закончил Московский университет, другой тоже яркий священник — отец Анатолий Жураковский, сегодня помянутый тоже прошел через университет, а не семинарию и академию. Он закончил Киевский университет. Ну и третий вот яркий священник, я прежде всего через эти 3 фигуры себе представляю пастырское богословие новомучеников, отец Валентин Свенцицкий. Так это вообще очень такая неоднозначная фигура, тоже из интеллигентских кругов, с такой очень темной ранней историей.

К. Мацан

— Ну просто вообще-то православный террорист, если так говорить, человек, который мотивируясь идеалом православия, призывал вот буквально к борьбе с монархией самыми любыми крайними средствами.

В. Ячменик

— Да.

К. Мацан

— ну это юность, действительно это юность. А в зрелом возрасте это замечательный пастырь, священник, очень много сделавший. И, кстати, тот же Фудель постоянно вот к нему обращается, и даже более того. Ну я просто Фуделя люблю, поэтому для меня он такая точка входа во всю эту эпоху, проблематику. Но, когда мы говорим про одну из ключевых идей Сергея Иосифовича про монастырь в миру, это то, что он берет у Свенцицкого, конечно.

В. Ячменик

— Да, конечно. И надо сказать, что у трех названных священников: Мечев, Жураковский и Свенцицкий, у них, независимо друг от друга вот эта идея монастыря в миру возникает и в довольно схожих и близких чертах.

К. Мацан

— Вячеслав Ячменик, кандидат теологии, научный сотрудник богословского факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Дорогие друзья, мы скоро вернемся к этому разговору. Не переключайтесь.

К. Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Еще раз здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан. Мы этой программой, напомню, продолжаем цикл бесед про пути русского богословия в истории русской культуры. Мы сегодня говорим про XX век, про богословие новомучеников, или как наш гость точнее это сформулировал, богословие в эпоху гонений. И как мы уже успели услышать, ну мы еще об этом поговорим, это не только богословие в эпоху гонений, это богословие как бы эпохи гонений, то есть богословие, которое рождено в том числе и теми условиями, в которых оказались пастыри или миряне, так или иначе исповедники и новомученики, вот то, в каких условиях они оказались, определило их жанр и тематику того, о чем они писали. Мы уже успели поговорить про Московского авву, мученика Михаила Новоселова, а сейчас перешли к такой пастырской, если угодно, страте в этой теме. И мы говорим про отца Сергия Мечёва, про отца Анатолия жураковского и про отца Валентина Свенцицкого. И с нашим гостем говорим, Вячеславом Ячмеником, кандидатом теологии, научным сотрудником богословского факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. Итак, вот тема Церкви у этих троих мыслителей.

В. Ячменик

— Прежде всего, Церковь они осмысляют, как организм. Но, здесь нету такого былого хомяковского флера, который организм противопоставлял видимой Церкви. Наоборот, они под организмом, конечно, просто используя слова, актуальные в их эпоху, подразумевают уже Тело Христово, которое они воспринимают как то, что возникает во время евхаристии. И здесь может быть определенные переклички с тем, что мы называем евхаристической экклесиологией, которая параллельно развивалась в богословской эмиграции.

К. Мацан

— Например у отца Александра Шмемана.

В. Ячменик

— Отца, да, Афанасьева и многих других.

К. Мацан

— Про это тоже в нашем цикле сейчас на этой неделе будет разговор обязательно, в один из ближайших дней.

В. Ячменик

— И, собственно говоря, той точкой, где совершается евхаристия является храм. И значит, как развивалась их мысль, значит вот особую значимость для Церкви несет церковная община. Как нам ее осмыслить? Это уже не тоже самое, что было до революции, потому что приходская система предполагала, что ты ходишь в храм, вот к которому ты приписан, возле которого ты живешь, и ты туда приходишь не по своим, как бы сказать, духовным интересам. А здесь уже все по-другому. Здесь люди почему-то приходят к конкретным священникам, с конкретными людьми общаются и в какие-то отношения вступают. И вот это уже действительно община, община, собранная вокруг священника, у которых есть какие-то общие интересы, общие дела. И как нам эту общину, в которой имеет место не просто потенциал человеческого общения, в ней еще и совершается евхаристия, реализовывается община как Церковь, как нам ее осмыслить? И вот здесь вот как раз возникает эта метафора монастыря в миру, которую мы упомянули, потому что, с одной стороны, у нас есть окружающий мир, в котором невозможно спастись, потому что нету тех привычных бытовых условий, которые позволяли быть христианином. И с другой стороны, у нас есть такой вот аскетический, традиционный для России идеал монастыря, который выстроен на постоянную оппозицию миру, к тому, что противопоставляется ему. То есть монастырь — это как место спасения, и мир, как, так сказать, пространство, с которого мы убегаем. И вот эта идея монастыря в миру предполагала общину приходскую советского периода, которую они символически воспринимали, как монастырь, в который они все убегают из безбожного мира, чтобы в нем спасаться. И тут вот эта метафора очень активно развивалась, независимо друг от друга, у многих священников. Ну тут, на самом деле, такого еще специфически-новомученического нет.

К. Мацан

— А вот можно вопрос по ходу. Все-таки эта тема монастыря в миру, она возникает именно после революции в текстах в ситуации гонений, или мы до 17-го года там у того же Свенцицкого встречаем идею монастыря в миру не как то, куда нужно вот так вот уйти, в силу того, что вокруг изменилась политическая ситуация, а как некое представление о том, что это монастырь, который всегда с тобой, вот вне зависимости от ситуации это вот что-то про то, чтобы быть христианином в любой ситуации здесь и сейчас?

В. Ячменик

— Да, конечно, эта идея есть. И в этом смысле.

К. Мацан

— Еще до революции?

В. Ячменик

— Да, до революции она есть. После революции она обретает вот такую уже скорее конкретную реальность именно в противопоставлении враждебного и убегающего от мира сообщества. И тут действительно нет какой-то специфики, которая могла бы быть присуща эпохи гонений. Потому, что следующий этап, который приходится, наверное, на период ближе к 30-м — это попытка этих же священников осмыслить Церковь уже не как общину, потому что общины уже нету, а как вот сообщество мучеников. То есть осмыслить само мученичество богословски: что такое страдания, что такое гонения для нас. И тут эти же священники сталкиваются с другой проблемой. Если вот раньше община реализовывалась в храме, в котором совершается евхаристия, сейчас у нас нету храмов, ну дай Бог, у нас есть какой-нибудь там тайный где-нибудь храм в доме, где можно совершить евхаристию, и вот в такой маленькой ячейке верующих Церковь реализовать, а если и этого нету, то что тогда Церковь? И тут у них возникает любопытная такая идея, через которую мы можем соединить богословие новомучеников с богословием древней Церкви. Вот, наверное, все помнят священномученика Игнатия Антиохийского Богоносца и его яркую в посланиях метафору: что он, пройдя мучения, станет истинным хлебом Христовым. И здесь вот такие ясные евхаристические коннотации: что те мучения, которые он будет претерпевать, делают его жертвой. И жертва здесь именно евхаристическая. И у новомучеников есть тоже эта идея, и они указывают на то, что если нет никаких условий для церковной жизни, то единственное, что остается — это внутренний храм внутри каждого человека, на котором может совершаться служба. Это одна идея. А вторая идея — что те самые претерпеваемые страдания, которые переносит каждый человек, ставят его в аналогию с невинными страданиями Христа. И в этом смысле они становятся участниками, как некоторые писали новомученики, вселенской евхаристии. Что вот мы видим карту нашей страны, и везде совершаются мучения над людьми, гонения. И вот эта вот карта, на ней совершается вселенская евхаристия. Вот в каждом этом мучении страдалец соединяется со Христом. Не через участие в таинстве, а через свои страдания, которые тоже, ну в этом смысле можно говорить, что какой-то такой сакраментальный аспект приобретают. Не знаю, стоит ли вдаваться в какие-нибудь аналогии вот освобождение после Освенцима, когда тоже ставилась проблема: где вот Христос был, когда все люди страдали, где был Бог. Ну и обычно христиане отвечают, что Он страдал вместе со всеми. Мне кажется, осмысляя богословски эпоху гонений, вот прежде всего священники, не только они, тоже пришли к сходной идее: что они там участвовали вместе с Богом во вселенской евхаристии, когда были в лагерях, в бараках, и так далее.

К. Мацан

— А вот тема, особенно Сергия Мечёва, про общину как про покаяльно-богослужебную семью, о чем мы немножко говорили, да не немножко, в тот раз, как сюда вписывается?

В. Ячменик

— Он указывает в одном из своих последних посланий что богослужебно-покаяльная семья предполагает, что есть отец, который эту семью возглавляет. Но, он указывает, что отец у вас был отнят и поэтому единственное, что вам остается — это вот ваша семья. Вы братья и сестры, которые можете служить друг другу. И где-то он прям даже так пишет: «Не ищите духовного руководства, вы его уже не найдете. Конечно, пытайтесь хранить богослужение. Но, если у вас этого не будет, вам остается служение друг другу.». И вот он здесь ссылается на то, что апостол Павел постоянно указывает: «Друг другу тяготы носите. Служите друг другу. Наставляйте друг друга.». И вот это вот «друг другу», он указывает, что это должно стать вот вашим основным служением в вашем невидимом храме, в отсутствии церковной жизни поддерживая друг друга. Ну там же он и пишет о том, что: везде вспыхивают огоньки смиренного мученичества, и нам нужно быть к этому готовым через эту поддержку, которую мы можем друг другу оказывать.

К. Мацан

— А вы знаете, когда я читал вот эти письма из ссылки священномученика Сергия Мечёва, там есть очень грозные слова в адрес Церкви, ну то, что: «Оскудела святость и суд Божий совершается над русской Церковью»" — пишет отец Сергий. И с одной стороны, ты понимаешь, что человек, который пишет это из ссылки, человек, который до ссылки создал очень крепкую, в каком-то смысле уникальную общину, ну если не создал, то продолжил дело своего отца, праведного Алексея Мечёва и сейчас своими мучениями свидетельствует о верности Церкви, о верности своей богослужебно-покаяльной семье, и он имеет право на такие грозные слова в адрес Церкви. Но, даже понимая все это, вот, честно говоря, меня, читающего немножко это ну не то, чтобы смущает, но как-то ставит вопрос. Ну действительно есть Церковь и есть ты, отдельный человек, который такое суждение выносит. А вот, не знаю, вот как вы это чувствовали, не смущало ли это вас? И вообще много ли мы встречаем в текстах новомучеников вот таких вот оценок про состояние Церкви вообще, сейчас, в целом в Русской Церкви?

В. Ячменик

— Знаете, когда они это говорили, они чувствовали себя вполне спокойно, потому что уже к этому времени сформировался довольно обильный критический аппарат, местами такой антиклерикальный аппарат в сторону критики Церкви. Ну до революции в каждом журнале любой сапожник мог указать на то, как Церковь должна жить. Тот же самый Новоселов, его вот эти очень яркие, броские брошюры, в них очень много того, что должна сделать Церковь, чтобы наконец начать жить, как надо. Поэтому, конечно, это уже сформированная традиция такой вот критической дистанции по отношению не к Церкви, как Телу Христову, как к тому же самому организму, а как к сообществу людей, которые призваны осуществлять Евангелие. И в отношении этих людей вполне себе критические такие тезисы звучали. И это было распространенно. И, конечно, у них очень была критическая такая нотка в отношении прошлого, в отношении синодального периода, в отношении дореволюционной России. Они, конечно, тоже оценивали все это не совсем положительно. Но, вот через то место, о котором вы говорите, вот у отца Сергия Мечёва, ну там, конечно, сквозит тема суда Божьего, даже может быть такая теология Суда, которая связана с темой покаяния, переосмысления, с тем, что Бог судит нас за то, что мы шли не по тому пути. И она была тоже довольно распространенной. И, конечно, гонения они в том числе воспринимали, как период очищения, как период того состояния, через которое Церковь должна пройти, умереть и воскреснуть.

К. Мацан

— Вячеслав Ячменик, кандидат теологии, научный сотрудник богословского факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Ну давайте теперь поговорим про третью страту в этой теме «Богословие в эпоху гонений». Скажем о том, что помимо вот тех, кто был в преследованиях, в ссылках, в лагерях. Если я правильно понял, надо поговорить о том, что оставался все-таки какой-то епископат, какие-то авторы, которые оставались, собственно, возглавлять то, что осталось от, скажем так, официальной Церкви. И тоже они как-то творили в это время. Вот кто, о ком здесь нужно поговорить?

В. Ячменик

— Ну тут можно говорить о всех, начиная с патриарха Тихона (Белавина), заканчивая многими другими великими нашими церковными иерархами. Ну я бы, наверно, обозначил скорей ни какую-то конкретную фигуру, а какую-то общую для них тенденцию. И вот, наверно, важно, что именно епископат первым приходит к этой мысли, что мы вернулись в до никейские времена. Вот в принципе довольно простая фраза, обозначающая то, что вот настал еще один период гонений, с одной стороны. Но, с другой стороны, они говорят еще и о другом, что у нас, собственно говоря, началось после Никейских времен. У нас эпоха имперской Церкви, Константиновский период. И вот эта их фраза обозначала, что настала постконстантиновская эпоха. Вот как есть постмодерн, так вот возник постконстантиновский период в истории Церкви. Что это значит? Что Церковь раньше прибывала в вполне понятных условиях, и вполне понятно было, что такое Церковь. Церковь — это то, что управляется соборами, это то, что входит в христианское общество, это та Церковь, которая охраняется православным государством, государем, который попекает ее от внешних делах, в которой есть благая симфония или гармония между церковным и государственным. И тут понятно. Когда ты берешь, что ты христианин в таком состоянии, понятно, что это значит. А что это значит, когда все это уходит? И вот для них это действительно возникает проблема: а что тогда, если Господь все это у Церкви забирает, а что тогда Церковь такое? Ну можно вдаться в такой духовный анархизм и сказать, что: Ну царь — это вот духовный организм, и поэтому как бы этого достаточно. Но, все-таки они же понимали, что этот духовный организм должен как-то реализовываться здесь на земле. Вот они думали о том, как он, этот организм должен реализовываться. Священникам в этом смысле было легче. У них были общины, они совершали таинства. А епископы тогда зачем? Если Церковь, она сместилась на уровень такой вот приходской, общинный, а им тогда чем управлять? И через богословие епископата проходит вот эта линия, ну вот у Дамаски́на (Цедрика) есть идея: что епископы — это Богом потушенные свечи, что епископы, они в целом, вот непонятно, какую роль они могут выполнять, если все епископы уже. Единственная роль, которую они могут выполнять — это сидеть в тюрьме, потому что на них прежде всего падает такой самый главный крен репрессий. И они вот, представляя Церковь, представляют ее в бараках. Ну вот так пишет священномученик Дамаски́н (Цедрик). Это с одной стороны. С другой стороны, они стали думать о том, что вот есть священники, они — пастыри, но мы тоже архипастыри, что мы пастыри над пастырями, что вот этот наш пастырский аспект, он должен прежде всего стать в центр служения епископа. Что не какие-то старые там административные, бюрократические процедуры должны осуществлять епископ, а именно пастырскую функцию. Ну без епископа Церковь невозможна. Епископ, он может рукоположить священника. Понятно, что в этом смысле у них есть конкретно сакраментальная функция. М вот уже упомянутый Дамаски́н (Цедрик), он в принципе так себе, кажется, и видел церковную жизнь: что будут тайные епископы, тайные священники, они тайно будут рукополагать друг друга, не зная, так сказать, один рукоположенный не знает другого. И вот в такой тайной сети церковных общин, он видел, наверно, себе реализацию церковной жизни. Ну это уже скорее практический аспект. А аспект такой богословский, связанный с наступлением постконстантиновской эпохи, связан был, собственно говоря, с тем, где теперь должна легализоваться Церковь. Вот раньше у нас были такие категории, как епархии, автокефальная Церковь, сейчас как это все? Вот сейчас у нас разрозненная страна. Одна часть церковных людей где-то заграницей, другая часть не может общаться с третьей. И на практическом уровне патриарх Тихон опубликовал указ: что Церковь в условиях, невозможных для реализации вот такого общецерковного единства, должна исходить из принципа автономии. Вот есть епископ, есть его паства и вот это Церковь. И в этом смысле тут, конечно, такой очень серьезный переход. Что такое вселенская Церковь? Это вот епархия со своим епископом. Ну вскоре и это тоже было затруднено, потому что опять же, я повторюсь, что большинство епископата сидело в тюрьмах, в лагерях. И в этом смысле тогда, где пространство Церкви? И вот тут мысль Новоселова, мирянина соприкасается с некоторыми высказываниями епископов, мучеников-епископов. Вот он, если вы помните, указывал на то, что Церковь там, где вот наиболее сильно аккумулируется святость. Где аккумулируется святость в эпоху гонении? Она аккумулируется в мучениках. А где мученики? А мученики сидят в бараках, мученики сидят в лагерях. И вот есть у некоторых епископов очень парадоксальная фраза. Например, у Афанасия (Сахарова) есть фраза о том, что: «Я тюрьмы не боюсь. Здесь истинная свобода, здесь истинная Православная Церковь, здесь карантин во время эпидемии.». То есть для них как бы, как это ни странно, пространством Церкви оказывались места заключений, места, где люди претерпевали гонения. Что это значило по отношению к нормальным формам церковной жизни, это вот до сих пор на самом деле исследовательский вопрос: как нам соотнести этот подвиг и попытку удержать как бы нормальную церковную жизнь, которой тоже многие занимались. Вот это вопросы, на которые, наверно, я сам не могу ответить.

К. Мацан

— ну это видимо направление для будущих исследований.

В. Ячменик

— Видимо да. Так что занимайтесь.

К. Мацан

— А когда мы полагаем финальную границу вот этого явления: богословие эпохи гонений? То есть, когда вот умирает последний представитель?

В. Ячменик

— Да, когда тот самый показал последнего попа.

К. Мацан

— Ну что-то в этом роде. Просто интересно, действительно, когда вот для вас, как для исследователя вопрос, для богослова эта область, она должна быть чем-то ограничена. Начало более-менее понятно: это революция и последующие годы. А вот конец?

В. Ячменик

— На самом деле, мне кажется, что, конечно, можно широко говорить об эпохе гонений, говоря о всем советском периоде, ну мне кажется, что период Второй мировой войны очень сильно изменил и церковно-государственные отношения, и изменил облик, с тех пор стал меняться облик Церкви. Так что для меня как бы придел на самом деле лежит между двумя мировыми войнами. Два таких кризисных периода, которые легли, как это ни странно, на одно, собственно говоря, поколение. И вот о таком серьезном феномене богословия новомучеников я вот говорю, как о периоде, который начинается с революции, заканчивается Второй мировой войной, потому что, прежде всего богословами в эту эпоху были те, кто успел еще что-то получить от дореволюционной России. Это может быть Новоселов, который прямо участвовал в интеллектуальной жизни дореволюционной России. Это может быть отец Сергий Мечёв, который успел отучиться в дореволюционном университете, что-то получить, в том числе какие-то богословские знания тогда и попытался их осмыслить уже в новое для себя время. Но, богословие, оно живет преемством. Ты обязан кому-то передавать что-то, свои какие-то знания. Мне кажется, что когда на смену этим людям, которые вот пережили переход из одной эпохи в другую, когда им на смену шло следующее поколение, они ничего не могли им передать, почти ничего не могли, потому что либо они все были расстреляны в конце 30-х, либо они уже были не в состоянии это сделать. И, конечно, понятно, что там так или иначе духовная школа возрождалась после Второй мировой войны, пыталась воспроизводить какие-то богословские предметы. Для меня это прежде всего, ну я просто не специалист по второй половине XXвека, для меня это скорее кажется попытка воспроизводить какие-то формы, которые были раньше, но уже без какого-то своего творческого осмысления этого. Поэтому вот этот феномен, он ограничивается таким узким периодом.

К. Мацан

— Интересно, эпохи друг друга сменяют. Я вот помню, что, когда скончался патриарх Алексий II, я тогда работал в журнале «Эксперт», вернее стажировался в журнале «Эксперт», и, конечно, мимо этого события не могла пройти редакция. И мы писали об этом тексты, и я брал какие-то комментарии у людей, у тех, кто мог об этом что-то рассказать. Я помню один из комментаторов сказал, что вот: в чем заслуга или какая-то особенность опыта у патриарха Алексия II, что он стал патриархом, я сейчас не помню точно год, но то ли буквально после крушения Советского Союза, или буквально до, то есть он начал свое святительское служение в ситуации, принципиально новой. Казалось бы, это для Церкви, как бы крушение коммунистического режима, для Церкви в общем событие скорее, которое надо воспринимать с надеждой и приветствовать. И так и было. Но, в тоже время возглавить Церковь вот в этих совершенно новых условиях — это тоже вызов, тоже крест. Потому, что может прежние условия были тяжелые, но, по крайней мере уже знакомая и понятная, а тут совершенно новый, беспрецедентный опыт. И вот, кажется, история вообще так или иначе по-разному повторяется. Хотя это банальная и тривиальная мысль, но вот заканчивается констатиновская эпоха, начинается постконстантиновская до Никеевской. Потом она тоже заканчивается, какая-то другая начинается. А Церковь все держится и держится. Как писал об этом Ги́лберт Кит Че́стертон: «Много раз, но правда про западную Церковь писал, хотя все равно про Церковь в целом это уместно, много раз в истории при альбигойцев, при Арии, при ком еще угодно Церковь летела ко всем чертям. И всякий раз погибали черти. Наш Господь знает, как восставать из могилы. Ну спасибо огромное за этот разговор. Нас на этой неделе еще ждут программы про другие области русского богословия. Сегодня мы поговорили по богословие эпохи гонений с Вячеславом Ячмеником, кандидатом теологии, научным сотрудником богословского факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. Спасибо, дорогие друзья, за внимание. У микрофона был Константин Мацан. До встречи на Радио ВЕРА. До свидания.

В. Ячменик

— До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Город Туров». Сергей Алексеев
• «Как говорить с неверующими?». Священник Александр Сергеев, Даниил Костромин, Виктория Галкина
• «2-е воскресенье по Пятидесятнице. Все святые». Священник Николай Конюхов

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов