«Старцы Троице-Сергиевой Лавры». Протоиерей Павел Великанов

Гостем программы «Лавра» был настоятель московского храма Покрова Богородицы на Городне в Южном Чертанове протоиерей Павел Великанов.

Наш гость поделился своими воспоминаниями о годах учебы в Московской духовной семинарии и об общении с известными старцами Троице-Сергиевой Лавры, в частности с архимандритом Кириллом Павловым.

Ведущие: Кира Лаврентьева, архимандрит Симеон Томачинский

---

Кира Лаврентьева 
— Здравствуйте, дорогие друзья! Христос Воскресе! Это программа «Лавра» на Радио ВЕРА — цикл исторических программ об одном из духовных центров России — Троице-Сергиевой Лавре и её основателе — преподобном Сергии Радонежском. Мы будем говорить с гостями о том, какую роль преподобный играл в духовном становлении Российского государства, какие важные вехи и события проносит сквозь века история Троице-Сергиевой Лавры и почему важно знать об этом сегодня. Цикл программ подготовлен при поддержке культурно-просветительского центра Троице-Сергиевой Лавры «Кинови́я». У микрофонов архимандрит Симеон (Томачинский) и Кира Лаврентьева, а в студии у нас сегодня протоиерей Павел Великанов.

Протоиерей Павел Великанов
— Христос Воскресе!

Кира Лаврентьева
— Воистину Воскресе, отче! Отец Павел, помимо прочих его многочисленных ипостасей, является настоятелем храма Покрова на Городне и доцентом Московской духовной академии. Отче, как ваше пасхальное настроение?

Протоиерей Павел Великанов
— Восхитительное!

Кира Лаврентьева 
— И тема у нас сегодня восхитительная — «Опыт общения отца Павла с лаврскими старцами» и это, честно говоря, очень вдохновляет. А отец Симеон подготовил по доброй традиции цитату для начала нашей программы. Отец Симеон, ваш выход.

Архимандрит Симеон (Томачинский) (читает цитату)
— «Именно здесь, в Лавре, мы чувствуем себя дома более, чем в своём собственном доме. Ведь она и в самом деле воплотила в себе священнейшее воздыхание наших собственных глубин, но с таким совершенством и полнотою, с какими мы сами никогда не сумели бы их воплотить», — пишет отец Павел Флоренский в своей замечательной работе «Троице-Сергиева Лавра и Россия». А мы сегодня беседуем с другим отцом Павлом, Христос Воскресе!

Протоиерей Павел Великанов
— Воистину Воскресе!

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Отец Павел, вы много лет были связаны с Лаврой и сейчас продолжаете преподавать там в Академии. Много лет прожили в Сергиевом Посаде — он стал для вас родным городом. Насколько я знаю, вы и учились там, и дом построили, и семья ваша там обосновалась и создалась. Вот что для вас Сергиев Посад и Лавра?

Протоиерей Павел Великанов
— Я помню своё первое впечатление от посещения Лавры, это был 1989 год. Я тогда уже закончил школу и подумывал о поступлении в семинарию. Был, по-моему, то ли январь, то ли февраль, стоял жуткий холод. Конечно, мальчик, приехавший с Северного Кавказа в курточке на рыбьем меху, не предполагал, что в России бывают морозы под тридцать градусов. А ещё он не предполагал — не будем забывать, что он с Кавказа, — что в электричках между Москвой и Сергиевым Посадом есть разные категории вагонов, в том числе особая категория для особо отличившихся, которая не отапливается. Естественно, я вошёл в неотапливаемый вагон, благо там почти никого не было, и почти два часа зубы выбивали весёлую дробь, пока я не приехал в Посад. Было понятно, что это какое-то экстремальное путешествие, не всякий на такое отважится. Я подумал тогда: в конце концов, надо дойти до Лавры. Зашёл в Лавру — и, наверное, это самое первое впечатление было для меня определяющим: мне вдруг становится совершенно тепло. Ощущение теплоты именно физической, когда ты весь продрогший, уже не чувствуешь ни кончиков рук, ни пальцев ног, заходишь — и тебя изнутри обдаёт волна не то чтобы жара, а обычного, нормального тепла. Ты понимаешь, что пришёл к себе домой. Ничего я толком не узнал тогда про поступление — был крайне стеснительным ребёнком в то время, но это впечатление, конечно, запомнил. Естественно, я пошёл в первую очередь туда, куда шли все, — а все шли почему-то не к мощам преподобного Сергия, а в Надкладезную часовню, попил там ледяной водички в дополнение ко всему. В итоге я уезжал из Лавры с ощущением того, что если уж поступать куда-то учиться, то только сюда. Вот такое у меня было первое впечатление от Лавры. Ну и потом это врастание становилось с каждым годом всё сильнее. В 1990 году я поступил в семинарию, и до момента моего назначения в Москву настоятелем вся моя жизнь была практически полностью связана с жизнью в Сергиевом Посаде и преподаванием. Поэтому для меня Лавра и Академия — некий единый организм, неоднозначный, сложный, многоуровневый, который большое место в моей жизни занимал и занимает по сей день. Вот с 1990‑го по сегодняшний год — уже тридцать шесть лет жизни.

Архимандрит Симеон (Томачинский) 
— И вы были ещё настоятелем Пятницкого подворья там.

Протоиерей Павел Великанов
— Да, я был семь лет настоятелем Пятницкого подворья. А до этого, не помню уже сколько (лет семь-восемь, а может, даже десять), просто служил там священником как прикомандированный. И всё это единый организм, очень интересный, неодинаковый. Наверное, моё воцерковление как таковое произошло впервые именно в Лавре, именно в Академии. Хотя я и до поступления был уже достаточно воцерковлённым ребёнком, но многие грани открывались совершенно по-другому именно в Лавре. Всё-таки когда человек ходит на приход, в нём есть некая внутренняя двойственность: вот я нахожусь в стенах храма, здесь определённый уклад, устав, определённые отношения людей друг с другом, а выхожу за стены храма и погружаюсь в обычную мирскую жизнь. И то, что, оказывается, можно жить годами, не погружаясь в это пространство и не изменяя тому внутреннему ритму, который заложен именно в Лавре и Академии, — я здесь не разделяю их, это всё «большая келья преподобного Сергия», — конечно, это был совершенно уникальный опыт.

Кира Лаврентьева
— Отец Павел, а кто был первым старцем, первым духовником, первым человеком, может быть, с которым вы познакомились в Лавре?

Протоиерей Павел Великанов
— Первым таким человеком был ныне уже почивший игумен Косма (Алёхин) — замечательный священник, из монашествующих. Дело в том, что его дядя был известным старцем, который жил достаточно долго и был похоронен в Кисловодске, откуда я, собственно, и поступал в семинарию. И, естественно, местные прихожане в первую очередь дали мне его контакт, написали на бумажке «Отец Косма в Лавре» — вот и весь контакт. Никаких мобильных телефонов, ни адреса, ничего. Тогда всё было гораздо проще. Прихожу на лаврскую проходную, на тебя смотрит уставший охранник, ты говоришь ему: «А можно отца Косму?» — «А кто ты такой?» — «А я никто, я просто...» Он говорит: «Ну ладно, сейчас позвоню». Берёт трубочку, по местному телефону звонит отцу Косме: «Отец Косма, тут какой-то к вам, чего-то хочет». А ты стоишь в ужасе и думаешь: наверное, грозный и страшный этот отец Косма. Охранник у меня спрашивает: «Что передать?» — «Ну, я из Кисловодска приехал». — «А, ну хорошо. Сейчас батюшка подойдёт». И вот отец Косма спускается к тебе на проходную. Ты видишь достаточно низенького человека с огромными очками — такими линзами с большим количеством диоптрий — совершенно светлого, улыбчивого, с чуть шепелявым дефектом речи. Я взял у него благословение, он куда-то меня отвёл, не помню, в какую-то приёмную для братии. Мы поговорили, он сразу дал мне адрес одной рабы Божьей, которая жила неподалёку от Троице-Сергиевой Лавры, чтобы я мог разместить там мою маму, которая тоже приехала со мной. Вот это был мой первый контакт с отцом Космой, и вплоть до момента, когда он перешёл из Лавры в другое место, мы достаточно плотно общались. Когда был недоступен отец Кирилл, к которому я старался ходить и которого всегда считал своим духовником и авторитетом, отец Косма всегда выручал. Они были совершенно разными, но в то время отец Кирилл действительно был для Лавры таким стержнем, вокруг которого, наверное, вращалось всё.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— А тогда, говорят, были более тесные контакты студентов Академии с лаврскими духовниками, это действительно так?

Протоиерей Павел Великанов
— Да, конечно. Во-первых, чем интересен был отец Кирилл — в нём не было такой отчуждённости монашествующей братии от Академии. Он воспринимал Академию как часть Лавры, которая занимается ровно тем же самым. Потом, он приходил регулярно, проводил общую исповедь во время больших многодневных постов, обращался с наставлениями. Но самое главное — и сегодня этого в Академии катастрофически не хватает, мне кажется, — он устраивал вечерние чтения, причём чётко вписанные в расписание. В 20:30, как только заканчивался ужин, открывалась дверь приёмной отца Кирилла, и туда небольшим потоком приходили студенты, садились, появлялся батюшка, обычно с келейником, и начинались чтения.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Это по желанию было?

Протоиерей Павел Великанов
— Конечно, это было свободное время — от ужина до десяти часов вечера, когда уже молитва. Что читали? Обычно либо что-то из отцов-аскетов: батюшка любил читать классику православной аскетической литературы — авву Дорофея, «Лествицу» преподобного Иоанна, игумена Синайского. Иногда читали Ветхий Завет, какие-то учительные книги. Причём это было не в формате популярных сегодня, в том числе и на приходах так называемых медленных чтений, когда берут небольшой отрывок, несколько раз читают, а потом начинают высказывать свои мнения, что кому откликнулось, какие мысли появились. (Это мы, например, проводим у нас на приходе регулярно по субботам после вечернего богослужения — читаем Священное Писание, и не только Писание, но и философов, и художественную литературу.) Там всё происходило гораздо проще. Обычно даже не сам батюшка читал, а его келейник, а батюшка просто сидел. Келейник потихонечку, не торопясь, читает, все сидят, слушают. Конечно, большая часть приходила в надежде, особенно первый раз, что сейчас будет пауза, и батюшка возвысит свой Богом просвещённый глагол и всем всё расскажет, как правильно понимать. И представляете — он никогда этого не делал, просто читали текст. В конце он мог как-то с юмором отреагировать, спросить келейника, например: «Отец Мефодий, ну что, ты что-нибудь там понял?» — «Я ничего не понял». — «И я тоже ничего не понял». Посмеётся, улыбнётся. А дальше начиналась магия такого отеческого гостеприимства: келейник выходил в закуток — тут прямо хочется барабанную дробь запустить — и возвращался с подносом. А на подносе могли быть бутерброды с красной рыбой, с икрой или какие-то фрукты, яблоки! Вы представляете, что это такое для вечно голодных студентов в девяностые годы, когда особенно и в магазин было не выйти? И это происходило каждый божий день! Конечно, не все приходили каждый день, но сам факт того, что у тебя есть возможность приобщения к ярко выраженной отеческой любви, которая от тебя ничего не требует.

Кира Лаврентьева
— Да, это, конечно, очень мудро и очень по-отечески.

Протоиерей Павел Великанов
— И, понимаете, эта отеческая любовь отца Кирилла заключалась в том, что тебя никто не спрашивал, выучил ли ты домашнее задание, правильно ли понял, о чём говорится в Священном Писании или отеческих наставлениях, ровно ли сидел. Ты знал, что можешь вообще ничего не слушать и думать о своём, но в конце из рук старца обязательно получишь этот благословенный бутерброд, вкусную конфету или что-то ещё. Это был какой-то альтернативный ракурс присутствия в Церкви. Вот отец Симеон не даст соврать: всё-таки Московская духовная академия исторически всегда была достаточно жёстко структурированной, потому что это огромное количество молодых балбесов, которых, если не держать в определённых рамках, всё начнёт расползаться, разваливаться и в какой-то момент пойдёт в разнос. Поэтому есть институт определённого принуждения, наказания — физических, конечно же, нет, вы не пугайтесь, наши будущие абитуриенты! — но есть определённые способы воздействия, чтобы человек немножко пришёл в себя. Я очень хорошо помню, как на своей собственной шкуре это почувствовал. Как раз это была абитура, вступительные экзамены. И так случилось, что 20 августа, в мой день рождения, было как раз воскресенье, надо вставать на службу. Я думаю: ну уж в свой день рождения имею я право прийти хотя бы чуть-чуть попозже, хоть чем-то себя побаловать. И я подхожу к храму к середине службы, там стоит дежурный помощник. Он меня пальчиком подзывает, говорит: «Твоя фамилия как?» — «Великанов». Он записывает: «Хорошо, обязательно подойди ко мне после завтрака». И тут меня прямо накрыл восторг, думаю: боже мой, как у них тут всё круто поставлено, вот это да! Я ещё глаза толком не успел протереть, а они уже знают, что у меня день рождения, и собираются поздравить. Конечно, оставшаяся литургия пролетела на одном дыхании. Я позавтракал вместе со всеми студентами, прихожу окрылённый в кабинет дежурного помощника, он смотрит на меня и говорит: «А, Великанов! Что ж ты, братец, на службу-то так опаздываешь? На службу надо к Часам приходить, а не к середине. Давай-ка тебе нарядик — пойдёшь на семинарском корпусе убирать». Тут, конечно, все мои крылышки быстро сложились, я понял, что никто не знает про мой особый день и никто не собирается поздравлять. Но это очень отрезвляло.

Кира Лаврентьева
— Вы не сказали?

Протоиерей Павел Великанов
— Нет, никто ничего не сказал, я тоже не стал говорить, что это за день для меня. Но больше на службу я не опаздывал.

Кира Лаврентьева
— Отец Павел, это, конечно, очень интересно, и, как всегда, вы с юмором, со всеми тонкостями умеете всё подметить и рассказать. А духовника вы нашли себе в Лавре?

Протоиерей Павел Великанов
— По совету отца Космы я стал ходить к отцу Кириллу. Эти отношения были очень удивительные, и сколько лет уже прошло, а по сей день всё это вспоминаешь. Отец Кирилл, думаю, не только для меня, но и для очень многих был живым камертоном христианской жизни. Причём он ведь был абсолютно невыразительным: не имел выдающегося голоса, не служил с исключительным духовным подъёмом, говорил чуть-чуть невнятно, с шамканьем. В его проповедях, если почитаете, нет какого-то сверхоригинального ракурса, взгляда на извечные богословские или экзистенциальные проблемы. Он говорил простые, обычные вещи, которые, когда превращаются в текст, выглядят просто. Но когда всё это выходило из его уст, оно приобретало невероятную пронзительность, то есть ты понимал, что он говорит не с толпой верующих, стоящих в храме, а с тобой лично. Его слово обращено к тебе, идёт прямо в сердце: если там надо провести чистку, если надо что-то зажечь или, наоборот, притушить — это происходит высокопрофессионально. Главные христианские добродетели — любовь и смирение — у него были выражены на максималках, на предельном уровне. То, как отец Кирилл относился к каждому, кто к нему приходил, — это незабываемый урок на всю жизнь. Тот феномен, о котором говорят про многих старцев: всякий приходящий думал, что именно меня батюшка любит больше, чем всех остальных, вот это действительно было то самое.

Архимандрит Симеон (Томачинский) 
— А в чём тут секрет? Как у него это получалось?

Протоиерей Павел Великанов
— Для меня в определённом смысле ключ к пониманию этого дал Михаил Пришвин. В одном из своих дневников уже в поздний период жизни, когда он стал верующим и глубоко церковным человеком, он оставил такую запись: «Бог любит всех, но каждого любит больше». Такая парадоксальная вещь: Он всех любит, нет никого, кого бы Он не любил, но каждого Он любит больше. Наверное, это и есть то самое свойство именно христианской любви, когда человек не ищет от тебя чего-то своего. Вы зачитали слова отца Павла Флоренского, где он говорит о том, что в Лавре ощущаешь себя как в доме. А что значит «я ощущаю себя в доме больше, чем в каком бы то ни было другом доме»? Чем родной дом вообще отличается от общежития? Мне недавно один друг рассказал про своих уже достаточно взрослых детей, что когда они приезжают к родителям, обычно некоторые из них просто сутками спят, хотя у них есть своё жильё, у кого-то уже и семьи свои. У них нет проблемы, где выспаться. Но именно в доме человек оказывается в атмосфере абсолютного принятия, где можно просто быть самим собой, а не соответствовать своим собственным ожиданиям от себя или ожиданиям родителей. И вот это для меня ключевое понятие, что дом делает домом: дом — это там, где ты бытийствуешь. Не там, где работаешь, отдыхаешь и развлекаешься, а там, где ты можешь просто выдохнуть и быть в предельной уязвимости, обнажённости, без пафоса, без социальных ролей, без масок. Просто быть таким, какой ты есть, и где ты никому ничего не должен. И вот это ощущение дома в Лавре было для меня особенно острым каждый раз, когда я возвращался туда с каникул, из поездок. Я понимал, что мой дом не там, где родители, мой дом — здесь. Происходит какое-то сопряжение, как когда поэт подбирает слова, чтобы сложить их в рифму, и в какой-то момент эти слова вдруг идеально состыковываются, и никакое другое слово уже невозможно подставить — стихотворная строчка появилась. При том что прекрасно знаешь, какие в то время были скромные условия, совсем не такие, как сейчас, всё было очень аскетично, просто, больше дискомфорта, чем удобств, — но при всём этом есть какая-то сила глубинного магнетизма, которая всё выстраивает и ставит на свои места.

Кира Лаврентьева (после перерыва)
— Программа «Лавра» на Радио ВЕРА продолжается. У микрофонов архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии, и протоиерей Павел Великанов — настоятель храма Покрова на Городне, доцент Московской духовной академии. Христос Воскресе, дорогие наши слушатели! Мы сегодня вспоминаем лаврских старцев, с которыми был знаком и общался отец Павел, будучи студентом, молодым восторженным неофитом...

Протоиерей Павел Великанов
— Да, вы очень точно подметили.

Кира Лаврентьева 
— ... который с открытым сердцем приехал в Лавру, принял там всё как есть, со всеми её радостями и дисциплинарными мерами, о которых мы говорили в первой части нашей программы. Но эти меры тоже с большой любовью были.

Протоиерей Павел Великанов
— Я не сказал бы, что в действиях дежурных помощников того времени было много любви. Они были верные солдаты на своём посту. Хотя, конечно, среди них были и самые настоящие старцы — например, Иван Васильевич Воробьёв, уже почивший профессор. Это люди, которые старчествовали без всякого сана и были очень яркими примерами.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— И действительно, как атмосфера дома и полного его принятия сочетается с необходимостью дисциплины, о которой вы так страшно рассказывали?

Протоиерей Павел Великанов
— Отче, это одна из тайн жизни в закрытом учебном заведении-интернате, когда ты с утра до вечера находишься в одном пространстве, постоянно общаешься с одними и теми же людьми, которые по отношению к тебе находятся в разных иерархических статусах. Первые полгода у меня была оторопь: куда я попал? Но желания «мама, забери меня обратно» вообще не было. Я понимал, что это просто надо пройти. Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это была инициация, момент отрыва от тёплого родительского гнезда, и тебя испытывали: ну что, есть у тебя вера или нет? Ты готов пойти в неизвестность? Готов жить в комнате, где тридцать коек стоят впритык, и каждый раз, когда кто-то в 5:30 собирается на братский молебен, он обязательно открывает дверь так, чтобы она стукнула по твоей кровати, и ты подскочил на ней — братская любовь, конечно же. И то же самое происходит после отбоя. К таким вещам я был абсолютно не приучен, в армии не служил, но через это всё проходил. И где-то через полгода я вдруг начал испытывать невероятную радость от того, что вписан в этот большой организм. У меня до сих пор перед глазами картина: раннее утро субботы, идёт крупными хлопьями снег. (Я вообще мальчик с Кавказа, у нас снега почти не бывает.) Ты просыпаешься, и первая мысль — это восторг от того, что сейчас пойдёшь на панихиду, на которую все студенты обязаны идти. И нет даже ощущения давления, что «вот, опять меня гонят в храм на службу, а я хочу поспать», а ты сам бежишь туда. Я не знаю, как объяснить это чудо, когда то, что за стенами храма происходит в природе, каким-то образом вписывается в некий космический концерт, в котором играет то, что происходит в храме. От этого просто голову сносит. Ты растворяешься в этом, понимаешь: где я и где вот это всё? И это не экстаз, не духовная экзальтация, это просто ощущение очень высокого качества бывания: ты чувствуешь, что ты есть. Вот это ощущение человек часто теряет, когда оказывается увлечён страстью или находится в состоянии предельной тревоги, невроза, когда он весь уходит в размышления, самокопание, самосожаление и выпиливается из реальности, сваливаясь в чёрную дыру застревания на самом себе. А тут полная противоположность. Тебе даже не интересно, что у тебя внутри происходит, потому что эта жизнь такая классная, такая прекрасная! Снег идёт — здорово! Хор поёт, фальшивит — здорово! Батюшка не тот возглас сказал — здорово! Это, наверное, и есть счастье как проблески правильно выстроенных отношений с собственной душой. Мне очень нравится определение Джеймса Холлиса: «Счастье — это побочный продукт правильно выстроенных отношений с собственной душой в конкретный момент времени». Когда у тебя внутри есть мир, там можно ждать и эти проблески. А если мира нет, то и проблески не светят. И вот эти мелочи создавали какую-то невероятную привлекательность Лавры как таковой

Кира Лаврентьева
— Отец Павел, я слышала от нескольких людей, которые непосредственно связаны с Лаврой, что двадцать-тридцать лет назад там было две ярких духовнических традиции — традиция отца Наума (Байбородина, покойного) и отца Кирилла (Павлова). И это очень интересно, мне, например, человеку, который не жил и не учился в Лавре, но тоже слушаю и абсолютно понимаю и проживаю всё, что вы говорите, Лавра и для меня тоже такой родной дом, я очень люблю преподобного и приезжаю туда с чувством, что «вот, наконец-то, я дома!» Это, конечно, удивительно, что преподобный стал отцом для нас всех. И хочется понять, как разделялись эти люди: по психотипу, по душевному устремлению или по благословению: вот ты иди к отцу Науму, а ты — к отцу Кириллу?

Протоиерей Павел Великанов
— Вы знаете, нет. Всё-таки это была какая-то сродность. Отец Кирилл был абсолютным авторитетом для всех, причём авторитетом, который никем не оспаривался. В Лавре было много и других духовников, по сей день некоторые старцы живы, которые в то время выросли и сформировались как священники, как духовники, они тоже замечательные. Но отец Кирилл стоял немного в стороне, и не только потому, что к нему было сложно попасть из-за большого количества народа, но и по другим причинам. Понимаете, отец Кирилл не был из тех духовников, которые берут тебя за шкирку и ведут. А запрос очень часто именно такой: «Батюшка, возьмите меня к себе в послушание, расскажите весь регламент моей жизни до мелочей, я буду его соблюдать и надеюсь, что так и попаду в Царство Небесное».

Кира Лаврентьева
— Но, может, это и неплохо?

Протоиерей Павел Великанов
— Конечно, для кого-то это и неплохо. Те, кто ходили к отцу Науму, были достаточно интеллектуально развитыми и волевыми людьми, которым было комфортно и интересно находиться в таком послушании, даже в послушанническом драйве. У отца Кирилла было всё по-другому. Когда ты приходил к нему за благословением, он всегда задавал вопрос: «А сам-то ты что хочешь? А твоё сердце что подсказывает? Твоя совесть к чему склоняется?» И это открывало невероятный внутренний простор и свободу.

У меня есть любимый, почти пасхальный анекдот, он немножко жестокий, радикальный. Идёт лев по лесу, видит — бежит волк. Он хвать волка за бочок, поднимает: «Ну ничего, килограмм семь-восемь будет». Записывает в блокнотик: «Волк, одна штука. Завтра в девять ноль-ноль придёшь ко мне в пещеру, я тебя съем на завтрак». Волк заплакал, побежал прощаться с волчатами и волчицей. Идёт дальше лев, видит — рыжий хвост мелькнул, хвать за хвост, вытаскивает лисицу: «Ну, на обед маловато, ну ладно. В два часа дня будешь у меня в пещере, я тебя съем на обед». Лисичка заплакала, побежала прощаться с лисятами. Идёт волк дальше, видит — из-за куста ушки белые мелькают, хвать за ушки — зайчик. «Ну, упитанный зайчоночек, хороший». Достаёт блокнот: «Заяц, одна штука. В семь вечера будешь у меня в пещере, я тебя съем на ужин». Отпускает зайчика. А зайчик не убегает, весь дрожит, поднимает лапку: «Господин лев, можно один вопрос? А можно не приходить?» — «Можно, вычёркиваю!»

Кира Лаврентьева 
— А что, так можно было? (смеётся)

Протоиерей Павел Великанов 
— Такой подход сильно переворачивал отношение к самому себе, повышал внутреннюю ответственность. Ты понимал, что ты субъектен и имеешь право не соглашаться, выражать своё пожелание, свою волю. Крайне редко отец Кирилл на чём-то настаивал, и в таких случаях он не говорил: «Я тебе сказал, а если не сделаешь — будешь проклят». Максимальное его несогласие звучало примерно так: «Ну, я, конечно, понимаю, но всё-таки считаю, что лучше бы тебе этого не делать». Надо было считывать это так: ни в коем случае не делать! Но упаковано было предельно деликатно, с предельным уважением. И в чём ещё отец Кирилл был потрясающим: какие бы грехи ты ни совершал, какие бы падения ни происходили, ты понимал, что придёшь к нему, и не произойдёт того, что в психологии называется контрпереносом — когда человек начинает натягивать на тебя свой образ и смотреть, насколько ты ему не соответствуешь. Он всегда принимал тебя любым. И это абсолютное принятие, готовность вытащить тебя из любого стыда, позора, ошибок и даже совсем плохих вещей вселяло уверенность в то, что во всей вселенной есть человек, который при любой ситуации будет однозначно за тебя.

Кира Лаврентьева
— Да, отче, как-то мы проживаем с отцом Симеоном то, о чём вы говорите.

Архимандрит Симеон (Томачинский) 
— Да. В этом смысле мне нравится даже не анекдот, а реальная история про отца Наума. К нему обратились за благословением на брак, а он сказал: «Нет, тебе надо вот на ней жениться». Поженились, что-то пошло не так, жена сбежала. И этот несчастный парень бегает за отцом Наумом по монастырю, хочет выяснить у него: «Как вы благословили такое, почему так произошло?» Отец Наум всячески от него прячется, но в конце концов в алтаре юноша его настигает: «Ну вот, батюшка, вы меня благословили на брак, а она от меня сбежала, как же так?!» А отец Наум говорит: «Дурак! Самому надо было думать».

Протоиерей Павел Великанов 
— Да, это яркий пример. Я хочу ещё сказать, что отец Кирилл, при том, что он находился в каком-то другом регистре отношений с Богом (это было видно), имел две очень важные черты. Первая: он никогда не считал своё мнение выше жизни, которая идёт. Жизнь могла вносить свои коррективы. То есть он мог дать благословение, ты начинаешь его выполнять, и вдруг появляются какие-то непреодолимые обстоятельства. Приходишь к нему: «Батюшка, как быть?» Он подумает, помолится, говорит: «Ну, значит, пока не надо этого делать». И ситуация могла развернуться с точностью до наоборот, тогда т получал противоположное благословение, выполнял его, но жизнь в итоге всё равно возвращала тебя к тому благословению, которое было получено изначально. Вторая черта: отец Кирилл не гнушался формальными вещами. Ежедневно у себя в келье он вычитывал всё монашеское правило, на которое приходили братья и студенты. Все знали, что примерно в двенадцать часов у отца Кирилла будет чтение правила — без всякого пафоса, без молитвенных излияний и экзальтации. Знаете, на что это похоже? Один мой друг занимается тонкой работой с деревом — замечательный столяр Фёдор Бондарев. Он как-то проводил нам мастер-класс по заточке инструмента. Как вы думаете, сколько можно затачивать нож для рубанка руками? Три часа! Три часа человек затачивает нож для рубанка, чтобы он был острым как бритва. Это совершенно религиозное действо, требующее предельной сосредоточенности: держать под определённым углом, следить, чтобы камни были мокрыми, их обмывать, менять и так далее. В итоге получается такой уровень заточки, который держится очень долго и позволяет делать чудеса этим инструментом. Так вот, для отца Кирилла чтение правила было ровно тем же самым — правда, не трёхчасовое, а часовое, но такое же «затачивание рубанка» регулярное. Не потому, что ему этого сильно хотелось или не хотелось, а потому что он понимал: это правильно, это надо делать каждый день. И верность внешним формам сильно снижала налёт духовности — когда человек как бы плывёт, источает благословенные флюиды, и все должны к этому настрою подстраиваться. У отца Кирилла близко ничего такого не было. Он был предельно прост, предельно открыт и совершенно не пафосен, хотя сам понимал, какое огромное уважение и влияние он имеет, но всё это было как будто мимо него. Он просто был обычным, нормальным человеком. Когда ты сталкивался с ним и видел, что при всей его значимости в нём нет этого образа «духовника всея Руси» — это было очень настоящим, подлинным. И прикосновение к этой подлинности, конечно, тебя перестраивало. Сколько раз я оказывался в ситуации, когда приходишь к нему с вопросом, у его кельи всегда была лавка, на которой можно было посидеть, пока он принимает других — братию, студентов. Никакого тайм-менеджмента не было, люди могли зайти на пять минут или на два часа. А ты, как человек, встроенный в жёсткую академическую рамку, понимаешь, что у тебя есть два-три часа максимум, ты можешь не попасть. И вот сидишь, начинаешь переживать, что опять не попадёшь, а потом просто отпускаешь это: ну, не попадёшь — значит, не надо. И когда уже совсем понял, что никуда не попал, уходишь и вдруг понимаешь: подожди, так всё понятно ведь! Мне не надо ничего спрашивать — я получил все ответы. Что я ему говорил бы, когда мне уже всё стало понятно? Можно, конечно, это свалить на особую ауру или энергетику, но дело в чём-то другом. Человек, который настолько целостно был предан и обращён к Богу, выстраивал всё пространство вокруг себя иначе. Ещё одна деталь интересная: у него в келье был такой хламовник. Там не было идеального порядка — такое пространство человека, который не сильно озабочен тем, чтобы всё было красиво, на своих местах, чтобы новые подарки не скапливались в углу. Всё было очень живо, подарки он раздавал, никто от него никогда не уходил с пустыми руками. Запроса на комфортную среду обитания, какой есть у нас всех, у него не было вообще. Я понимаю, что это может быть связано с особенностями того времени, людей, прошедших Великую Отечественную войну, не знавших довольства и богатства. Но всё было напитано невероятной теплотой — повсюду, в каждом предмете в его келье. Хотя с точки зрения элементарной психологии это ужас: он принимал людей в своей келье, где жил, то есть это полное отсутствие границ как таковых. Для него это было нормально, не позёрство: «я такой открытый и всем доступный», он действительно включал в свой внутренний мир любого человека, с каким бы тяжёлым и невыносимым багажом тот не переступал порог его кельи. Это показатель того, что у человека для себя самого, в общем-то, особо ничего и не было.

Архимандрит Симеон (Томачинский) 
— Отче, а у вас, если позволите личный вопрос, были ли какие-то кризисные ситуации, фундаментальные для жизни, которые разрешились именно с отцом Кириллом, когда он помог найти выход? Или наоборот, может быть, запутал в чём-то?

Протоиерей Павел Великанов
— Нет, я не могу сказать, что отец Кирилл меня в чём-то запутал. Да, были разные ситуации, и очень острые, в которых было стыдно идти к отцу Кириллу и объяснять происходящее. Были ситуации, когда с моей точки зрения я был однозначно неправ, и всё это могло бы не случиться. Но со стороны батюшки я всегда получал понимание при том, что сейчас, если бы я сам оказался на его месте, мне страшно представить, каким был бы мой ответ. Кстати, вспомнил очень интересный пасхальный эпизод. Отец Кирилл всегда служил Пасху в Троицком соборе и в конце службы ему приносили несколько корзин с деревянными яйцами — крашеными, с символической росписью или даже без неё, и он эти яйца активно разбрасывал прихожанам, которые стояли битком. Надо было видеть лицо отца Кирилла, как он светился, сиял от радости, от включённости в это пасхальное торжество. У него была невероятно глубокая способность, которую святитель Феофан Затворник называет «внутрьпребывание». Ты понимал: что бы ни происходило на поверхности, он из себя никогда не выходил — не только в том смысле, что его никто не видел в состоянии аффекта, ярости или тотальной депрессии, но и в том, что одна его нога постоянно была во взаимодействии с окружающим миром, а вторая нога крепко приколочена в глубинный центр его сердца, где он и Бог, и эта связь не прекращалась никогда. Рассказывали совершенно потрясающую историю, когда он уже был совсем немощным и проваливался в состояние комы, практически не выходил из него. Матушки, ухаживающие за ним, рассказали два эпизода, которые характеризуют его в каком-то удивительном плане. Первый эпизод: батюшка выныривает из состояния комы — а он на аппарате искусственной вентиляции лёгких, полностью искусственное питание, в таком состоянии он лежит уже несколько лет. Открывает глаза, матушка говорит: «Батюшка, вы, наверное, унываете в таком состоянии?» Он смотрит ей в глаза и говорит: «А что, поможет?» Понимаете, человек, лежащий на грани жизни и смерти, выныривает оттуда и шутит. А второй эпизод вообще сносит голову напрочь: он также выныривает из этого состояния, смотрит вокруг и тихо, спокойно произносит: «Эх, как же хочется пожить ещё...» Вот как человек, от которого ничего не осталось, можно сказать, только еле поддерживаемый аппаратами организм, казалось бы, ещё шаг — и ты в Царствии Небесном, он смотрит на всё это, и ему бесконечно дорога эта жизнь. Он не видит противоречия в том, что ему плохо, что он страдает. То есть он знает что-то такое, что другим, наверное, на их уровне развития вообще не понять.

Кира Лаврентьева
— Рассказ, не требующий вообще никаких комментариев. Наверное, уместно было бы завершить программу сейчас, дорогие наши слушатели.

Протоиерей Павел Великанов
— Да. Отец Кирилл был живым примером огромнейшего жизнелюбия, обращённого вокруг Христа, Евангелия, Церкви. Приобщаясь к этому, ты волей-неволей понимал, что христианство — это там, где Христос смертию смерть попрал и сущим во гробех живот даровал.

Кира Лаврентьева
— Протоиерей Павел Великанов — настоятель храма Покрова на Городне, доцент Московской духовной академии, сегодня был гостем в программе «Лавра». Он рассказывал о своём опыте общения с лаврскими старцами, и так получилось, что рассказ практически полностью был посвящён отцу Кириллу Павлову. Мы очень рады этому, честно говоря, потому что отец Кирилл — это наше общее солнце, о которое мы греемся даже сейчас, когда он не с нами физически, но мы верим, что он с нами духовно, как и многие другие лаврские подвижники и старцы. Огромное спасибо, отец Павел, за этот теплейший разговор! У микрофонов были архимандрит Симеон (Томачинский) и Кира Лаврентьева.

Протоиерей Павел Великанов
— Христос Воскресе!

Кира Лаврентьева 
— Воистину Воскресе! До свидания, наши дорогие слушатели. Будьте, пожалуйста, на волнах Радио ВЕРА.

---

Все выпуски программы Лавра. Духовное сердце России

• «Западные современники прп. Сергия Радонежского». Прот. Александр Задорнов
• «Преподобные Кирилл и Мария Радонежские». Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
• «Книжное дело в Троице-Сергиевой Лавре». Архимандрит Алипий (Кастальский)