«Мученик Николай Варжанский». Священник Анатолий Правдолюбов

В программе «Светлый вечер» — беседа со священником Анатолием Правдолюбовым, клириком храма святителя Иова, Патриарха Московского и всея Руси.

Этот выпуск посвящён мученику Николаю Варжанскому — одному из новомучеников-мирян. Собеседники говорят о том, почему в православной Российской империи оказалось востребовано миссионерство «внутри» страны, и как Николай Варжанский выбрал для себя путь миссионера и проповедника, занимаясь в том числе противосектантской работой.

В беседе вспоминают его духовное образование, общение с московским проповедником Неофитом Любимовым, а также труды и инициативы, с которыми было связано его служение: издание «Православного противосектантского катехизиса», создание Варнавинского общества трезвости и встречи с рабочими.

Отдельно обсуждается история весны 1918 года и событие у иконы святителя Николая на Никольских воротах, после которого Николай Варжанский выпустил листовку «Сказание о чудотворном образе...». В выпуске также говорится о его аресте и звучат строки прощального письма жене и детям.

О мученике Николае Варжанском и миссионерстве в православной Российской империи — в программе «Светлый вечер» на Радио ВЕРА.

---

Марина Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья! В студии Марина Борисова и наш сегодняшний гость — клирик Храма Святителя Иова Патриарха Московского и всея Руси, священник Анатолий Правдолюбов.

Анатолий Правдолюбов

— Здравствуйте!

Марина Борисова

— И мы с батюшкой, как всегда, постараемся познакомиться поближе сами и познакомить вас с одним из новомучеников и исповедников Церкви Русской, которым мы привыкли молиться как собору, но очень мало, к сожалению, знакомы с каждым в отдельности, и вот пытаемся познакомиться поближе.

И сегодня мы решили поговорить о мученике Николае Варжанском. Мы вообще редко, когда вспоминаем новомучеников, говорим о мирянах. Мы, как правило, говорим о священнослужителях, о монашествующих, но пострадавших за веру мирян было огромное множество.

Далеко не все они прославлены, но, на наше счастье, некоторые из них всё-таки прославлены и мы можем о них поподробнее поговорить. Вот одним из таких удивительных людей является Николай Варжанский, который выбрал для себя странную стезю ещё в те времена, когда Церкви, казалось бы, ничто не предвещает испытаний. Он стал миссионером внутри государства, которое официально было названо Православной Империей.

Как сложилось так, что Православной Империи понадобились миссионеры внутри? Вот это вопрос, на который, я думаю, нужно ответить, чтобы понять, что произошло с Церковью Русской в XX веке.

Анатолий Правдолюбов

— Да, я бы даже сказал, к XX веку. То есть, это действительно очень интересный факт, и хочу немного рассказать о том, почему именно Николай Варжанский сегодня герой нашего выпуска.

Одна прихожанка, неизвестная мне, потому что я только на молебне вижу список святых, которых мы упоминаем и обращаемся во время молебна, кто-то всё время подавал и подаёт особое прошение и особую молитву к мученику Николаю. И я, к своему стыду, могу сказать, что я ничего совершенно не знал об этом человеке и каждый раз, когда запевал запев «Святый мучениче Николае, моли Бога о нас», думал, кто же этот человек. И вот захотелось про него узнать, выяснить, и, что невероятно, меня впечатлила эта личность и хочется поделиться с вами этой удивительной фигурой, потому что мы в основном говорим о клириках или архиереях даже, то есть это, так скажем, высшая иерархия Церкви, а миряне, которых немало прославленных, но как-то они остаются несколько в стороне в таком сонме новомучеников.

А здесь очень яркий, интересный пример. И что характерно, будущий мученик Николай выбирает духовное образование и поступает в семинарию; родился он на Волыни, поступает в духовное училище, когда, казалось бы, это совершенно непопулярный путь.

Марина Борисова

— Тут нужно, наверное, напомнить нашим радиослушателям, что Российская империя была государством сословным и в духовные школы в первую очередь поступали дети священнослужителей. Николай Варжанский был сыном чиновника.

Анатолий Правдолюбов

— Да, он не принадлежал к сословию. И не просто не принадлежал к сословию, а, откровенно говоря, людям из другого сословия было намного сложнее поступить в духовное училище, нежели детям священников или тем, кто уже принадлежал к клиру. Он, несмотря на это, поступает и заканчивает семинарию, потом продолжает свое образование в Московской духовной академии, защищает работу и получает высшее духовное образование. То есть человек проявляет определенный талант, стремление и желание закончить это образование, несмотря на то что к тому времени уже все это, а особенно семинарская среда, наполнено таким бурлящим революционным духом. А этот человек являет, видимо, свое внутреннее понимание и, самое главное, глубокое чувство веры, которое у него явно присутствует.

Марина Борисова

— Это как раз время между двумя революциями. Если он поступил в духовную семинарию в 1903 году, в 1905 году начинается Первая русская революция, потом долго-долго власть расхлёбывает то, что заварилось в это время, и заканчивает он Московскую духовную академию в 1907 году. И, по-видимому, что касается миссионерства, тут еще и влияние будущего тестя.

Анатолий Правдолюбов

— Конечно. Потому что влияние тестя— это всегда очень значимая часть жизни любого семейного человека, неизбежная. И нужно сказать, что тесть будущего мученика Николая был особенным человеком. Это был Неофит Любимов, знаменитый проповедник, невероятный, талантливый оратор и известнейший на тот момент священник Москвы.

Марина Борисова

— Ну и с зятем они рука об руку прошли вплоть до трагической кончины в 1919 году, потому что расстреляны они были по одному сфабрикованному делу.

Анатолий Правдолюбов

— Да, и что очень важно, эта деталь, которая меня тоже очень вдохновляет. Мой брат служил на Ваганьково, а Неофит Любимов похоронен на Ваганьково. Там есть несколько захоронений людей, которые были расстреляны в революционные годы. И там известно это место, где Неофит Любимов захоронен. И родственники его, живущие до сих пор, приходят туда и являются прихожанами этого храма. И он имел возможность и радость общаться с этими людьми, которые ему рассказывали и про Николая Варжанского, и про Неофита Любимова. И буквально за какое-то время до нашей встречи я на эту тему общался со своим братом. И он, к моей радости, рассказал, что эти люди живы, что они приходят в храм.

То есть, действительно, это не просто какая-то связь времен. Казалось бы, не так много времени прошло, а это совершенно живая связь, живы потомки этих людей, не какие-то там дальние потомки, а это время одного столетия. То есть, это ближайшие родственники этих людей. И это действительно невероятно. И это еще ближе к нам делает Николая-мученика как человека, нашего современника, он мог бы быть жив и сейчас. И это удивительно.

Марина Борисова

— И все-таки вопрос, почему он выбрал такую, с точки зрения человека несведущего, вполне экзотическую карьеру? Что за миссионерство в православной христианской стране?

Анатолий Правдолюбов

— И не просто миссионерство. А у него был уклон именно в борьбу с сектантством и с ересями.

Он родился и вырос на Волыни. А эта местность подвержена большому количеству нашествий, наплыва всяких «проповедников» из соседних неправославных стран. И, видимо, с детства у него была особая мысль, чтобы научиться и вырасти в защитника веры. Потому что он наблюдал и видел, как это происходит и какой вред наносят секты и лжеучители и те, кто людей уводит от истины Христовой. И он, глядя на это, определил свою жизнь и свое будущее служение Богу и людям в Церкви, но при этом не будучи в духовном сане, он избирает именно миссионерское служение внутри Церкви. Почему? Потому что... И об этом еще Иоанн Кронштадтский свидетельствовал и говорил прямо, что не нужно устраивать миссионерских поездок куда-то. Пройдите в соседний квартал и просто поговорите там с людьми о Боге, и выяснится, что они об этом совершенно ничего не знают. И этому послужила определенная ситуация на тот момент, которая в Российской империи уже развивалась и к тому времени набирала оборот. Это так называемое «отходничество», когда крестьяне, живущие в селах, сталкивались с тем, что для необходимого заработка нужно что-то менять в жизни и приезжать в города на подработку.

И это повлекло за собой совершенно чудовищные изменения в образе жизни людей, которые привели к тому, что на тот момент не просто миссионерская деятельность была необходима, а людям действительно было сложно вообще в принципе вести какую-то церковную православную жизнь.

Марина Борисова

— А что такое традиционная вера вообще? Вот в том представлении, какое было в XIX веке в России в деревне?

Анатолий Правдолюбов

— Учитывая недоступность из-за тяжелейшего физического труда крестьянства, недоступность образования и духовного именно, не развития духовного как такового, а именно образования в духовной сфере, то в среде крестьянства, и я думаю, что это, скорее всего, даже было намеренно организовано теми, кому это было выгодно, развивалась такая мысль, что церковная жизнь — это, в первую очередь, система запретов и ограничений.

То есть им так, нельзя сказать, что было проще и понятней, но так было доходчивее и легче воспитывать в определенных рамках и в определенных ограничениях большое количество людей, не имеющих образования и, так скажем, именно глубины познания богословия, или просто даже люди, которые не умели читать, они не могли прочесть Евангелие сами для себя, они слушали его на службе, слушали его во время богослужения, но этого недостаточно для того, чтобы сформулировать свое личное отношение. И, в общем, в силу сложившихся определенных условий жизни получилось так, что традиционное представление — понятно, что не везде, нельзя сказать, что это было во всей среде крестьянства — но в большинстве случаев это была именно такая строгая система запретов и ограничений, накладываемых на паству. А когда люди начинали покидать свои привычные места жизни и окормления в каком-то конкретном селе у конкретного священника, они сталкивались с тем, что в городе их никто не ждет и они не нужны как члены общины или прихода, им не находилось места, и они оставались вообще без какого-либо окормления.

И, возвращаясь обратно, они переставали вообще ходить в храм. Почему? Потому что они перенимали этот городской образ жизни, который их выдергивал из общины и приходской, и для них это становилось уже невозвратным путем. И Николай, прекрасно это понимая, пишет не просто научный труд, а ставит целью и задачей своей работы и своего миссионерского служения именно обращение к этим людям.

Марина Борисова

— Сегодня мы говорим о мученике Николае Варжанском и о том, почему потребовались в православной Российской империи миссионеры и проповедники в, казалось бы, верующей среде, где все крестились, ходили хотя бы раз в году на исповедь, поскольку было положено. Я думаю, главная беда была в том, что Церковь воспринималась как государственное учреждение, и чем дальше это продолжалось, тем больше она ассоциировалась главным образом с государством.

И все недоумения тоже были связаны с тем, что до первой революции, до того, как вышел Высочайший Указ о веротерпимости, очень многие подпадали под некое сомнение в своей лояльности, и священнику было вменено в обязанность как государеву человеку сообщать, если кто-то сомнительного поведения с точки зрения его принадлежности к православию. Но люди же у нас к таким обязанностям относятся однозначно, причем независимо, XX-й это век, XXI-й или XVII-й. У нас даже такая народная мудрость — «доносчику первый кнут». Поэтому, собственно, отношение тоже такое, что ты пойдешь поисповедуешься, а потом неизвестно, какие неприятности на твою голову посыплются.

Анатолий Правдолюбов

— Да, к сожалению, эта реформа Петра Первого, с которой начинается история Синодального периода, принесла в жизнь людей очень серьезную беду.

Петру казалось, что так ему будет проще управлять государством и страной, если упразднить патриаршество и создать по образцу западному, европейскому некое духовное учреждение под управлением обер-прокурора, то есть светского чиновника, который был в мундире, с эполетами, со шпагой на боку, и полностью подчинить Церковь государству. В свое время на курсах повышения квалификации, которые были устроены Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Кириллом я имел радость услышать профессора Пенкевича, который нам как раз эту проблему очень красочно обрисовывал и рассказывал о том, что Синодальный период привел к тому, что, собственно, и произошло в первой трети XX века. И вся та ярость, ненависть и злоба, которую русский народ обрушил и на духовенство, и на церкви, и на колокола, и на иконы, которые жглись и рубились топорами — она была связана именно с тем, что Церковь воспринималась как государственный орган.

То есть это был не акт богоборчества, которым воспользовались большевики и из этого создали определенную идеологию, которая была востребована и была принята. А это был, конечно же, в первую очередь, акт борьбы с той системой государственной, которая сложилась на тот момент и привела к тому, что люди и веру потеряли. То есть это совершенно страшная картина того, что затеял еще Петр I за 300 лет до озвучиваемых событий.

Марина Борисова

— Вы знаете, у Достоевского в «Братьях Карамазовых» есть один пассаж, который, мне кажется, очень хорошо ставит диагноз тому явлению, о котором мы с Вами пытаемся говорить. «У живописца Крамского есть одна замечательная картина под названием „Созерцатель“. Изображен лес зимой, и в лесу, на дороге, в оборванном кафтанишке и лапоточках стоит один-одинёшенек в глубочайшем уединении забредший мужичонка. Стоит и как бы задумался, но он не думает, а что-то созерцает. Если б его толкнуть, он вздрогнул бы и посмотрел на вас, точно проснувшись, но ничего не понимая. Правда, сейчас бы и очнулся, и спросили бы его, о чем это он стоял и думал, то, наверное, ничего и не придумал, но зато, наверное, затаил бы в себе то впечатление, под которым находился во время своего созерцания. Впечатления же эти ему дороги, и он, наверное, их копит неприметно и даже не сознавая, для чего и зачем. И, конечно, даже не знает, может, вдруг, накопив впечатлений за многие годы, бросит все и уйдет в Иерусалим скитаться и спасаться. А может, и село родное вдруг спалит. А может быть, случится и то, и другое вместе. Созерцателей в народе довольно».

Мне кажется, что Достоевский как раз уловил то, о чем мы пытаемся с Вами говорить совсем другими словами.

То, что, собственно, и позволило большевикам привести во время переворота 1917 года народ в состояние безумия.

Анатолий Правдолюбов

— Да, и я бы это сформулировал так, что все, что происходило на тот момент в Российской империи, может быть, это будет как-то громко или дерзновенно сказано, но это было отсутствие душепопечения. Что это значит? Это значит, что за всеми великими идеями, имперским пафосом и прочими вещами простой созерцатель оставался никому не нужным «мужичонкой среди леса в лапоточках».

И действительно, то, что творилось у него там внутри — это мало кого интересовало. Иоанн Кронштадтский, который начал практику общих исповедей, и вот то, что известно из его жития, почему это было так воспринято и было так необходимо? Потому что у него не было возможности лично с каждым говорить, но у него был дар от Бога и особый талант, чтобы этих людей собирать. И будущий мученик Николай задумался именно об этом, что прежде всего, если мы говорим о вере, если мы говорим о Христе и Евангелии, если мы занимаемся миссией, то должна быть любовь.

И в первую очередь должна быть любовь к человеку. Кем бы он ни был, будь он иноверцем, будь он кем угодно, но человек, в первую очередь, — это творение Божие, это образ и подобие Божие. И если нет любви, и любви, направленной к самому человеку, не к общечеловеческим понятиям, а именно к конкретной личности, то о миссионерстве говорить совершенно бесполезно, потому что это просто пустая трата времени и сил.

Марина Борисова

— Да, крестьяне составляли большую часть населения и большую часть православных, и всё это так, и без того чтобы у них помутилось сознание, ничего бы не вышло, наверное, в 1917 году. Но ведь двигателем этого всего были люди образованные, были люди интеллигентные. Что с ними было не так? Ведь на самом деле, когда мы говорим о сектантстве, когда мы говорим о каких-то извращенных сектах и извращенных представлениях о религиозности — это прежде всего люди образованные, те, к кому была обращена миссия, в частности, и Николая Варжанского.

Самое популярное, что было в те времена — «толстовство».

Анатолий Правдолюбов

— Дело в том, что к концу XIX века большая часть интеллигенции была уже, так скажем, средой неверующей. То есть люди, которые считали себя образованными и просвещенными, а мода на это пошла ещё с Великой Екатерины, которая была под большим впечатлением от эпохи Просвещения, просветителей и всего прочего, то идеи антирелигиозного характера и идеи богоборчества в образованной среде того времени имели и развитие, и хорошую почву для этого.

А если мы говорим вообще про «толстовство», то это отдельная страница нашей истории, о которой много говорят. Конечно же, Лев Николаевич Толстой, его заслуг как писателя, известнейшего на весь мир, талантливого никто не отменяет. Но дело всё в том, что Лев Николаевич создал свою «веру», назовём это так. И если почитать внимательно об истории создания этой «веры», то даже ужас берёт. Потому что Льву Николаевичу вдруг почему-то захотелось самому перевести Евангелие с греческого языка, как он писал своему другу в письме (об этом приводит сведения в своей книге автор Басинский), что «вот я уже третий месяц изучаю древнегреческий, мне кажется, этого довольно, я уже вполне могу приступить к своему переводу». Три месяца изучения древнегреческого — это, конечно, может быть, для таланта Льва Толстого и достаточно, но для изучения языка этого маловато. И там очень много вопросов к его переводам. Но суть даже не в этом, а в том, что переведя Евангелие и опустив вообще события воскресения Господа нашего Иисуса Христа, Лев Николаевич понимает, что на этом останавливаться нельзя, и начинает создавать собственную, так скажем, религию. Хотя он это называл по-другому, и вообще у него очень интересно, он всё это называет по-другому, но если подойти к этому с рассуждением, то окажется, что, по сути, это «толстовство» — это просто тоталитарная секта, которая обращена к уничтожению человечества.

То есть его борьба с плотской любовью и, в принципе, уничтожение плотской любви и «института брака как разрешённого разврата» — если продлевать дальше эту идею, то это просто приводит к тому, что человечества не должно быть. Тогда возникает один простой вопрос: а вообще тогда это о чём всё?

И умы интеллигенции и просвещённых людей были заняты вот такими философствованиями и прочими поисками. Почему? Потому что на тот момент позиция Церкви в обществе и отношение к ней было уже негативным, потому что священников не допускали в дома к барину; грубо говоря, сельский священник, который был приписан к какому-то поместью — к нему относились просто как к своему крестьянину, который не имел никакого ни права, ни возможности, я уж не говорю о проповеди и прочих моментах духовной жизни, которая уже и не интересовала многих на тот момент.

И поэтому русская интеллигенция, к сожалению, и этому множество есть примеров, но это была интересная почва для настоящего миссионерства.

Марина Борисова

— В общем, чем больше читаешь об этом периоде нашей истории, тем больше приходишь к выводу, что официальная Церковь в те времена может показаться таким «колоссом на глиняных ногах», но ведь это неправда. Ведь на самом деле в то же самое время, когда народная религиозность уже почти иссякла, были совершенно удивительные проявления народной религиозности.

И даже такие столпы антирелигиозной пропаганды, если можно так сформулировать, как Максим Горький, будучи всё-таки честным писателем, оставил поразительное свидетельство в рассказе «Исповедь». Он рассказывает свои ощущения, когда он случайно попал на грандиозный крестный ход с чудотворной иконой Матери Божией, где собрались тысячи и тысячи православных, и в этой толпе была парализованная девушка. И он описывает очень подробно, и как она выглядела, и что все вокруг жаждали чуда, и как все молились об этом чуде. И он описывает это чудо, которому он был свидетелем: «И девушка встала, и она пошла». И заканчивает это описание пролетарский писатель и певец «буревестников» и революционного экстаза Максим Горький тем, что когда уже икону унесли и девушки стало не видно, навстречу ему попался какой-то работяга, который был в этой толпе. Проходя мимо, он радостно посмотрел на него и спросил: «Ты видел?» «Видел», — ответил писатель, и они обнялись.

Это свидетельство народного проявления веры. То есть все, на самом деле, совсем неоднозначно.

Анатолий Правдолюбов

— Конечно, неоднозначно, а у нас однозначно никогда не бывает. Просто, к сожалению, есть дух времени, определенные тенденции, настроения. Конечно же, нельзя говорить совершенно конкретно, что XIX век — безбожный совершенно — привел к тому, что в XX веке грянула революция и все было уничтожено. Это, с одной стороны, и так, а с другой стороны, XX век явил сонм новомучеников и исповедников Российских, о которых мы сейчас и говорим, и вспоминаем, что не могло быть без вот таких эпизодов и без вот таких чудес, о которых даже свидетельствовали будущие, что называется, «буревестники».

И это совершенно поразительно — как это все сочеталось? Но оно ведь как-то сочеталось. И что характерно, опять же, касательно Иоанна Кронштадтского, которого я сегодня уже вспоминал, это ведь эпизод известный, когда его пригласили в Крым, в Ливадию, в дворец к Александру Третьему, чтобы он его исцелил. Мало того что его несколько дней держали без допуска и не пускали к царю, а после того как допустили, он был несколько часов наедине с царем, но так его и не смог исцелить. А при этом, вернувшись домой, исцеляет парализованного мусульманина, о котором пришла просить его супруга-мусульманка.

Это говорит о том, что, действительно, на тот момент уже был очень серьезный духовный кризис, особенно в интеллигентной среде, а тем более в высших эшелонах власти. Но народная вера, конечно, была сильна. И миссионерская деятельность Николая заключалась в том, что он был призван «глаголом жечь сердца людей» и согревать своей любовью к Евангелию и Христу, потому что без этого было очень и очень сложно и трудно даже такому глубокому, духовному, верующему русскому народу, потому что «пастырь добрый», о котором говорит Христос в Евангелии, должен любить так своих овец, чтобы отдать душу свою за них.

То есть любовь должна быть не на словах, а на деле. И именно этим и занимался будущий мученик Николай, начав с того, что он открывает общество трезвости.

Марина Борисова

— Сначала в 1910 году выходит его «Доброе исповедание. Православный противосектантский катехизис» с благословения епископа Волынского Антония Храповицкого.

Анатолий Правдолюбов

— Который был духовником его, да-да.

Марина Борисова

— И первые пять тысяч экземпляров расходятся так, что книга становится бестселлером и требуется второе издание. А потом были и другие книги. Было «Оружие правды» — это конспект противосектантских бесед. И потом был «Образец здравого учения» — курс сектоведения для церковно-приходских школ. И как результат этих всех мыслей и попыток всё это вылить в какую-то деятельность, уже непосредственно выходящую к людям, это создание «Варнавинского общества трезвости».

Кто живёт в Москве, представляет себе — это район Лефортово. В те времена это такая рабочая окраина. И филиал этого «Варнавинского общества трезвости» был в Высокопетровском монастыре в самом центре Москвы на Петровке.

Анатолий Правдолюбов

— Да-да, этот филиал в самом центре Москвы как раз и явился той очень важной и необходимой для того времени миссионерской площадкой, где собирались люди. И Николай и сам выступал, и приглашал знаменитых и образованных людей того времени для того, чтобы они общались и рассказывали людям, которым это было крайне необходимо. И что очень важно, во втором издании его «Доброго исповедания» он пишет посвящение: «Посвящаю эту книгу моим любимым московским рабочим».

И это был не просто какой-то пиар-ход, чтобы привнести какую-то популярность, он действительно любил этих людей и относился к ним с любовью. И они, это видя и чувствуя, отвечали ему взаимностью, и они действительно любили и это общество, и приходило множество людей туда.

Марина Борисова

— В оставшихся свидетельствах утверждается, что до тысячи человек.

Анатолий Правдолюбов

— Тысяча человек, представляете, это же совершенно невероятно, и это было востребовано, это было необходимо!

Марина Борисова

— Ну, а помимо этого, яркий человек, тем более пишущий, заметная личность. Его делают епархиальным миссионером-проповедником. Не думаю, что он был счастлив от такого назначения, потому что, как правило, это почти чиновничья работа по организации аналогичной деятельности других людей.

Анатолий Правдолюбов

— Да, и наверняка для него это было очень серьёзным и испытанием, и очень большой нагрузкой, но при этом он ещё и, преподавая в академии, всё равно занимался своей непосредственной миссионерской деятельностью, продолжал и встречи с рабочими, и домовый храм был при этом «Варнавинском обществе трезвости», где проводились службы, проводились беседы, и эти люди собирались на богослужения. И это ярчайшее свидетельство того, что если внимательно и с любовью относиться, а это же известный штамп, что рабочая среда была самой безбожной, самой неверующей и самой революционно настроенной. А вот в этой безбожной рабочей среде, революционно настроенной, были тысячи людей, которые приходили на эти собрания, участвовали в богослужении и молились вместе с Николаем.

Марина Борисова

— Вы знаете, это может быть такое расхожее заблуждение. Мне кажется, что как раз в начале XX века в больших городах в рабочей среде было больше осознанных верующих, чем в традиционной деревне, где можно было пойти в церковь, а можно было не пойти: главное, что ты в праздник не работаешь и пост соблюдаешь, когда надо. Дело в том, что был пример, для меня довольно яркий. Это в Петрограде, когда уже начались разгромы церквей, пришли закрывать церковь на Путиловском заводе, домовую церковь. И рабочие их не пустили. Пришлось её закрывать ночью, потому что во время работы завода невозможно было даже вооружённым людям пройти для того, чтобы закрыть церковь. И когда были попытки закрыть Александро-Невскую Лавру, именно рабочие верующие не дали это сделать и потом в течение какого-то времени, сменяя друг друга, охраняли церковь и саму Лавру от вооружённых людей, которые собирались её у них отнять.

Анатолий Правдолюбов

— Это говорит о том, что мы сейчас, люди, живущие в XXI веке, не можем составить свидетельство конкретное того времени и эпохи в силу того, что за XX век настолько всё было искажено, изменено, казалось бы: в какой-то ситуации рабочие Путиловского завода защищают свой храм, а потом в какой-то ситуации эти же рабочие могут другой храм разорить. Установить этот факт очень сложно.

Но, конечно, я уверен и не сомневаюсь в том, что среди этих людей были истинно верующие люди, по-настоящему.

Марина Борисова

— Мы не можем восстановить картину того, что происходило в XX веке, потому что всё настолько перемешалось, а в нашей голове ещё и не хватает знаний, поэтому всё ещё больше путается. Мы привыкли чётко разграничивать: вот есть Февральская революция 1917 года, а все безобразия начались в октябре после переворота большевистского — а вот ничего подобного.

После Февральской революции начались нападки на нашего героя Николая Варжанского. И именно за его просветительскую деятельность. Районный совет рабочих и солдатских депутатов потребовал закрытия «Варнавинского общества трезвости», мотивируя это тем, что оттуда исходит открытая погромная пропаганда.

24 апреля в помещении Общества проходила лекция. Лектором был не наш герой, а профессор Московской духовной академии Кузнецов. На эту лекцию пришёл председатель местного совета Степанов. Мотивировал это тем, что на чтениях, по его мнению, проводилась агитация за возвращение старого строя, послал за нарядом милиции, и вооружённые милиционеры, ворвавшись в зал, разогнали слушателей, а затем Степанов объявил, что помещение Общества реквизировано для культурно-просветительских целей. А председательствовавшие во время лекции Варжанский и профессор Кузнецов были задержаны. Правда, их скоро отпустили, но это как раз после Февральской революции.

То есть, когда говорят, что уже тогда стало опасно в облачении ходить по улице, что можно было получить камнем в спину — по-видимому, это очень значимая деталь.

Анатолий Правдолюбов

— Вы имеете в виду не облачение, а одежду священническую?

Марина Борисова

— Да.

Анатолий Правдолюбов

— Да, конечно. И камнем можно было получить от той же самой среды, о которой мы сегодня уже говорим. Потому что духовенство совершенно прочно ассоциировалось именно с государственной властью, с имперской властью, а не со служителями Церкви и служителями Господу Богу.

Понятно, что не у всех. Понятно, что оставались люди, которые подходили под благословение и могли с уважением отнестись. Но при этом и выкрики, и прочие проявления были, я думаю, не связанные даже с Февральской революцией или переворотом в октябре, потому что это уже было общее настроение и сформулированное отношение, которое появилось за какое-то время до всех революционных событий.

Марина Борисова

— Но трагические события в жизни Николая Варжанского начались с чуда. Было это весной 1918 года — власти решили отпраздновать Первомай. И поскольку на Красной площади еще слишком много было напоминаний о прошлом режиме, они решили занавесить все иконы красными полотнищами.

И таким же красным полотном была завешана икона святителя Николая на Никольских воротах. Причем Первомай в тот год совпал с Великой Средой. И случилось так, что это красное полотнище разорвалось. Что там было: ветер подул, галки на этих кремлевских стенах постарались клювами — ничего не понятно, но Николай Юрьевич как раз выпустил такую листовку под названием «Сказание о чудотворном образе Святого Угодника Божия святителя Николая над Никольскими воротами в Москве». Подробно описал всю эту историю, как все произошло, и резюмировал это фразой: «Господь не попустил покрытия багряницей чудотворных образов». Это была последняя капля, которая переполнила чашу терпения властей.

И 30 мая 1918 года Николай Юрьевич пришел на квартиру протоиерея Иоанна Восторгова, который занимался изданием его трудов, и попал на проводившийся в этот момент обыск. В результате арестовали и отца Иоанна, и Николая Юрьевича и отправили их в Бутырскую тюрьму. Обвинение собирали из газетных публикаций, потому что никакого заранее заготовленного не было, он же пришел во время обыска, поэтому все приходилось делать спонтанно. И в результате звучало обвинение так: «Реакционер чистейшей воды, ведет всегда погромную черносотенную агитацию.

Главным его гнездом являлось «Варнавинское общество трезвости». Вот такое дивное обвинение.

Анатолий Правдолюбов

— Преступление.

Марина Борисова

— Да. И несмотря на то что ходатайствовало огромное количество людей о том, чтобы выпустили на поруки, и патриарх Тихон обращался с просьбой, но ничего не получилось, никого никуда не отпустили. И всё, к сожалению, продолжало катиться по этой самой трагической траектории.

Анатолий Правдолюбов

— Да, но я хочу немножко к чуду вернуться, потому что меня это так впечатлило. И мы, как люди, которые живем больше чем через 100 лет после этих событий, ведь это невероятное чудо. Все советское время эта икона Святителя Николая была замурована.

Что мешало людям не тряпкой красной закрывать, а просто ее сбить, уничтожить? По сути, это же наше все новое, мы же старое «до основания разрушим, а затем мы наш, мы новый мир построим». Но почему-то они этого не сделали, закрыли красной тряпкой? Она расползлась и полностью была обрушена. И лик Святителя Николая особо засиял, как об этом Николай свидетельствует. И говорит, что «молитвами к Святителю Николаю, угоднику Божию, Господь избавил нас и от татар, и от других нашествий, и от этого тоже избавит».

И ведь что удивительно: сравнительно недавно эти иконы были открыты и восстановлены. И мы сейчас можем наблюдать на Никольской башне эту икону Святителя Николая, о которой пишет Николай Варжанский. Это совершенно удивительная связь того времени с нашим.

И икона уцелела, выжила во все это безбожное время и время гонений на христианство. И продолжает и нам напоминать и свидетельствовать о том, что Святитель Николай настоящий Угодник Божий, а тот, кто его почитает и чтит, приближается к нему в этой святости.

И, как известно, за Николая ходатайствовал даже его тесть, знаменитый Неофит Любимов, писал письмо Ленину о том, чтобы освободили Николая из заключения, потому что это какая-то ошибка. Но освобождать его никто не собирался.

Марина Борисова

— Освобождать никто не собирался, но это фантасмагорическое время, когда разобраться в том, что там на самом деле происходило, не представляется никакой возможности. Почему-то вдруг дело о Николае Юрьевиче было выведено в отдельное производство.

Зачем, почему — совершенно непонятно. Поэтому всех, кто по этому делу проходил, включая отца Иоанна Восторгова, расстреляли в одно время, а Николая Юрьевича в другом месте и в другое время. И зачем это, и кому было нужно? Теперь уже это тайна, покрытая мраком, потому что понять, что было в голове у чекистов в тот момент, в восемнадцатый год, мы много раз говорили, что это время какого-то умопомрачения, когда объяснить поступки людей совершенно невозможно. Такое впечатление, что они сами не могли этого объяснить.

Анатолий Правдолюбов

— Ну, они и не собирались этого объяснять. Они просто, что называется, велением сердца руководствовались, а их сердце призывало их к уничтожению инакомыслящих, тем более, таких ярких и заметных, как Николай Варжанский с его миссионерской деятельностью, с его любовью к Богу и к людям.

И что удивительно, за какое-то время до расстрела ему передали икону Пресвятой Богородицы, на которой он смог на обратной стороне написать несколько слов к своей жене и детям и передать ее обратно. И это свидетельство сохранилось, как и сохранилось прощальное письмо, совершенно удивительно написанное, которое невозможно читать без слез, потому что это свидетельство невероятной силы веры и глубины искреннего, удивительного совершенно внутреннего мира Николая, потому что такое написать своей жене, понимая, что он уже ее никогда не увидит — это, конечно, невероятная сила и высота духа, и в то же время любовь к Богу и абсолютная вера, которая не колеблется даже накануне гибели.

Марина Борисова

— Он писал: «Ну, до свидания, милая моя, дорогая Зинаидочка.

Я, несомненно, ухожу в вечность, где Павлуша, мой брат Костя, где Коля Вачин и много моих друзей. Сначала минуту поволновался, а потом успокоился. Прости меня, дорогая моя голубка, если я в чем-то огорчил и прогневал. И молись обо мне, усердней молись, чтобы не лишил меня Господь небесных своих обителей. Умоляю тебя, воспитай деток моих в благочестии и чистоте, чтобы знали христианскую веру Божию и молитву. Верю, что Богоматерь даст тебе пропитание, и там буду молиться Господу сил о том, только не ропщи на милосердие Божие, так нужно, и это лучше».

И обращаясь к детям: «Говорите всегда правду, или, если не можете сказать, то заявите, что не скажете. Будьте всегда благодушны и не унывайте в жизни. Обо мне молитесь во всю жизнь, каждый день, прошу вас, не забывайте этой просьбы».

И заканчивает он это письмо словами: «Обнимаю вас и целую всех последним земным целованием, приведи, Господи, лобызать и небесным лобызанием. А на душе, право, спокойно, точно сна жду». Вот такое прощание.

Анатолий Правдолюбов

— Ни намёка, ни тени ярости, или гнева, или осуждения, или взывания к какой-то высшей справедливости. То есть человек относится совершенно к этому как... То есть он это принимает как из рук Божиих, совершенно даже спокойно. То есть это совершенно удивительный пример невероятной веры и стойкости.

Он попрощался с женой, дал наставление детям и констатирует, что немного поволновался и успокоился.

Невероятно, это письмо было найдено потомком Неофита Любимова. Это Овчинников, профессор и музыкант. Он приходил на Ваганьково, и там были встречи с ним. Этот человек говорил о том, что это письмо было найдено при разборе документов. Это ведь событие совсем недавнего периода. Письмо найдено ближайшим родственником, который, слава Богу, это обнародовал, и у нас теперь есть возможность прочитать это письмо. И это, действительно, чудо, что оно до нас дошло. Такое ярчайшее свидетельство любви и веры настоящего миссионера, который своей жизнью, а самое главное, своей смертью, не переставал свидетельствовать о Боге и о вере в Него.

Марина Борисова

— Спасибо огромное за эту беседу. Священник Анатолий Правдолюбов, клирик храма-Святителя Иова патриарха Московского и всея Руси был сегодня в студии программы «Светлый вечер». С вами была Марина Борисова.

Анатолий Правдолюбов

— До свидания. До новых встреч.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «4-е воскресенье Великого Поста. Прп. Иоанн Лествечник». Протоиерей Федор Бородин
• «Путь к созданию семьи». Протоиерей Максим Первозванский
• «Восприятие «Исповеди» блаженного Августина русскими религиозными мыслителями». Матвей Рухмаков

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов