«Рождественские мотивы в литературе». Протоиерей Павел Карташев - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Рождественские мотивы в литературе». Протоиерей Павел Карташев

(30.12.2025)

Рождественские мотивы в литературе (30.12.2025)
Поделиться Поделиться
Протоиерей Павел Карташёв в студии Радио ВЕРА

Гостем программы «Светлый вечер» был настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы Одинцовского района протоиерей Павел Карташев.

Разговор шел о рождественских мотивах в литературных произведениях, как авторы разных стран и эпох говорили о Рождении Спасителя в своих стихах и рассказах. Отец Павел приводит примеры как знакомых многим произведений, так и менее известных.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных Новогодним и Рождественским праздникам.

Первая беседа с Августиной До-Егито была посвящена новогоднему и рождественскому кино (эфир 29.12.2025)

Ведущая: Алла Митрофанова

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, здравствуйте. Новый год и Рождество Христово приближаются, и, конечно же, соответствующее настроение, надеюсь, есть у многих из вас, из нас. И для того, чтобы, знаете, может быть глубже вглядываться в смысл предстоящих нам событий, а с точки зрения событийного ряда Рождество Христово первично, Новый год — это следствие, да, следствие того, что в мир приходит Бог, рождается Бог. Очень хотелось бы ближайшие дни посвятить как раз тому, чтобы дать себе возможность эти смыслы снова и снова раскрывать. Тем более, что у нас есть грандиозные для этого помощники, у нас есть наша великая христианская культура. И сегодня мы будем говорить о Рождестве Христовом в литературном измерении. В нашей студии протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы.. Отец Павел, здравствуйте.

Отец Павел

— Здравствуйте, здравствуйте.

А. Митрофанова

— Большое вам спасибо, что вы пришли.

Отец Павел

— Спасибо вам, что позвали.

А. Митрофанова

— И я знаю, как вы тщательно готовитесь к каждому нашему разговору и была поражена тем планом, который вы сегодня предложили. Ну что из себя представляет, ну, конечно, мы поговорим о Диккенсе, о «Рождественской песне в прозе». Диккенса называют чуть ли не человеком, который Рождество переизобрел. Уж не знаю, на сколько это корректно, но с точки зрения церковной жизни безусловно это не так.

Отец Павел

— Ну может быть для кого-то, кто о ней как-то подзабыл, обновил.

А. Митрофанова

— Ну в культуре да, он, да, в тот момент, в тот момент, когда в культуре подзабыли про главные смыслы Рождества Христова, с подачи Диккенса, конечно же, эти смыслы были актуализированы. И в этом его, безусловно, заслуга. Но, надо сказать, что еще за лет 10 до Диккенса в России Гоголь написал.

Отец Павел

— Да.

А. Митрофанова

— Свои «Ночь на, ночь перед Рождеством» в цикле «Вечера на хуторе близь Диканьки». Там, правда, про другое. Там не столько про милосердие, сколько про сказочный антураж и все-таки победу добра над злом, безусловно.

Отец Павел

— Да, конечно, да.

А. Митрофанова

— Да. И в каком-то смысле тоже и про милосердие. Ну и вообще у нас есть, сложившийся к данному моменту, можно сказать даже, наверное, и канон святочного рассказа, благодаря этим авторам и другим, потрудившимся на этом поприще.

Отец Павел

— Да. Ну в России это было даже уже церемониально, обязательно.

А. Митрофанова

— Обязательно, ну да, в каком-то смысле.

Отец Павел

— Газеты не могли не отметится, не отработать.

А. Митрофанова

— Святочным рассказом отработать тему.

Отец Павел

— Да, отработать тему. Это было обязательно. И поэтому люди и талантливые.

А. Митрофанова

— И не очень талантливые.

Отец Павел

— И не очень талантливые, очень много рассказов таких дежурных.

А. Митрофанова

— Отмечались в этом жанре.

Отец Павел

— Да. Но, но, есть и среди всего этого шедевры, конечно же, жемчужины.

А. Митрофанова

— Так вот, мне казалось, что мы с вами начнем разговор с этого. И тут вы укладываете меня на лопатки сообщением, что: Нет, начнем.

Отец Павел

— С конца.

А. Митрофанова

— С Бэллы Ахмадулиной.

Отец Павел

— Да, практически с конца. Она в 1985-м году пишет стихотворение. Которое называется «Елка в больничном коридоре». И надо обратить внимание на год написания. Это за 3- 4 года до той поры, когда повеяло вдруг весною и что-то встрепенулось во всей России.

А. Митрофанова

— Вы имеете в виду тысячелетие крещения Руси, когда.

Отец Павел

— Тысячелетие крещения Руси и сразу последовавшая, я свидетель этих лет, вот помню их очень хорошо, я был человеком воцерковленным и видел, какие на наших глазах происходят изменения. И вдруг даже одно то, что еще до тысячелетия крещения Руси ты попадаешь в Данилов монастырь. Это сейчас восстановленный монастырь, в котором выходят на полелей молодые монахи и в котором мужчины стоят справа, женщины слева и который, и такое впечатление: сказка, фантастика, ты куда попал. Ты попал в машине времени как будто в ту Россию, которая, которую считали погибшей в христианском отношении, и вот она возродилась. И вот Бэлла Ахмадулина пишет стихотворение в 1985-м году, которое с точки зрения тогда в общем-то еще в светской литературе слова о христианстве не зазвучали со всей силой. И поэтому, когда она это стихотворение пишет и вскоре его публикуют. Это было тогда ну новым словом, таким смелым новым словом. Я позволю себе, с некоторыми купюрами, его прочитать, и мы поймем, что она имеет в виду. Но, еще два слова перед этим. Ирмос первой песни Рождественского канона: «Христос рождается — славите. Христос с Небес — срящите.». Господь снисходит, приклоняется, входит в человеческую жизнь, делает это из сострадания и любви. И христианское сердце не может Богу не подрожать. Апостол Павел говорит: «Подражайте мне, яко же аз как я Христу.». И человек подражает Господу Иисусу Христу прежде всего в милосердии, в любви, в сочувствии, сопереживании. Поэтому литература, посвященная Рождеству, в те времена проникнута милосердием, согрета теплыми воспоминаниями, жалостью, зовет к участию в жизни тех, кому участие особенно нужно. И вот, вот этому назначению «Елка в больничном коридоре» Бэллы Ахмадулиной вполне отвечает. -: "В коридоре больничном поставили ёлку. Она

и сама смущена, что попала в обитель страданий.

В край окна моего ленинградская входит луна

и недолго стоит: много окон и много стояний.

К той старухе, что бойко бедует на свете одна,

переходит луна, и доносится шорох стараний

утаить от соседок, от злого непрочного сна

нарушенье порядка, оплошность запретных рыданий.

Всем больным стало хуже. Но всё же — канун Рождества.

Завтра кто-то дождётся известий, гостинцев, свиданий.

Жизнь со смертью — в соседях. Каталка всегда не пуста —

лифт в ночи отскрипит равномерность её упаданий.

Вечно радуйся, Дево! Младенца ты в ночь принесла.

Оснований других не оставлено для упований,

но они так важны, так огромны, так несть им числа,

что прощен и утешен безвестный затворник подвальный.

Даже здесь, в коридоре, где ёлка — причина для слёз

(не хотели ее, да сестра заносить повелела),

сердце бьется и слушает, и — раздалось, донеслось:

— Эй, очнитесь! Взгляните — восходит Звезда Вифлеема.

Достоверно одно: воздыханье коровы в хлеву,

поспешанье волхвов и неопытной матери локоть,

упасавший Младенца с отметиной чудной во лбу.

Остальное — лишь вздор, затянувшейся лжи мимолётность.

Этой плоти больной, изврежденной трудом и войной,

что нужней и отрадней столь просто описанной сцены?

Но — корят то вином, то другою какою виной

и питают умы рыбьей костью обглоданной схемы.

Я смотрела, как день занимался в десятом часу:

каплей был и блестел, как бессмысленный черный фонарик, —

там, в окне и вовне. Но прислышалось общему сну:

в колокольчик на ёлке названивал крошка-звонарик.

Занимавшийся день был так слаб, неумел, неказист.

Цвет — был меньше, чем розовый: родом из робких, не резких.

Так на девичьей шее умеет мерцать аметист.

Все потупились, глянув на кроткий и жалобный крестик.

А как стали вставать, с неохотой глаза открывать, —

вдоль метели пронёсся трамвай, изнутри золотистый.

Все столпились у окон, как дети: — Вот это трамвай!

Словно окунь, ушедший с крючка: весь пятнистый, огнистый.

Сели завтракать, спорили, вскоре устали, легли.

Из окна вид таков, что невидимости Ленинграда

или невидали мне достанет для слёз и любви.

— Вам не надо ль чего-нибудь? — Нет, ничего нам не надо.

Мне пеняли давно, что мои сочиненья пусты.

Сочинитель пустот, в коридоре смотрю на сограждан.

Матерь Божия! Смилуйся! Сына о том же проси.

В День Рожденья Его дай молиться и плакать о каждом!«. Вот. И вот просто рифмуется по смыслу с этим стихотворение Иосифа Бродского, а мы знаем его как Рождественского поэта, который, и вы мне напомнили, спасибо, о том, что в подарок родившемуся Богу Бродский что мог принести, что подарить?

А. Митрофанова

— И он сам так говорил, да.

Отец Павел

— Сам так говорил.

А. Митрофанова

— Что ему хотелось. Почему, почему он столько стихов на Рождество Христово написал. Потому, что хотел сделать подарок Богу за то, что он сделал нам: Чем я могу Ему отплатить? Ничем. Ну хоть стихотворение напишу.

Отец Павел

— И, и каждый по-своему, и каждое стихотворение по-своему — вот это те жемчужины, о которых мы вначале сказали. Вот у него есть такое стихотворение замечательное. Конечно, сейчас нам, в наше, в нашу эпоху потепления всемирного глобального климата даже это как-то, вот читаешь Шмелева: обвалы, Гималаи снега. А, и Бродский тоже: «Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве.

В эту пору — разгул Пинкертонам,

и себя настигаешь в любом естестве

по небрежности оттиска в оном.

За такие открытья не требуют мзды;

тишина по всему околотку.

Сколько света набилось в осколок звезды,

на ночь глядя! как беженцев в лодку.

Не ослепни, смотри! Ты и сам сирота,

отщепенец, стервец, вне закона.

За душой, как ни шарь, ни черта. Изо рта —

пар клубами, как профиль дракона.

Помолись лучше вслух, как второй Назорей,

за бредущих с дарами в обеих

половинках земли самозванных царей

и за всех детей в колыбелях.». Вот. И что любопытно, время то одно: 1985-й год — Бэлла Ахмадулина, 1986-й год — это стихотворение Иосифа Бродского. Будто вот сам мир вопиет: молитесь друг за друга, яко да исцелеете, за обеих, за брядущих с дарами в обеих половинках Земли, собрать это все надо: половинки Земли, людей друг ко другу, чтобы обратили внимание на то, что происходит, обратили внимание. Вот Даниил Гранин, ленинградец, почтенный человек, выступавший в 80-х годах на телевидении, падает среди города, разбивает голову об бордюрный камень. Лежит, истекая кровью, и никто к нему не подходит. Он доползает как-то до своей квартиры, вызывают соседи «Скорую помощь». Он лежит в больнице, приходит в себя, бродит по коридору. Его подзывает женщина, которая что-то ему последнее говорит и просит его взять ее за руку. И он говорит: Я многое видел и на войне, и в жизни, поэтому меня это не выбивает из самосознания. Она так вот, держась за меня, умирает. И дальше он рассуждает о том: что с нами сталось, что произошло, что милосердие из нашей жизни, я свидетель, меня брезгливо огибали. Ну даже если я пьян, ну может быть дотащить куда-то, ну вызвать машину. Кто-то на меня, мать ребенку показывала: Вот смотри, до чего можно себя довести, и так далее. И вот он говорит: Что сталось с нами тогда, это конец 80-х годов, в эти же самые годы. И он вспоминает о том, что: надо вернуться к Церкви, к ее институту и к ее таинствам, потому что все они проникнуты любовью к человеку. Это говорит человек, который прожил тогда уже, к тому времени, он же очень преклонных лет оставил этот мир, к тому уже времени прожил большую-большую жизнь, наполненную самым разным опытом. Вот, вот об этом, о милосердии говорила русская литература накануне обновления своей общей, общей нашей национальной жизни, накануне возврата к свободе духовной, к восстановлению Церкви.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

А. Митрофанова

— Протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы проводит с нами этот «Светлый вечер». Отец Павел, чуть позже собирались мы с вами о Достоевском говорить, но мне кажется, что хорошо сейчас сюда ляжет воспоминания о его рассказе «Мальчик у Христа на елке», по той простой причине. Ведь там сюжет, который, у Андерсона он тоже есть в «Девочке со спичками», когда одинокий, голодный ребенок, которому так хочется попасть на праздник.

Отец Павел

— Сначала ему просто хочется есть. И у него это как бредовое повторение: поесть бы, поесть бы.

А. Митрофанова

— Поесть бы, поесть бы. А мама умерла. И вот, и все.

Отец Павел

— А мама умерла.

А. Митрофанова

— И знаете.

Отец Павел

— Само описание смерти матери, оно тоже потрясающее, когда она лежит на, на циновочке, на подстилочке, которая плоская, как блин. И он ощупал ее лицо.

А. Митрофанова

— Да. А она почему-то была холодная.

Отец Павел

— И он отметил, что оно такое же, как все окружающее. И тогда он выбрался на улицу, идет. Ну мы читали, знаем.

А. Митрофанова

— И ищет, да, ищет, ищет, где можно покушать. И видит эти витрины с, которые захватывают его. И он тут же забывает про свой голод и разглядывает эти великолепные украшения в окнах магазинов.

Отец Павел

— Ну в одну дверь он все-таки вошел, где дамы торговали пирогами.

А. Митрофанова

— Да, и пироги там, и вообще-то и застолье. М знаете, как, вот этот мальчик, как младенец Христос, оказывается в этом мире никому не нужен. При чем у Достоевского там по меньшей мере два измерения: когда мальчик Христос снова и снова оказывается не нужен этому миру, и его выгоняют отовсюду, и как святому семейству ничего не остается, кроме того, чтобы остановится в хлеву и там Пресвятая Богородица рождает младенца Христа, так и этот мальчик оказывается бездомным и никому не нужным, с одной стороны. А с другой стороны, ведь чего так ждет этот ребенок, хотя он этого не, не может даже себе проговорить и осознать, но то, что понимает взрослый читатель — что ему кто-нибудь в этом мире станет Христом, что ему кто-то протянет руку, раз у Бога нет других рук в этом мире, кроме наших, что ему кто-нибудь протянет вот эту самую руку милосердия хотя бы в праздник Рождества Христова, где все, при чем это же Петербург середины, там второй половины XIX века, все православные.

Отец Павел

— 1876-й год.

А. Митрофанова

— И, понимаете, как и у нас сейчас тоже, мы — православная страна, вот это вот все. И как часто бывает так, что проходим мимо людей, нуждающихся в помощи.

Отец Павел

— Ну с этого и начинает Достоевский. У него есть маленькое вступление к рассказу, когда он говорит: Я расскажу о том, что я вижу, об этих мальчиках с ручкой, которых выпускают, чтобы, а потом они, чтобы они копеечки собрали. А потом они возвращаются в свои подвалы, где «халатники», где пьяные их жены.

А. Митрофанова

— Отбирают у них эти копеечки.

Отец Павел

— Отбирают эти копейки. А если они не приносят ничего, их бьют, и прочее-прочее. Вот он говорит: А далее, ну я же романист. И я вам сейчас сочиню историю. И, и говорит, и сам сомневается: сочиненная ли она. На столько она типична, на столько она характерна. И как великий мыслитель, он, конечно, придает ей значение и звучание вневременное. То самое, о котором вы сейчас говорили. Он засыпает не в кормушке, а в ящике. На утро трупик то его находят. Но, Достоевский описывает его сон чудесный: он оказывается в Раю.

А. Митрофанова

— Ну мы понимаем, что это не сон. Ну раз мальчику не нашлось Христа среди.

Отец Павел

— Мы-то, мы-то это понимаем. И, конечно, Достоевский обращал, свой голос возвышал в адрес своих современников, в том, что: ну стряхните с себя это самодовольство, благополучие. Как его выгоняли: «Уйди, уйди отсюда!», замахали на него руками. Копеечку ему сунули, которую какой-то старший мальчик вместе с картузом тут же у него и отнял. И он покатился.

А. Митрофанова

— Она у него в руках не удержалась, потому что руки, ручки были заледеневшие, и он ее удержать не смог даже.

Отец Павел

— Ну конечно, да, да.

А. Митрофанова

— Он потерял ее и, эту копейку. Ну да, это все, это, это пронзительно. И мне кажется, что по-прежнему, к сожалению, актуально.

Отец Павел

— Да, да.

А. Митрофанова

— Как, в общем-то и, что бы мы у Достоевского там не открыли, все будет.

Отец Павел

— У него, кстати говоря, всегда, это особенность Достоевского, он, он о каких бы глубочайших или высочайших вещах не говорил, всегда это привязано к, реперировано, так сказать, параметры даны, геолокация есть. эта Христова елка отвечает ему, куда он попал. В Рай: «У Христа всегда в этот день елка для маленьких деточек, которых там, там, на Земле нет своей елки, своего праздника. И узнал он, что мальчики эти и девочки, все были вот такие же, как он, дети. Но, они замерзли еще в своих корзинах, в которых их подкинули на лестницы к дверям петербургских чиновников. Другие задохлись у чухонок от воспитательного дома на прокормление. Трети умерли у иссохшей груди своих матерей во время Самарского голода, — сразу указывает Достоевский, что происходит с нами сейчас, — Четвертые задохлись в вагонах третьего класса от смраду. И все то они теперь здесь. Все они теперь как ангелы, все у Христа. И Он сам посреди них. И простирает к ним руки, и благословляет их, и их грешных матерей. Вот да, Он, Христос, Он благословляет из и грешных матерей. А матери этих детей тут же стоят в сторонке, плачут. Каждая узнает своего мальчика или девочку. А они подлетают к ним и целуют их, утирают им слезы своими ручками и упрашивают не плакать, потому что им здесь так хорошо.».

А. Митрофанова

— Ну вот этот Достоевское: если все Христы, то будут ли бедные? Если все Христы, будут ли голодные? Если все Христы, то будут ли несчастные, обездоленные, и так далее. И можно относится, можно покрутить у виска по поводу его формулировки. Но, на самом деле ведь это не его формулировка. Еще кто у нас, святитель Афанасий Великий сказал: «Бог стал человеком, чтобы человек стал богом.».

Отец Павел

— Еще раньше него это сказал это, это первая Сотериологическая формула, которая в монографии «Против ереси или обличение и опровержение лжеименного знания» святой Еремей Лионский. У него два раза в его сочинении эта формула Сотериологическаяе, которую не забыли богословы до нашего времени. Владимир Николаевич Лосский ее приводит во всех своих трудах. То есть это, это такое, знаете, сквозное: Бог стал человеком, чтобы человек стал богом, да. Это Ереней Лионский.

А. Митрофанова

— Так что ни много- не мало. То, к чему мы призваны вообще-то: стать друг другу этими самыми Божиими руками и помощниками.

Отец Павел

— Ну и призваны, и созданы. То есть мы между двух точек. Мы созданы такими, в нас этот потенциал есть. Образ Божий и внутренняя энергия к проявлению образа, подобия и то, что замысел, то есть изначально, и цель. А цель — обожиться. А обожиться — это стать богом.

А. Митрофанова

— да, в общем Достоевский, как всегда, дает нам пищу для ума.

Отец Павел

— Ну Достоевский, как всегда, все это чувствует, и, и да, и отсылает нас и к отцам святым Церкви, и. Ну не случайно ж говорят, что: наш национальный философ, наш национальный великий мыслитель.

А. Митрофанова

— Мне кажется, он над национальный, отец Павел.

Отец Павел

— Как, как именно философ. Еще не наступило, еще не пришел Серебряный век, русское религиозное Возрождение, философы конца XIX — начала, а Достоевский уже был нашим философом. То есть то, что он наметил, заложил, указал, потом было воспринято и Франком, и Шпетом, и Корсавиным, и раньше Соловьевым, и все, всей плеядой наших философов, и Бердяевым, естественно, и Ильиным. Конечно же, все это, все потом очень много и находили мысли у Достоевского, и Достоевским иллюстрировали свои положения.

А. Митрофанова

— Для меня, конечно, этот рассказ бесконечно важен вот этим инструментом для проверки себя и собственной жизни. Ведь, оказывается, можно быть православным и не быть, и не быть христианином.

Отец Павел

— Ну проходить мимо боли, да, да.

А. Митрофанова

— Да, именно, именно.

Отец Павел

— Формально да, все, все правильно сделали, все отметили.

А. Митрофанова

— Все отметили, все, Рождество Христово встретили. А мимо Христа прошли.

Отец Павел

— Все отметили. Все, все вспомнили. Наизусть же учили, да. А этого не увидели.

А. Митрофанова

— В этом смысле интересно, знаете, опять же мы с вами сейчас, раз у нас хронология уже беседы в другом ключе пошла, да, позвольте «Дары волхвов» О. Генри вспомнить, историю про то, как люди как раз научаются любви внутри собственной семьи. Ведь мы друг другу в семье даны как раз для того, чтобы любить научиться. Мы не можем полюбить абстрактно там человечество. Ну мы можем научиться прокачивать эту самую любовь

Отец Павел

— Ну надо начинать, да, конечно.

А. Митрофанова

— В отношениях друг с другом, вот с самыми близкими, кто есть среди нас.

Отец Павел

— Ну Гоголевская тема из «Переписки с друзьями». Можем плакать и рыдать по поводу любого сироты за, на другом континенте.

А. Митрофанова

— Это верно.

Отец Павел

— Но, тот, который у нас здесь, и быть при этом тиранами в семье. И быть при этом деспотами и узурпаторами по отношению к близким или к коллегам, или и так далее. Мы ложно-сентиментальны, ложно-чувствительны, поэтому, конечно. А «Дары волхвов» — это вот та любовь, которая О. Генри, удивительный, прекрасный совершенно рассказ. Два молодых человека, ему 23 года, значит ей еще меньше, ну, наверно, там.

А. Митрофанова

— Ну скорее всего.

Отец Павел

— Там не обозначается ее возраст. И вот его зовут Джим, ее зовут Делла. И они, она считает, она считает монетки и чувствует, что, считаясь, подсчитывая свои гроши, она берегла, она копила на подарок мужу, она так его любит, она считает, что он достоин. Он, он любит ее, у них такая гармония, такая идиллия. Она, он никогда не опаздывает с работы. Вот. Но, они, их, сократили ему жалование до 20 долларов, и он уже в восьмидолларовой квартире. И это, это значит совершенная нищета, где-то там на, на чердаке может быть. Вот. И тем не менее она не оставляет мечту что-то ему купить. А у него от отца остается единственное сокровище, это лепта вдовицы, у него больше ничего нет.

А. Митрофанова

— Абсолютно ничего.

Отец Павел

— Это золотые часы. Ну правда на очень бедном таком, невзрачном кожаном ремешке. И эти золотые часы, их и недостать вот в приличном обществе. И она задумала ему купить пластик.

А. Митрофанова

— Цепочку.

Отец Павел

— Из платины цепочку. А она обладательница роскошных каштановых волос, которые просто, как он говорит: «Одно — золотые часы Джима, принадлежащие его отцу и деду, другое — волосы Деллы. Если бы царица Савская, — пишет О. Генри, — проживала в доме напротив, Делла, помыв голову, непременно просушивала бы у окна просушенные волосы, специально для того, чтобы заставить померкнуть все наряды и украшения ее величества. Если бы царь Соломон служил в том же доме швейцаром и хранил в подвале все свои богатства несметные, а мы знаем, что они были несметные, неисчислимые, Джим, проходя мимо, всякий раз доставал бы из кармана часы, специально для того, чтобы видеть, как он рвет на себе бороду от зависти.». И вот прекрасные волосы Деллы распались, она их продает за 20 долларов. Она продает их какой-то мадам Софрони «Всевозможные изделия из волос». Она так: «Товар покажите.». Та распускает волосы, шпильки. Поплакала перед этим дома. -: «20 долларов.». -: «Давайте скорей.». И она покупает платиновую цепочку для карманных часов.

А. Митрофанова

— Своему мужу.

Отец Павел

— «Своему мужу, простого и строгого рисунка, такой, знаете, вот принявшую истинные качества, не показным блеском. Такими и должны быть все хорошие вещи, — пишет автор, — Ее пожалуй даже можно было признать достойной часов.». Ну а он в конце концов, мы узнаем из конца, она вздыхала, смотря на гребни, замечательные, настоящие, черепаховые с камушками гребни.

А. Митрофанова

— Которые он купил в подарок ей, заложив часы отца.

Отец Павел

— Да, заложив часы. И в конце концов, когда он входит в дом, он не может прийти в себя. А она, она мечтает, думает: «ну он же не разлюбит меня. Господи, сделай так, — молится она, — чтобы я ему не разонравилась.». Дверь отворилась, Джим вошел и закрыл ее собой. У него было худое, озабоченное лицо. Нелегкое дело: в 22 года быть озабоченным семьей. Вот. И его глаза остановились на Делле с выражением, которого она не могла понять, и ей стало страшно. Это было ни ужас, ни испуг, ни упрек, ничего. Она никак не могла разобрать. И она внутренне мучается: то-то с ним произошло. «Ну ведь ты меня все равно будешь любить? Я ведь все та же, хоть и с короткими волосами.». Джим недоуменно, короче говоря, он признается. Она, она добивается от него признания. И вдруг она, как ошпаренная кошка, кажется, так это было, вскакивает: «А мой подарок.». И она приносит ему, ну тут да. -: «А котлеты бараньи жарить?». Вот. И он говорит: «Видимо с нашими подарками придется нам подождать.». Вот. Она, кстати, замечает: «У меня очень быстро растут волосы.», когда он обнаруживает перед ней, вот открывает этот сверток. Бечевку она рвет, раскрывает, там эти гребни. Она ахает, потом, потом грустит страшно и говорит: «У меня очень быстро растут волосы. Сейчас мой подарок.». Она приносит ему эту цепочку. Он говорит: «Видимо с нашими подарками, — как он там это замечает то, — придется нам несколько подождать. Часы я продал, чтобы купить тебе гребни. А теперь, пожалуй, самое время жарить удивительно мудрые котлеты.». И вот он говорит: «Волхвы, те, что принесли дары Младенцу в ясли, были, как известно, мудрые, удивительно мудрые люди. Они принесли какие-то сокровища. Одного они не принесли, — говорит автор, — Но, я попозже скажу, чего они именно не принесли.». Вот здесь наступает тот момент финала рассказа, когда он нам сообщает об этом, вот: «Мудрые люди, может быть даже сс оговоренным правом обмена в случае непригодности своих даров. А я тут рассказал вам ничем не примечательную историю про двух глупых детей из восьмидолларовой квартирки, которые самым немудрым образом пожертвовали друг для друга своими единственными величайшими сокровищами. Но, да будет сказано в назидание мудрецам наших дней, — говорит О. Генри, — что из всех дарителей эти двое были мудрейшими. Из всех, кто подносит и принимает дары, истинно мудры лишь подобные им, которые все имение свое, все сокровище свое, везде и всюду. Они и есть волхвы.».

А. Митрофанова

— Сейчас на пару минут буквально прервемся и вернемся к разговору о Рождественских святочных рассказах, о той литературе, которая помогает нам актуализировать для нас самих в нашей собственной жизни глубокие смыслы Рождества Христова. Протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы проводит с нами этот «Светлый вечер». Я, Алла Митрофанова. Не переключайтесь.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

А. Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Дорогие друзья, напоминаю, в нашей студии протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы. Мы говорим сегодня о произведениях, где смыслы, глубочайшие смыслы праздника Рождества Христова, раскрываются с самых разных сторон: и в поэтической форме, и в прозаической форме. И это великолепная гениальная литература, которую мы так любим. И может быть многие из этих произведений нашим слушателям прекрасно известны, а что-то, возможно, сегодня и откроем для себя впервые. В частности, отец Павел, «Рождественская сказка» Дино Буццати. Расскажите пожалуйста, что это за история.

Отец Павел

— Эта история, конечно, как и все подобные, она очень назидательна. Она тоже о милосердии. И она нам напоминает о том, что способность, талант любить — это дар Божий. И это, эти подарки Господь раздает не любимчикам своим, а всем нам. Вот. Так, как это дар, предназначенный всем и каждому, то его надо принять. Это благодать. То есть милосердие и любовь — это.

А. Митрофанова

— Базовая прошивка человека.

Отец Павел

— Раз. Во-вторых, это дар Божий. То есть это благодать, это благодать. А благодать — это что? Это благо дать. И Господь это благо дает каждому. Но, надо же, во-первых, хотеть это благо получить.

А. Митрофанова

— О, да!

Отец Павел

— Надо его искать. Во-вторых, получив, надо принять. А приняв, необходимо сохранить. Вот как Пресвятая Дева Мария, которая хранила все говоримое в сердце своем.

А. Митрофанова

— А желательно еще и преумножить. У талантов от Господа Бога есть свойство: их можно умножать.

Отец Павел

— Их, их нужно умножать. И это, это та благодатная почва. Это не та земля, в которую зарыл дар, а это то, это тот дар, который пустил в рост. А пустить в рост — это надо его применять. А где же лучшее поле для применения этих даров? Лучшего не найти, как ближний, как, как люди. «Если, если говорим, что любим Бога, которого не видим, — апостол Иоанн Богослов, — а ближнего, которого видим недолюбливаем или испытываем к нему какие-то иные, холодные, может равнодушные чувства, то лжецы, то лицемеры, то не последователи.» У Дино Буццати, итальянского писателя XX века есть «Рождественская сказка», в которой он описывает, немножко странная картина. Ночь на Рождество, все празднуют, веселятся, но Церкви пусты. Мне это напоминает Киплинга «Рождественская служба в Селси». Священник Эдди, который звонит в колокол, непогода, призывает прихожан. Никто не приходит. Дверь открыта, и собираются к нему все те животные: волы и овцы, которые окружают Христа в Рождественскую ночь. Вот. И они-то присутствуют на этой удивительной сказочной службе. Люди смеялись над Эдди и упрекали его. Он говорит: Ну а что, я открываю дверь тем, кто придет. Вы не пришли. Вот они. Вот нечто подобное тут перекликается, напоминает нам это. И Дино Буцци, громадный храм, город веселится, вкушает, объедается, обпивается, где-то уже бранятся. Ну понятно, объевшись и обпившись уже и до этого может дело дойти.

А. Митрофанова

— Объядохся и опихся, ума смеяхся;. Слава Тебе, Господи.

Отец Павел

— Без ума смеялся, а потом и ругался. Вот. И вот в этом громадном соборе, в котором настоятель — архиепископ и у него дон Валентине, секретарь его преосвященства, он готовит не только скромный ужин для своего прелата, но и скамеечку, на которой он будет в Рождественскую ночь молиться. И он говорит: «Люди иногда спрашивают: А с кем будет архиепископ встречать? — он говорит, — Не беспокойтесь, — улыбается так снисходительно дон Валентино, — он в самой лучшей компании, он с Богом он будет встречать.». И описывает этот храм. Это сказка, которая наполнена благодатью. И в этой, эта благодать, она, она под стропилами, под куполом, она всюду, она ощутима, она видна. И вот в какой-то момент, когда уже все готово, и его преосвященство, высокопреосвященство должно прийти, раскрывается дверь и какой-то нищий оборванец входит, говорит: «О! Ну у вас здесь красота! Ну поделитесь, ну дайте немножко.». Он говорит: «Ну что ты, что ты, как, не могу тебе дать. Да, у нас тут всюду Дух Божий.». Вот. И он к нему обращается: «Монсеньор, — обращается он к священнику, но не по, не по чину, как, — Монсеньор, дайте и мне немножко веселья на Рождество.». «Это не мое. Это для его преосвященства, — отвечает секретарь, — Он скоро придет сюда молиться. Архиепископ и так от всего отрекся ради святости. Не хочешь же ты, чтобы я лишил его Духа Божьего. И потом, никакой я не монсеньор.». — :«Ну хоть чуточку, падре. Смотрите, сколько тут благодати. Архиепископ даже не заметит.«. -: „Я же сказал тебе: нельзя.“, и выпроваживает его. И он выставил нищего на улицу, подав ему 5 лир. „Ну едва лишь тот вышел, как Дух Божий покинул храм. Дон Валентине растеряно озирался по сторонам, с надеждой поднимал глаза к сумрачным сводам. Бога там не было. и торжественное убранство церкви: колоны, статуи, балдахины, канделябры, все вдруг утратило таинственный праздничный вид, стало скучным и угрюмым. А до прихода архиепископа оставалось всего несколько мгновений.“. И тогда он бежит, он, он ищет ее. Он бежит по городу и видит: где-то вообще празднуют, такая радость. Забегает в один дом. Его приглашают: Не окажите ли нам честь, падре, разделить. Он говорит: „Друзья мои, я спешу. По моему недосмотру Бог покинул храм, где вскорости собирается творить молитвы его преосвященство. Не одолжите ли мне вашей благодати?“. „Дражайший дон Валентине, — сказал хозяин дома, — вы забываете, что сегодня Рождество. Как же я могу в такой день лишить моих детей милости Божий. Я удивлен вашей просьбе.“. Вот. Как только он это сказал, Дух Божий покинул дом, улыбки сползли с лиц, а румяный жаренный каплун показался безвкусной жесткой коркой.». Он бежит дальше и находит Бога только вне стен города, над полем. Он, он встает на колени, он надеяться, что кто-то ему эту благодать. Важный момент — сам взять не может. Нужно, чтобы кто-нибудь ему ее передал. Нужен посредник. Очень глубокий богословский момент этой сказки. «Крестьянин смотрит на него: „Ты так простудишься. Что ты тут делаешь, падре? Простудится захотел.“. И крестьянин, и он говорит: „Посмотри туда, сын мой, — говорит падре, — над это поле.“. Крестьянин без удивления взглянул на Бога. „А, это наш, — пояснил он, — Каждую Рождественскую ночь Он спускается с Небес благословить наши поля.“. „Послушай, — сказал ему священник, — дай мен частицу благословения. Бог покинул наш город, даже в церквах Его нету. Дай мне хоть чуточку, чтобы архиепископ мог отпраздновать Рождество.“. „И не проси даже, святой отец. Кто знает, за какие грехи Господь лишил вас своей благодати. Сами виноваты, сами и расхлебывайте.“. Бежит дальше. И только на горизонте он видит какое-то маленькое облачко и понимает, что: это, это Господь. И он кричит Ему издалека, уже в снегу, уже почти отморожены ноги: „Господи, подожди меня. Мой архиепископ остался один и в том моя вина. Но, сегодня ведь Рождество.“. И он, позабыв про отмороженные ноги, проваливаясь по колено в снег, падая и вновь вставая, бежит, бежит к этому горизонту, хватило бы только сил. И вот наконец послышался торжественный многоголосый хор. Это пели ангелы. Луч света прорезал тьму, дон Валентине потянул на себя деревянные двери и очутился в огромной церкви. Посреди, в полумраке молился какой-то священник. А в церкви был настоящий Рай. „Брат мой, — взмолился дон Валентине, собрав последние силы и все чаще дрожа от стужи, — сжалься надо мной. Я совершил ошибку, и Бог покинул моего архиепископа в эту праздничную ночь. Дай мне немного благодати, прошу тебя.“. Молящийся медленно повернул голову, и молодой священник стал еще бледнее. Он узнал прелата.». То есть какая кольцевая замечательная композиция. За покаяние, за труд он в конце концов приходит к тому, кто, с кем эта благодать не разлучалась, к своему преосвященству.

А. Митрофанова

— Что-то, что-то мне подсказывает: в следующий раз постучится к нему нищий и будет там VIP-гостем, в этом соборе, да.

Отец Павел

— Именно, конечно. Вот, вот такие удивительные. А Чарльз Диккенс — это уж классика.

А. Митрофанова

— Да, вы знаете.

Отец Павел

— Ее называют «Рождественская песня», иногда добавляют: «в прозе».

А. Митрофанова

— А потому, что в оригинале так и есть: «Рождественская песня в прозе».

Отец Павел

— Ну он сам намекнул на все, на то, что это все-таки стихотворение, стихотворение. Ведь на 5 частей, которые назвал строфами. 5 строф, 5 строф. Вот это Эбензар Скрудж, вот который такой страшный скряга.

А. Митрофанова

— Ой, какие там эпитеты, которыми его награждает.

Отец Павел

— Какие, да, какие там эпитеты, какие, как он его описывает. И это что-то, знаете, как, не, невозможно, и в конце концов мы, наверно, не будем сейчас пересказывать эту, эту. Я только, можно личное, я прочитал ее первый раз, отчетно совершенно помню, в 12 лет. И, наверно, душа моя не была готова. Ну вот как-то не прониклась. То есть я, я умилился, мне понравилось, в целом у меня впечатление. И вернулся я к ней, отчетливо помню, мне было 27 лет. И я так устроился, думаю: ну тряхну стариной, почитаю, что, что-то такое теплое и хорошее, что было когда-то. И уселся, уселся в кресло, как один мой знакомый, когда он, Алексей Андреевич Абросов, он у нас заведовал «Метростроем» здесь в Москве, был один из самых главных инженеров, он был очень такой отзывчивый, чувствительный на литературу, он, когда садился читать что-то хорошее, на правую и левую ручку кресла клал по платку, потому что знал, что будет плакать. Вот. Я уселся и не запасся платками. И я рыдал. И каждый раз, когда я перечитываю, я не могу удержать слез. Ну у меня что-то открывается, какие-то, какие-то источники, и я читаю это. Особенно пятую, пятую, пятую строфу, когда произошло, благодаря этим духам, когда, которые показали ему его безобразное прошлое, вот его скупость, его бессердечие, его нежелание вообще ни с кем ничем делиться: ни с благотворителями, ни с племянником. Он деспот, он угнетает своего единственного клерка, у которого больной ребенок. И ему показано все его, вся его ужасная жизнь. Потом показано настоящее и показано будущее, когда он умирает, когда он умирает и когда о нем не только никто не сожалеет, а все со вздохом и с облегчением вздохнули о том, что наконец.

А. Митрофанова

— Освободились от такого человека в своей жизни.

Отец Павел

— От такого человека в своей жизни освободились.

А. Митрофанова

— «Ну и сквалыга же был он, этот Скрудж! Вот уж кто умел выжимать соки, вытягивать жилы, вколачивать в гроб, загребать, захватывать, заграбастывать, вымогать... — обратите внимание, это еще действительно очень хороший перевод, направленный на вот это подчеркивание движения хватательного рефлекса: загребание, подгребание под себя, — Умел, умел старый греховодник! Это был не человек, а кремень. Присутствие Скруджа замораживало его контору в летний зной, и он не позволял ей оттаять ни на полградуса даже на веселых святках.». А дальше мы узнаем, что оказывается он таким не родился, он разрешил себе таким стать.

Отец Павел

— Да, да, сделал свой, губительный для себя выбор. Но, Господь Бог милостивый, точку не ставит.

А. Митрофанова

— Дает ему возможность пройти трансформацию.

Отец Павел

— Да. К нему приходит сначала его компаньон, который, вот вспоминается притча о богаче и Лазаре, который предупреждает его: не приди в место мучений, в место горьких и непоправимых сожалений. Вот и справь свою жизнь. И для исправления он посылает ему этих духов, которые проделывают свою работу.

«Светлый вечер» на Радио ВЕРА

А. Митрофанова

— Протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы проводит с нами этот «Светлый вечер». А я, знаете, о чем подумала, отец Павел. Когда взрослыми мозгами читаешь такие тексты, начинаешь обращать внимание на имена, на может быть возможности двойственного прочтения и из-за этого выходишь там на какой-то объем. И ведь дух, из трех духов Рождества, которые приходят к Эбензару Скруджу, наверное, самую мощную работу с ним проделывает второй .дух То есть первый — это дух прошлого Рождества, потом дух нынешнего Рождества и дух грядущего Рождества, Итук, по-моему так он там называется, грядущего Рождества. Вот. Самая мощная работа выпадает на, получается, второго духа, который открывает ему правду о нем самом и который подготавливает ту трансформацию, которая.

Отец Павел

— О преображении.

А. Митрофанова

— Преображение, которое случится впоследствии. И слава Богу, что случится. И действительно мы увидим совсем другого человека, который творит добрые дела.

Отец Павел

— Образ проступил.

А. Митрофанова

— Да, в нем проступает образ Божий, и он уже ищет, кому бы еще можно было помочь.

Отец Павел

— Да, да.

А. Митрофанова

— Вот. Так вот второго духа ведь, дух нынешнего Рождества, да, его же в английском Диккенс зовет «the Ghost of Christmas Present». А у слова «Present» как минимум 2 значения. Это настоящее время.

Отец Павел

— Настоящее присутствие.

А. Митрофанова

-Да. И подарок.

Отец Павел

— Да, презент, да.

А. Митрофанова

— И вот словосочетание «Christmas Present» нам дает, мне кажется, очень мощное богословское измерение этой истории.

Отец Павел

— Да, да. Да.

А. Митрофанова

— «Christmas Present», как подарок Бога нам. Рождество Христово, как подарок Бога нам. Бог приходит к нам для того, чтобы сшить вот эту разорванную ткань бытия с Собой и помочь нам по мере наших сил включится в это сшивание. Он приносит нам в подарок Себя. Наша жизнь, Им данная — это тоже подарок. И мы можем нашу жизнь принести в подарок Ему.

Отец Павел

— Да, да. Да, так и нужно.

А. Митрофанова

— Как мы можем это сделать? Мы можем это сделать в прошлом? Нет, потому что прошлого уже, оно уже, оно уже все. В будущем тоже не можем, оно еще не наступило. Мы можем это сделать только сейчас, в настоящем. И вот эта «Christmas Present».

Отец Павел

— Ну в настоящем прошлое живет, и в настоящем будущее зреет. Поэтому правы те, которые говорят: а, собственно, ничего, кроме настоящего то и нет.

А. Митрофанова

— Совершенно верно. И вот именно в настоящем мы призваны, как раз к этой работе- к изготовлению из собственной жизни подарка для Бога в ответ на подарок Его. И вот когда все это вскрывается, то мне кажется, что у «Рождественской песни» Диккенса появляется еще не то, чтобы новое измерение, а дополнительный импульс к тому, чтобы мы, вслед за Скруджем, переживали свою собственную трансформацию.

Отец Павел

— Конечно, конечно, да. Потом, потом всегда вопрос встает: ну что лить крокодиловы слезы-то, конечно, очень умилительно и просто за душу берет. Вот берет и ведет. И чтобы, и не просто не повторять такие поступки, а сказать так: ну хорошо, нужно сейчас слезы свои и свою растроганность оправдать, ее надо как-то реализовать в поступки, во что-то такое настоящее.

А. Митрофанова

— Вера без дел мертва.

Отец Павел

— Конечно, да. И вот, ну пятая строфа — это, не могу не поделиться, это вот для меня высокая поэзия, глубокая, могучая лирика, которая, которая, к которой надо возвращаться. И если люди, кто-нибудь из людей не читали «Рождественскую песню в прозе», это, знаете, сделайте себе подарок. И себе, и детям своим. Тут, кстати, говорю, время у нас очень мало, но мысли толпятся в голове и, и ищут исхода. Тут выступал как-то на такой передаче, не знаю, как ее назвать, интеллектуальной или злободневной, и то, и другое. Фазиль Ирзабеков, рыцарь русской культуры и русского языка, он говорит: «Я своим родственникам ежедневно, не смотря на всю занятость, и так далее, читаю несколько страниц классики.». То есть вот это к чему? К тому, что надо подарок себе такой делать, потому что она содержит в себе такой, такой потенциал, такую энергию смысла, добра, света, правильности через эту драгоценную речь. Она нам открывает такие горизонты. Вот.

А. Митрофанова

— Ну впереди-то, отец Павел, у нас Новогодние каникулы, и вообще-то есть возможность.

Отец Павел

— Да и надо просто. И Скрудж то, а лучше всего и замечательней всего было то, что и будущее принадлежало ему, и он мог изменить еще свое будущее: «Я искуплю свое прошлое настоящим и будущим.»- То есть совмещает то, о чем мы только что говорили, — повторил Скрудж. И он тут, и он начинает и действовать. И он, он смеется, он прыгает, открывает окно: прекрасный день, морозец, солнце. Вот особенно это мне. Если вот эту сцену переговоров с мальчишкой, который стоит на углу: " «: Какой нынче день?» -свесившись из окна, вскрикнул Скрудж какому-то мальчишке, который, вырядившись на праздник, торчал у него под окнами и глазел по сторонам. «Чего?» — в неописуемом изумлении спросил мальчишка. «Какой у нас нынче день, милый мальчуган?» — повторил Скрудж. «Нынче, — снова изумился мальчишка ( ну ты что, не знаешь что ли), — да ведь нынче Рождество!». «Рождество! -подумал Скрудж, — так я не пропустил праздника! Духи совершили все это, всю свою спасительную работу в одну ночь. Они все могут, стоит им захотеть. Разумеется могут, разумеется. — Послушай, милый мальчик!

— Эге? — отозвался мальчишка.

— Ты знаешь курятную лавку, через квартал отсюда, на углу? — спросил Скрудж. — Ну как не знать! — отвечал тот.

— Какой умный мальчик! — восхитился Скрудж.».

А. Митрофанова

— Как раньше, надо сказать, что подобные мальчишки Скруджа раздражали страшно. Он их видел: ага, какой мерзкий.

Отец Павел

— «- Изумительный ребенок- Изумительный ребенок! А не знаешь ли ты, продали они уже индюшку, что висела у них в окне? Не маленькую индюшку, а большую, премированную? — Самую большую, с меня ростом?

— Какой поразительный ребенок! — воскликнул Скрудж. — Поговорить с таким одно удовольствие. Да, да, самую большую, постреленок ты этакий! — Она и сейчас там висит, — сообщил мальчишка. — Висит? — сказал Скрудж. — Так сбегай купи ее.

— Пошел ты! — буркнул мальчишка.

— Нет, нет, я не шучу, — заверил его Скрудж. — Поди купи ее и вели принести сюда, а я скажу им, куда ее доставить (племяннику он собирается ее доставить). Приведи сюда приказчика и получишь от меня шиллинг. А если обернешься в пять минут, получишь полкроны!» Мальчишка полетел стрелой, и, верно, искусна была рука, спустившая эту стрелу с тетивы, ибо она не потеряла даром ни секунды.«. И дальше все, дальше он повышает, он повышает жалование своему, при чем тот опаздывает на 18 с половиной минут. Он выходит к нему с претензиями, тот бледный. Он ему дает такого подзатыльника. Инстинктивно клерк хватает линейку, чтобы оглушить Скруджа, потом вызвать кого-нибудь, чтобы надели смирительную рубашку. И вдруг слышит, что ему повышают жалование. Скрудж впоследствии стал для его больного ребенка, который вылечился, вторым отцом. Он приходит и разделяет праздник со своим племянником, который сначала в шоке, а потом не было больше того веселья. И он становится благодетелем человечества. И заканчивает.

А. Митрофанова

— Становится собой. Таким, каким он задуман.

Отец Павел

— Становится собой. И Скрудж сдержал свое слово: сделал все, что обещал Богу и даже больше, куда больше. а малютке Тиму стал вторым отцом. «И, — пишет Диккенс, — Да и не только наш — любой добрый старый город, или городишко, или селение в любом уголке нашей доброй старой земли могли бы гордится таким человеком. Он был достаточно умен и знал, что так уж устроен мир, — всегда найдутся люди, готовые подвергнуть осмеянию доброе дело. Он понимал, что те, кто смеется, — слепы, и думал: пусть себе смеются, лишь бы не плакали!».

А. Митрофанова

— Вот именно.

Отец Павел

— «Про него шла молва, что никто не умеет так чтить и справлять святки, как он. А теперь нам остается только повторить за Малюткой Тимом: да осенит нас всех господь бог своею милостью!».

А. Митрофанова

— Аминь.

Отец Павел

— Да, последние слова «Рождественской песни в прозе».

А. Митрофанова

— Собственно, Скрудж в начале нам представлен, как кремень, и в конце тоже кремень, но только уже совсем в другом смысле.

Отец Павел

— Драгоценный камень.

А. Митрофанова

— Именно. То есть ему вот это свойство быть, что такое кремень? Это же ну камень, то есть это Петр.

Отец Павел

— Да.

А. Митрофанова

— Вот та самая скала, на которой Господь созиждит свою Церковь. То есть по заданию то он должен быть милосердным, как апостолы, а по своей вот человеческому искривлению души он вырождается вот в такого сквалыгу. И как, какая трансформация происходит, какой разворот к его подлинному, к подлинному замыслу Господа Бога о нем. И то, что для каждого человека на самом деле возможно, потому что о каждом из нас есть такой замысел.

Отец Павел

— Да, это все-таки зеркальце, которое нам показывает нас настоящих.

А. Митрофанова

— Когда те драгоценные свойства, которые нам Господь дает, мы используем не по назначению, а для, ну под себя начинаем грести.

Отец Павел

— Хочешь вспомнить о назначении — ну прочитай вот все, о чем мы сейчас говорили. И, и таких подсказок, и таких наставлений, уверяю вас, намного больше.

А. Митрофанова

— Несколько минут у нас остается. Отец Павел, знаю, что вы нежно любите Ивана Шмелева и его роман «Лето Господня», где, конечно, тоже описывается Рождество Христово. И вам бы хотелось несколько слов, по меньшей мере, об этом сказать.

Отец Павел

— Мне хотелось бы, да. Как всегда, лучше прочитать самому Шмелева. И у него есть две главы О Рождестве в «Лете Господнем», но мне в последнее время как-то приходит, приходится слышать, что: любование миром, то есть рассмотрение с любовью его форм, очертаний, красок, обоняний, его ароматов, вслушивание в его мелодии, звоны и щебеты, и тому подобное грешно, неправильно. Что не подобает христианину увлекаться этим. Увлекаться может быть и не стоит.

А. Митрофанова

— Вы знаете, мне кажется, что имеется в виду та детализация, которая в «Лете Господнем» можно найти действительно: как люди ели, каким был праздничный стол.

Отец Павел

— Ну и что. На это смотрит ребенок.

А. Митрофанова

— Какой была обрядовая сторона. Вот именно. И там, в этом романе, помимо вот всех этих вот вещей, мне кажется, очень четко прослеживается христоцентричность мира, в котором растет вот этот маленький мальчик.

Отец Павел

— Конечно.

А. Митрофанова

— И этот мир ведь создан взрослыми, которые его окружают.

Отец Павел

— Конечно. Да нет, ну тут, понимаете, в чем дело.

А. Митрофанова

— Там повторяется: там это все, это же все для Христа. Вот мы идем, особенно, конечно, когда там описывается Страстная неделя, да, мы идем, мы же, это же все для Христа, мы все это готовим для Христа, здесь все для Христа.

Отец Павел

— Конечно, конечно. Нет, ну здесь есть какая-то своя философия. Увлекаться не стоит. То есть остановиться, с никуда не идущим удовольствием перебирать, но взирать с нежностью и даже с восхищением еще как, на мой взгляд, стоит. То есть с благодарностью. Потому, что, когда смотришь на любой предмет и вглядываешься в него, вдруг чувствуешь, что какая-то завеса отодвигается, он озаряется изнутри, и видишь внутри лестницу, поднимающуюся вверх, возводящую, восхищающую от земли. Вот «Лето Господня» — это символическая книга. В ней все просвещено любовью. И не чувствовать это — это обесточить мир, осушить его, порвать в самом себе связи. Ведь это же все «добро зело» — это, это апостол Павел, Послание к римлянам. Взирая на творение Божие, ы узнаем, чувствуем присутствие Божие. То есть: «невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы», а наш, многими любимый Клайв Льюис писал в трактате «Любовь»: «Высшее не стоит без низшего. Растению нужны корни и солнечный свет. А земля, из которой она растет чиста. И это Господне. Это книга о любви, которая напитала человека в детстве, согрела его и продолжает звучать, как верно заданный тон. Она символична, в ней каждый штрих и блик, и звук, и вкус говорят не о себе, а о том, откуда они и на что указывают. Мир гармоничен, красив и бесконечен. И это видится в детстве. Перестать это видеть и чувствовать — значит оборвать связи. Нужно, чтобы человеку, проходящему через пустыню ночью, в бурю жизни было, что вспоминать.». «Светлые воспоминания» — в речи Алеши Карамазова, то, которое мы несем в жизнь.

А. Митрофанова

— Абсолютно точно Речь Алеши указывает.

Отец Павел

— Об этом «Лето Господня». Это не «Справочник о вкусной и здоровой пище».

А. Митрофанова

— Или нездоровой. Спасибо вам огромное, отец Павел за этот разговор, за ваш грандиозный обзор, который вы проделали. Думаю, что, ну во всяком случае Дино Буццати, благодаря вам, многие сегодня для себя открыли.

Отец Павел

— А может быть и Бэллу Ахмадулину с ее стихотворением, которое многим неизвестно. По крайней мере во многие сборники оно не вошло.

А. Митрофанова

— По понятным причинам, да. Время переоткрывать для себя нашу удивительную и глубокую литературу. Протоирей Павел Карташев, настоятель Преображенского храма села Большие Вяземы был в нашей студии. И впереди праздники, время читать книжки.

Отец Павел

— Время читать книжки на святках, на святках.

А. Митрофанова

— Хорошие. Я, Алла Митрофанова, прощаюсь с вами. До свидания.

Отец Павел

— До свидания.


Все выпуски программы Светлый вечер

Мы в соцсетях

Также рекомендуем