«Леонид Иванович Бородин». Анастасия Чернова

Гостьей программы «Исторический час» была писатель, кандидат филологических наук Анастасия Чернова.

Разговор шел о судьбе поэта, прозаика, публициста второй половины 20-го века Леонида Ивановича Бородина, о его духовных поисках, о том, как за приверженность Православию он провел много лет в заключении, а также о его работе и жизни в России в послесоветские годы.

---

Д. Володихин

— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим о человеке, который провел всю жизнь в нашей стране, два раза сидел за веру, отсидел лет десять или одиннадцать, а после этого счастливо сделался одним из ведущих писателей нашей литературы. Итак, Леонид Иванович Бородин. Для того, чтобы поговорить об этом человеке с пониманием дела, мы позвали сегодня к нам в гости кандидата филологических наук, доцента Университета имени Разумовского, он же Первый казачий университет, Анастасию Евгеньевну Чернову. Здравствуйте!

А. Чернова

— Здравствуйте!

Д. Володихин

— Ну что ж, традиционно у нас бывало так: начиная говорить о каком-то крупном персонаже нашей истории, мы прежде всего слышим от нашего гостя небольшую визитную карточку в трех-четырех фразах, что надо помнить о Леониде Ивановиче, когда о нем заходит разговор или сетевая полемика, что самое яркое связано с его именем.

А. Чернова

— Леонид Иванович Бородин — русский писатель, общественный деятель, главный редактор журнала «Москва». В его рассказах герои стоят перед нравственным выбором, они ищут правду, они желают жить честно. При этом в рассказах, повестях, романах поднимаются вопросы, связанные с эпохой, с человеком и государством, человеком и верой. И пишет Леонид Иванович в манере такой новой, то есть у него удивительная техника прозаического стиля, которая вмещает разные пласты времени, разные слова, лексическое разнообразие и даже в чем-то модернистские подходы.

Д. Володихин

— Если я правильно извлек из этого главное, то, во-первых, он был православный, во-вторых, заставлял своих персонажей жить по совести. А это означало, что каждый раз их били головой о стену, и они должны были выбрать: по совести, или их от стены отведут. Ну что ж, теперь давайте перейдем к тому, как начинал свою творческую карьеру Леонид Иванович, из какого семейства вырос и какого горя заработал на свою голову в молодые годы.

А. Чернова

— Леонид Иванович родился в Иркутске в 1938 году. в семье сельских учителей, но знаковая деталь: он воспитывался в семье с отчимом. Его родной отец исчез, его арестовали, а позднее, в 40-м году или в 41-м — расстреляли, и некоторое время мальчик не знал, кто его отец, что отчим ему не родной. И вот он вспоминал, что вообще отец как будто исчез, и постарались убрать, когда его арестовывали, все, что о нем напоминало, о нем не осталось ни строчки, ни фотографий, ни какой-то детали в доме. И мы говорим о проблеме безотцовства в других семьях, биографиях, погибали потом во время Великой Отечественной войны, утрата отца. А здесь такая ситуация, что отец исчез, и вот как собрать в нем воспоминания?

Д. Володихин

— Здесь, скорее, не утрата, а подмена отца произошла, отчим вроде бы заботился о Леониде Ивановиче, и тот нескоро узнал, что он не родной отец.

А. Чернова

— Да, узнал в подростковом возрасте, когда ему было лет пятнадцать, но он говорил, что на взаимоотношения с отчимом это никак не повлияло, были очень добрые отношения. И более того, родители для него были примером во всем, в чем-то он даже их обожествлял, точно так же, как бабушку. Бабушка Бородина оказала огромнейшее влияние на его воспитание, на его восприятие жизни, и он тоже боготворила своих родителей, страну, в которой они жили. В детские годы Бородин часто жил у бабушки на Байкале, очень там красивая природа, скалы, и вот он радовался природе, забирался на скалы, видел, какая даль, солнечная, искристая, простирается внизу, далеко-далеко.

Д. Володихин

— Хорошей сибирской природы ему досталось изрядно.

А. Чернова

— Кроме этого, он слушал разную музыку, оперы, пел арии, читал множество книг, классику, то есть развивался очень так разнопланово, но с одним нюансом. Как он говорит, бабушка ничего ему не рассказывала о вере, то есть он жил в пространстве, лишённый всякого какого-либо религиозного измерения, вопроса. Это было такое счастливое детство, оно было как будто и вне времени, потому что какие-то проблемы современности тоже не обсуждались. Отец у него был репрессирован, он погиб, но это никак не отражалось на благополучии и на таком счастливом, скорее, восприятии.

Д. Володихин

— Когда война закончилась, ему было лет семь, то есть фактически и война его обошла, весь народ голодал, страдал, работал, надрываясь, и он видел какие-то картинки быта, но всё-таки быта в глубоком тылу, в Сибири. Поэтому вот того ужаса, который связан был с боями, Леонид Иванович не видел, он был слишком маленький для этого.

А. Чернова

— Только-только у него появились первые воспоминания, он говорит, что уже это время хорошо помнит, сознание стало запоминать, но действительно, он был ещё маленьким мальчиком. А далее, как он сам вспоминал, он был настроен романтически к жизни, «такое советское героическое романтическое состояние духа при абсолютном незнании жизни, самых существенных её основ — таким вот полупридурком спрыгнул я с крыльца отчего дома, что в глухом байкальском ущелье, — и прямо в самый что ни на есть поток той реальной жизни, что и осадило меня, и озадачило, и, что хуже того, с первых же самостоятельных шагов обидело досадным несоответствием сущего должному».

Д. Володихин

— У него школа прошла относительно нормально, а вот сбой жизнь дала на студенческой скамье. Тут к нему пришла и вера, и первая опала.

А. Чернова

— Да, до того, как он поступил и стал учиться в Иркутском университете на историческом факультете, он учился в спецшколе МВД в Елабуге, которая размещалась в бывшем храме. Наверное, с тех пор уже стало что-то меняться в восприятии, наступает мгновение прозрения, но, опять же, это не сразу, по православию он ничего и не слышал, не знал. Скорее, он замечает, что вот это несоответствие, как описывает и как на деле, что происходит. И плюс 20-й съезд, тоже он обсуждался, решение 20-го съезда — развенчание культа личности Сталина, это тоже было для него ударом, потому что Сталина он практически боготворил, и фотография Сталина стояла на тумбочке рядом с автографией девочки, которая ему нравилась в 11 лет.

Д. Володихин

— Ему 18 лет, когда происходит развенчание культа Сталина, и он знал о Сталине то же, что знала подавляющая масса советских людей, и вместе с ней он, конечно, относился к Сталину как к величественной легенде. Но вот еще чуть-чуть, и ситуация изменится, я же говорил, на студенческой скамье, и там изменилось очень многое.

А. Чернова

— А вот когда он был студентом, он создал полуподпольный студенческий кружок, и он будет исключен уже через полгода за такую попытку. Собственно, задача кружка была — как-то дать переосмыслить задачи комсомола, партии, понять, в чем их ошибка. Им хотелось светлого будущего советской России, но они пытались понять, что идет не так, в чем ошибка, и это активно обсуждали.

Д. Володихин

— На что старшие товарищи сказали: «Дружок, ну какая у партии может быть ошибка? Ошибка у тебя, поэтому вон из университета!»

А. Чернова

— Да, и он удивлялся, почему все живут спокойно, а только ему что-то покоя не дает, его чувство того, что должна быть правда, он не мог смириться, он в чем-то себя даже отождествлял с Родиной и свои личные проблемы ставил на второй план, это было не так важно, как благополучие, как развитие родной страны.

Д. Володихин

— Ну вот вера-то его и находит.

А. Чернова

— Ну а далее, когда его исключили, он кем только не работал, и стал познавать жизнь рабочего народа на практике собственного опыта. Был рабочим путевой бригадой на дороге, бурильщиком на Братской ГЭС, наблюдения у него копились, и завеса падала с глаз. В 1965 году Бородин приехал в Ленинград, поступил в аспирантуру и написал диссертацию, которая была связана с темой философской, про ранний период философии Бердяева. И хотя о творчестве Бердяев есть разные точки зрения...

Д. Володихин

— Скажем так, никто его сейчас не ставит среди заглавных русских религиозных философов, а некоторые считают, что и, в общем, христианский элемент в его философии — элемент периферийный.

А. Чернова

— Но хотя бы какие-то капельки там есть, в жизни дореволюционной, круг, как автор в проблематике, и некий просвет в туннеле наличествует. То есть Бородин прочитал впервые там о вере, о христианстве, о России и Руси, о православии, и у него границы расширились, горизонты появились совсем иные.

Д. Володихин

— Это тот случай, когда Бог человека направляет к вере через разные источники, которые могут показаться непригодными для этого: кого-то направляет через Толкина или Льюиса; кого-то — через Булгакова, хотя, казалось бы; кого-то через Орлова с его «Альтистом Даниловым», хотя и очень сильно; кого-то даже через Стругацких, хотя вот как там можно что-то найти? Люди находили. Значит, видимо, где есть во тьме немного света, там и Бог найдётся. И нашёлся Бог для молодого Бородина, когда шёл он по пути, который довольно далеко лежит от Священного Писания — путь философии Бердяева. Можно сказать, было дано такое чудо, что маршрут, ведущий в другую сторону, привёл его к Богу.

А. Чернова

— Действительно, пути Господни неисповедимы. Там Бердяев писал о Боге, упоминал Бога, и Леонид Иванович понимает, что человек сотворён Богом. Далее он уже начинает искать, размышлять, собирать новые материалы. Ну, а по биографии наступает, наверное, ключевой момент: он вступает во Всероссийский социал-христианский союз освобождения народа, вот так он полностью звучит.

Д. Володихин

— А он Всероссийский или Всесоюзный?

А. Чернова

— Я находила, что расшифровали аббревиатуру как Всероссийский.

Д. Володихин

— Аббревиатура ВСХСОН, название такое головоломное, но так или иначе вступил. И это была уже организация христианская, явно христианская.

А. Чернова

— Явно, да. То есть у них была идея построения христианского государства, пусть оно будет социалистической направленности, но основа должна быть обязательно христианская. И вот эта как раз идея была близка русским философам XIX века — Хомякову, потом Соловьёву, у того же Бердяева отзвуки находила эта идея.

Д. Володихин

— Прежде всего Леонтьеву, Киреевским она была близка. Соловьёв где-то по периферии этой идеи прошёл, честно сказать. Данилевскому она была очень близка. Так или иначе она стала близка Бородину.

А. Чернова

— А ещё они впервые ознакомились с трудами Ивана Ильина. Тоже встречала мнение, что они в чём-то озвучивали вот это движение, озвучивали идеи Ильина, хотя не были знакомы с его работами. Но в своём интервью, у него была такая видеозапись, Бородин рассказывал, что тайно передавали перепечатки, переписанные работы Ильина, и они с ними всё-таки ознакомились, хотя в доступе они ещё не были в 60-е годы.

Д. Володихин

— Ну и чем это закончилось? Закончилось тем, что он получил «пятёрку» лагерей, другие участники в ВСХСОН тоже получили хорошо, тяжело, много. Как видно, христианство оценивалось хуже кражи, хуже мошенничества, хуже ограбления со взломом, там меньшие сроки давали. А христианство — это преступление тяжёлое всё-таки в позднем СССР, в особенности, если вы хотите что-то именем Бога переустроить. Ну что ж, я думаю, стоит поговорить о том, что до начала литературных трудов он ведь проявил определённую самоотверженность: отсидел, но не сломался, и наоборот, ушёл в литературу с головой, полной мыслей о том, что и для государства, и для литературы вера — это главное.

А. Чернова

— Первые свои литературные произведения он и пишет в заключении во Владимирской тюрьме, именно тогда он уже так серьёзно обратился к творчеству. Пять лет, с 1968 года по 1973-й, он был в лагерях Мордовии, во Владимирской тюрьме, там он пишет рассказ «Полюс верности», потом повесть «Правила игры». Ну а когда освобождается, он уже публикует эти произведения в журнале «Вече», потом будет главным редактором московского сборника, такой рукописный московский сборник...

Д. Володихин

— ... не подцензурный, а значит, нелегальный, а раз нелегальный, то за любое прикосновение к этим бумагам грозила тюрьма.

А. Чернова

— А еще он публиковался за границей, там как раз его книги печатали, переводили на разные языки, он становился известным больше даже, чем у нас, и он продолжал писать, работать. Но тут ему пришло предупреждение от КГБ о недопустимости антисоветской деятельности, то есть его творчество так воспринималось. И Леонид Иванович прислушивается, он уезжает в Сибирь, там работает лесником, но продолжает писать.

Д. Володихин

— Шила в мешке не утаишь. Тут вот какое дело: будучи человеком разумным, не склонным лезть на рожон, Леонид Иванович тем не менее был из тех, кто по характеру своему несгибаем. Вот вера в него вошла, и вера говорит ему: «Ты должен быть таким, каким ты стал. Давай-ка, действуй». И хотел бы он не сидеть в тюрьме, и хотел бы он не заниматься делами нелегальными, подпольными, и хотел бы он исповедовать православие открыто, но ты попробуй! Это ведь вторая половина 70-х — начало 80-х — попробуй-попробуй, и ничего у тебя не получится, поэтому...

А. Чернова

— Он не отказывается, во-первых, от своих идей, он утверждает, что Россия, российская государственность возродиться должна именно на основе православной истории, на основе всей тысячелетней истории. Это совершенно новая идея для советского времени, потому что считалось, что с 1917 года мы строим новую историю, новое государство. Он один из первых призывает заглянуть туда, учесть опыт вековой России. Ну и, как итог, —второй арест, это 1982 год, теперь его обвиняют, что он сотрудничает с западными изданиями и осуждают на десять лет, с формулировкой, что «он не встал на путь исправления».

Д. Володихин

— Отсидел лет пять или шесть, то есть хорошо отсидел.

А. Чернова

— До 87-го года.

Д. Володихин

— Потом пошли амнистии в связи с перестройкой, но к тому времени половина, а то и большая часть срока была уже отсижена. Важная вещь: в принципе, время было знаковое, на какое-то время к власти пришел Андропов — человек, который хотел бы расхристанную, расхлябанную жизнь позднебрежневского СССР вернуть в русло подлинных ленинцев, дззержинцев и фрунзенцев, отсюда усиление давления на тех, кто, прежде всего, считал себя мыслящим по-русски, православно, консервативно, их специально искали и их специально мучили, им добавляли страдания. Леонид Иванович в этом смысле был в сердце мишени, по нему ударили, потому что не могли не ударить. Но мы сейчас очень много говорим о репрессиях. Когда он вышел, в 87-м или в 88-м году?

А. Чернова

— В 87-м году, причем тут характерная деталь: отпускали тех, кто напишет просьбу о помиловании. Он отказался, не сделал это заявление, но в итоге он говорил, почему это не сделал: «Нас освобождали не как невиновных, а миловали», то есть не признавали, что они невиновны. То есть вот такой принципиальный человек, но все равно его отпускают в 87-м году.

Д. Володихин

— Человек большой, умный, громоздкий, широкий, верующий, неудобный — сточить бы ему углы, да он не дает, вот в чем дело! И так и вышел с несточенными углами, таков был Леонид Иванович Бородин. Ну вот давайте поговорим не о репрессиях, а о том, что он ведь чем дальше, тем больше пишет. И с одной стороны, заключение, а с другой стороны, годы родили в нем творческий подъем, он написал отличнейшие вещи.

А. Чернова

— Очень много сначала выходило за границей, пока он сидел в тюрьме, — более двадцати книг, причем на разные языки мира переводили. Но в дальнейшем был поворот: когда после перестройки Леонид Иванович уже стал здесь печататься, то там, наоборот, интерес к нему уменьшается, потому что видят, что он не против России, а наоборот за нее, он государственник.

Д. Володихин

— Давайте назовем: русский, православный, консерватор, традиционалист, государственник. Наш человек.

А. Чернова

— Именно. Он не будет просто лить грязь, идти на такое сотрудничество, поэтому там его имя стараются меньше упоминать, меньше к нему внимания. Ну а здесь он работает и уже будет в журнале главным редактором.

Д. Володихин

— Давайте же назовем главные его, самые известные вещи, мы говорим о нем как о писателе, но не называем того, что сделало его имя столь известным. Ну, во-первых, конечно, лирическая сказка «Год чуда и печали». Потом повесть «Третья правда» — о трагических последствиях революции и Гражданской войны.

Д. Володихин

— А «Год чуда и печали» навеян его детством на байкальских просторах, и там жизнь воспринимается как чудо, дарованное человеку. Она проникнута светом, эта вещь. Сейчас ее читать, так она, может быть, вас, дорогие радиослушатели, от всяких печалей спасет — так она хороша, эта вещь.

А. Чернова

— Я встречала даже у одного критика, что это самая светлая книга в литературе XX века, а была написана она в тюрьме. Он читал своим сокамерникам, и они плакали, так трогали их душу эти описания, сюжетные коллизии. Ну а далее еще есть, например, роман о диссидентах «Расставание», повесть про перестройку «Женщина в море».

Д. Володихин

— Давайте чуть подробнее. Диссидентский быт, перестройка, столкновение человека и государства — есть в этих вещах ощутимый христианский элемент или Леонид Иванович его не педалирует?

А. Чернова

— Пожалуй, он чувствуется в самом авторском подходе к проблеме, потому что есть во всех этих произведениях, объединяющее начало — его волнует человек, личность и государство, и одно другому противостоит: есть личность, есть коммунистический режим. Этот режим построен изначально на ложной антихристианской идее, и именно этот момент не устраивает героя и самого автора. И вот эта антихристианская идея разрушает изнутри и систему, и в дальнейшем — страну. Бородин раскрывает, что важно вернуться к православной духовной основе, к соборности. Он понимает свободу человека не как: вот я делаю, что хочу, и будь, что будет. А свобода — это свобода выбора христианских ценностей. Вот в этом ключе можно анализировать его произведения.

Д. Володихин

— В принципе, с одной стороны, это обида, совершенно естественная: мы просто хотим верить в Бога, что же вы нам мешаете? Мы верим, и ничего сверх того. Отчего же вы стараетесь задавить нас за это? А с другой стороны: вы не верите, и оттого врёте на каждом шагу, и в системе полным-полно лжи от нижних её ступеней до верхних. Это, с одной стороны, обида, с другой стороны, обвинение. И то, и другое глубоко обосновано, потому что опирается на опыт самой жизни русской того времени, да и более раннего времени.

А. Чернова

— И пример вот ещё приведу из повести «Третья правда», там один из героев, Рябинин, оказывается невинно осуждённым, и как он выживает в этих условиях, какой у него путь остаться человеком — это обращение к вере, только вера его удерживает, вот это человеческое начало в душе. И Бородин подчёркивает, что судьба России связана с православием и духовной силой человека, прочность государства может быть только в лоне православия. И этим, кстати, он продолжает мысль Достоевского о человеке, то есть социальная тема связана с религиозным поиском, такой у него подход. Ну и ещё, может быть, такой ключевой момент — оценка преступления наказанием. То есть многие писатели XX века писали о человеке, который ошибся, оступился, которого судят, ссылают, но у Бородина усилено начало: он показывает, что не всегда человек виноват, не его несовершенная природа, но и государственная система, которая спровоцировала его к игнорированию законов, даже если он что-то сделал не так с точки зрения закона.

Д. Володихин

— Дорогие радиослушатели, напоминаю вам, что это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях замечательный писатель, филолог, кандидат филологических наук, доцент Первого казачьего университета — Анастасия Евгеньевна Чернова. Мы беседуем с ней о человеке, который выстрадал свои литературные открытия и за знания свои, за душевные свои сокровища заплатил то ли десятью, то ли одиннадцатью годами лагерей и тюрьмы — это Леонид Иванович Бородин. И настало время поговорить о, я не знаю, это большая повесть или маленький роман, последняя его крупная, можно сказать, великая вещь — «Царица смуты».

А. Чернова

— Историческая повесть «Царица смуты» написана была в 1998 году, и уже из названия видно, слово «смута», значит, посвящена она Смутному времени, а конкретнее — последнему астраханскому периоду жизни Марины Мнишек. Марина Мнишек там главная героиня, через её взгляд и восприятие даются многие события в романе — не все, потому что Бородин использует принцип полифонии, то есть он с разных сторон рассматривает ситуации, глазами разных героев, всё переплетается.

Д. Володихин

— Марина Мнишек — это взгляд, который кажется очаровательным и даже привлекательным, пока ты не раскрутишь до конца её характер и интриги, с ней связанные, и многое в этом взгляде переворачивается в твоих глазах: то, что было мило, оказывается улыбкой мглы.

А. Чернова

— Именно поэтому повесть нужно читать до конца, она держит напряжение до последней строки, и сначала читатель может поддаться очарованию её образа, часто зло как раз таки привлекательно, очаровательно, оно может вести за собой человеческие сердца, и именно такая предстаёт на первых страницах Марина Мнишек.

Д. Володихин

— Несчастная, обиженная, несправедливо свергнутая, заботящаяся о своём возлюбленном ребёнке, готовая заботиться и обо всей России... Забыв вчистую, что она — жена самозванца, католичка в православной стране, чужая всем, кроме людей столь же сомнительной нравственности, как и она сама. Всё прекрасно, всё в кружевах, всё, знаете ли, в пышных воротниках по моде того времени и в жемчужных ожерельях — если не вглядываться. Но там есть и другой персонаж, он, скорее, писателю Бородину ближе.

А. Чернова

— Пожалуй, это боярин Олуфьев.

Д. Володихин

— Ну вот есть такой персонаж, знатный русский человек, который колеблется и выдаёт иные взгляды.

А. Чернова

— Да, он ближайший к ней человек и преданный, но в душе у него возникают уже сомнения, и он пытается понять, как он дошёл до такой жизни, что есть Смута, и его размышления будут близки самому писателю. Повесть, я помню, была написана в конце 90-х годов, и явно, что Бородин рассматривает не просто историческую Смуту того времени, он её соотносит с нашей смутой, с современностью и с революционной смутой, то есть он пытается обобщить и найти причину, почему так сложилось, кто к этому причастен. И вот, пожалуйста, приведу пример размышления, этого героя. «Как случилось и когда-то случилось, что ушло от него понимание жизни? Где добро, где зло, где правда, а где кривда — всё едино, всё перетопталось копытами коней казацких, польских, черкасских, татарских, шведских полков, с пылью смешалось и кровью; всякое слово доброе и чистое с бранным повенчано, и смысл его повреждён». То есть вот это смешение, а сейчас, в современном мире, как это актуально, ведь нередко говорят: «Что такое добро, зло, правда? Всё едино».

Д. Володихин

— «Всё находится в некоей серой зоне, давайте не будем морально давить, не будем считать, что наш нравственный императив лучше, чем какие-то другие нравственные императивы». Бородин был не таков, и в этой повести смысл не таков.

А. Чернова

— Да, он разбирает, где всё-таки грань, и как важно изначально искать правду, иначе вот это отступление будет как ком нарастать и приведёт к катастрофе. Но одновременно боярин вспоминает и о своей счастливой жизни, ну более-менее, и того, как ему не хватает этого устоя, порядка. «Имя дому было — порядок — ряд к ряду, бревно к бревну, и сам он при этом не снаружи, но внутри... Склонил голову — на столе яства угодные, поднял голову — икона с образом Божиим. Ведь Смута, разве ж она не с того началась, что всяк во имя своё подвигался к делу, а дело общее, государственное в подмену ушло, начали делить промеж собой бревешки раскатанного дома». Вот, мне кажется, это тоже очень знаковые, ключевые слова, а Смута начинается с того, что ты себя хочешь продвинуть, и споры, кто главнее, кто выше. Получается, смута начинается со смуты в сердцах, а далее уже и государство охватывает смута, Божие попущение.

Д. Володихин

— То есть, иными словами, Бородин был сторонником такого классического взгляда, который стали несколько затушевывать, считать слишком архаичным, слишком резким, а именно взгляда, согласно которому смута в сердцах и в головах, а не на бранных полях и не на рыночных площадях. То есть, когда человек позволил себе развратиться, позволил долг свой отдать на прокорм корысти своей, вот тогда и начинается смута, с человеческой порчи. Вот Астрахань, по-моему, 1615 год, там Заруцкий, Марина Мнишек, этот несчастный русский знатный человек, которого вертит как щепку сама эпоха, само время, и они дошли до края, они должны исчезнуть, потому что они — последний сгусток Смуты, последний сгусток тьмы. Напоследок Бородин дает им высказать свою правду, и Марина Мнишек говорит: «Мне надо быть царицей, моему сыну следует быть царем, вот в чем истина». Герой, который ближе к Бородину, говорит: «Господи, прости нас», и в этом другая истина. Мне кажется, вот к этому все ведет.

А. Чернова

— Да, раскаяние, как первый шаг на пути очищения, раскается человек, и меняется его судьба, и даже целой страны, и его идет очищение внутреннее, и обретается Божественная правда — пожалуй, вот это главное.

Д. Володихин

— Смысл тот, что очищение от смуты есть очищение сердец, покаяние — перемена ума, тогда и государство наладится, и порядок, и жизнь будет нормальной, но прежде надо исправиться, сердце свое перековать, ум свой перелить. Насколько я понимаю, эта книга Леонида Ивановича получила довольно широкую известность. Я не знаю, что самое известное — «Год чуда и печали», «Третья правда» или «Царица смуты». На мой взгляд, «Царица смуты», вот подтвердите или оспорьте это мое мнение.

А. Чернова

— Здесь сложно сказать, нужно статистику смотреть, сколько читателей, какой спрос у книги. Если судить по премиям, мы можем об успехе книг говорить на основе наград, то была «Ясная Поляна» в 2007 году как раз за книгу «Год чуда и печали», давно вышедшую. А за повесть «Царица смуты» дали «Капитанскую дочку», иную литературную премию, достаточно высокую.

Д. Володихин

— То есть коллеги по писательскому цеху успех Леонида Ивановича признали и, помнится, «Царица смуты» выходила порядочными тиражами, ее страна знала, не пропустила. Повесть эта дала Леониду Ивановичу успех, пожалуй, самый большой успех в поздней части его жизни. Он редкий человек, который затронул исторический материал, заметим, с точки зрения явно православной, при этом материал зная. Вот у него образование-то хорошо соответствовало этому амплуа, он историк, и он, в общем, умел выбирать источники. Мне пришлось с ним разговаривать в последние годы жизни, и он просил меня написать некоторые статьи, обращая внимание, прежде всего, как раз на эпоху Смуты: «Дайте прославление тех, кто был прям, кто был честен», вот что он просил. Он хотел от жизни прямоты, чести, совести, веры. Но вот «Царица смуты» — это в какой-то степени призыв к прямоте, к вере, к чести, к чувству долга. Вы очень хорошо сказали: он страдал от того, что явное не соответствовало должному, и в этой повести он требовал должного, потому что отход от должного привел к катастрофе. И вы сказали то, что Бородин на протяжении долгого времени оказался в руководстве журнала — это журнал «Москва», один из так называемых журналов-толстяков, литературного зеркала эпохи и в какой-то степени литературной совести эпохи. Давайте об этом поподробнее, ведь он много доброго оставил по себе на этой ниве.

А. Чернова

— Он был главным редактором с 1992 года и, по сути, он, пожалуй, сформировал этот журнал, его идейные особенности. Именно при нем издание обретает свой завершенный облик. Но в основе такой литературной политики лежат два момента: во-первых, это православие; во-вторых, российская государственность, и вот эти две ценности — православие и государственность — не подлежат сомнению.

Д. Володихин

— Я бы сказал, что еще русский народ, но вот после этих двух ценностей, ценностью третьей.

А. Чернова

— Тогда прямо получается по формуле «православие, самодержавие, народность» графа Уварова. Действительно, да, как соединение, и при Бородине появляется у журнала «Москва» такой подзаголовок: «Русская культура». Ну и встречается высказывание Леонида Ивановича о значении толстого журнала, он говорит так: «Я понимаю, как действия нацелены на воскрешение конкретных позитивных идей, которые существовали вчера, существуют сегодня и будут существовать, даже если на Земле останутся пять и десять человек». То есть журнал ориентируется на вечное, конкретное, позитивное, то есть созидательное, и как вы упомянули, что просил он хорошие примеры привести честного, прямого человека, героя исторического — да, такие примеры нужно искать и показывать, на страницах журнала отвезены были отдельные рубрики, места для таких вот статей и произведений.

Д. Володихин

— А вы поподробнее, что за рубрики?

А. Чернова

— Ну вот, например, новая стала рубрика, раздел «Домашняя церковь», до сих пор этот раздел сохранился, задача его — «перед читателями открывать сокровищницу духовно-культурных религиозных ценностей», так и на сайте говорится про эту рубрику, ну и там публикуется публицистика, причем не только по вопросам веры, но и по разным актуальным социальным вопросам, политическим вопросам современности. А сам Бородин отмечал, что рубрика была создана с целью религиозного возрождения. В начале мы говорили о его пути, что он пришел к православию, к вере, о христианском возрождении, и, видите, уже в конце жизни по-прежнему он верен этой идее, и в журнале она будет звучать, конкретно проявляться. Также у журнала была очень яркая литературная, творческая жизнь. Редакция журнала находится на Старом Арбате, и там в кабинете главного редактора проходили русские собрания — встречи читателей с авторами журнала. Одно из таких собраний посетил Солженицын, Вадим Кожинов тоже был на собрании, но сохранились записи полемики Бородина и Кожинова, было у них некое несогласие по разным идеям.

Д. Володихин

— Насколько я понимаю, для Бородина вера — основа всего, Кожинов — не знаю, в большей степени государственник, но точнее, наверное, сказать сейчас сложно. Там допускалась полемика, то есть Бородин не был человеком, который зажимал рты, говорил «только так и никак иначе».

А. Чернова

— Да, и он еще оценивал качество написанного, это очень важная черта для редактора, особенно для главного редактора, если что-то поправить в произведении, то сохраняя ритм, авторский стиль, что-то убрать лишнее, и он присматривался к тому, как это написано. Еще можно привести отзывы — например, писатель Вера Галактионова говорит, что «журнал „Москва“ возрождал понятие нации и национального самосознания, объединял людей, которые придерживались традиционных ценностей и признавали тысячелетнюю историю России». Это тоже такая программа литературного журнала, причем обязательно рассказать и о репрессиях, о России непризнанной, неофициальной, то, что было приговорено к уничтожению, возродить, вернуть, сохранить эту память. Такую позицию, думаю, и сейчас тоже журнал сохраняет. В то время у них считался основным конкурентом «Наш современник», близкий по духу журнал.

Д. Володихин

— Ну, там некая интеллектуальная конкуренция была по одной линии: и тот журнал, и другой, «Москва» и «Наш современник» входили в обойму журналов патриотических. Но «Москва» был журнал белый, то есть православие, государственность, консерватизм, устои, культура, русская философия, русская литература, русский народ, который все это породил; Русская Церковь, которая всему этому может научить, надо к ней прислушиваться. «Наш Современник» допускал то, что: «ну напрасно вы ругаете революцию, напрасно вы ругаете советскую эпоху, она сохраняла значительную часть традиции от порчи...» и так далее, и так далее. И предлагали, насколько я помню, Леониду Ивановичу присоединиться безо всяких полемик, как бы ожидая выступления единым фронтом. Леонид Иванович был человек разборчивый, он не торопился пускаться в какие-то союзы, коалиции, в единые фронта. Ему важно было, чтобы та позиция, которую он отстаивал, звучала бы беспримесно, чисто, и это было важнее всяких договоренностей и коалиций на патриотической почве. В какой-то степени Леонид Иванович был таким очень поздним славянофилом. Вы знаток, Анастасия Евгеньевна, мне кажется, он был в какой-то степени Хомяковым нашего времени, старшим славянофилом.

А. Чернова

— Пожалуй, да, это было бы точное определение, потому что влияние, связь с идеями славянофилов мы прослеживаем и в публицистических работах, тут же можно и Аксакова, пожалуй, тоже близкие идеи. Ну любил он русскую философию, особенно идею соборности, и одинаково они видели пути созидания, пути возрождения России, её развития, в этом плане они были очень близки. Ну, а со временем, пожалуй, то, что вы сейчас рассказывали о полемике между журналами, всё-таки разные позиции усилились, сейчас уже совсем как будто разные такие пути-дороги.

Д. Володихин

— Ну, в общем, это естественно. Но, с другой стороны, мы сейчас говорим о том, что журнал «Москва» и в наше время это в значительной степени традиции, которые были заложены Бородиным, это традиция очень мощной составляющей веры в любой разновидности литературы: в художественной литературе, в публицистике, в критике, везде. Нет веры — литературы не сложилось, вот, наверное, то, что важно для журнала «Москва».

А. Чернова

— Ну, а рубрики продолжают своё существование«, в разделе «Домашняя церковь», например, недавно печатался протоиерей Андрей Ткачёв, ну и разные другие известные писатели там публикуются.

Д. Володихин

— Насколько я понимаю, журнал «Москва» привечал различные литературные и общественные движения, кружки, давал им возможность у себя собираться, в этом смысле Леонид Иванович и его преемники были достаточно демократичны.

А. Чернова

— Да, и сейчас эта традиция продолжается. Журнал «ЛитСоты», например, вместе с журналом «Москва» проводят встречи в кабинете главного редактора, сейчас это уже Владислав Артёмов, за тем же круглым столом. По сути, осталась и обстановка сама, картины на стенах, я сравнивала фотографии разных периодов, сохранилась атмосфера, и за этим столом обсуждаются, опять же, актуальные вопросы современной литературы, исторические вопросы, проходят какие-то дискуссии, презентации книг. И я назвала только литературный журнал «ЛитСоты», а есть и другие, с которыми тоже проходят встречи, творческие вечера. То есть это такой сейчас культурный, творческий, литературный центр во всех смыслах, и центр столицы на Старом Арбате, и в литературном смысле, духовном тоже, поскольку туда приглашаются люди, которые мыслят традиционно, с основой на православные ценности, консервативные, которым близки идеи славянофилов.

Д. Володихин

— Которым близка русскость, заметим. «Русская культура» — да, подзаголовок говорящий: мы хотим говорить о том, что создаёт, что продуцирует наш народ. И этот момент сохраняется, то есть «Москва» — это действительно тот литературный «толстяк», который обращается с интересом, с вниманием ко всему русскому, у него соединение русскости и православия — это то, что создаёт главную ноту в мелодиях, которые продуцирует журнал. Естественно, государственничество, консерватизм — всё это должно быть русским, православным. Что ни возьми в нашей стране, должно быть, во-первых, православным, во-вторых, оно должно соответствовать духу русского народа. И здесь Леонид Иванович посеял зёрна на поле, которое до сих пор колосится, которое до сих пор даёт добрый урожай. Согласны?

А. Чернова

— Да, согласна. Сейчас журнал участвует в литературных форумах молодёжных, и появляются молодые новые авторы, проводят литературные конкурсы, за этим можно следить по их сайту, страницам в социальных сетях.

Д. Володихин

— Да, именно так. Это не только обращение к старине, это развитие того, что есть сейчас. И Леонид Иванович любил находить новых людей, с некоторой даже страстностью относился к людям, которых узнавал, не был доверчив, жизнь его от этого отучила, но при этом радовался, открывая: а вот ещё один такой, как мы — как здорово! Я хотел бы поговорить ещё вот о чём: когда какой-нибудь журнал получает власть над умами — а у «Москвы» она была и остаётся, и тут низкий поклон Леониду Ивановичу — определённую роль играет ещё и то, как выглядит журнал и где он расположен. Да, это центр Арбата, если я правильно помню, Старый Арбат, 20, да?

А. Чернова

— Да.

Д. Володихин

— И там вокруг множество всяческих зданий исторических, неподалёку Театр Вахтангова...

А. Чернова

— ... Музей Лосева, напротив как раз библиотека.

Д. Володихин

— И церковь неподалёку, опять же, завернуть, и там во дворах будет церковь старинная; и под журналом находится книжный магазин, в котором продаётся до сих пор букинистическая литература. Сколько туда не ходишь, магазин, кажется, не изменяется, как будто ты туда пришёл в конце 80-х и вот до сих пор там конец 80-х, не в плохом смысле, а скорее в хорошем. Это тот консерватизм, сохранение которого, в общем, радует. Но самое главное-то, самое главное: как встречает тебя журнал? Он сразу тебе предлагает то, что душе журнала созвучно: от входа направо деревянная лестница, крутая, со скрипучими деревянными ступеньками, уж не знаю, сколько им десятилетий, или, может, им уже и век миновал, вот ей-богу, не знаю, сколько я туда не ходил, при мне ни разу никто её не ремонтировал. И ты поднимаешься наверх, душа твоя, дух твой должны испытать подъём, стремясь в журнал «Москву». Вы там бываете чаще меня, Анастасия Евгеньевна, что там над лестницей?

А. Чернова

— Над лестницей — икона.

Д. Володихин

— Да, совершенно верно, там Пречистая Богородица. И в кабинете, где проходят встречи, тоже есть иконы, в красном углу как раз.

Д. Володихин

— И много ли у нас журналов, где главное место — это иконы, икона же тебя и встречает? Тебе как будто говорят: «Поднимайся! Тут дух небесный, горний, тут удел Пресвятой Богородицы, и мы все — подданные Её». Вот это, наверное, лучший вход в журнал, который я когда-либо видел. Не знаю, была ли поставлена эта икона при Леониде Ивановиче, я начало его руководства журналом не застал, но сколько я туда не ходил при нём, она там была. Ну что, Анастасия Евгеньевна, надо нам отдать последний поклон Леониду Ивановичу. Ваше мнение: фигура эта, может быть, не настолько известная массово, достойна того, чтобы попасть в учебники по русской литературе для школ и университетов?

А. Чернова

— Конечно. Удивляет, что до сих пор ещё нет его в программе школьной и университетской, даже филологи не все знакомы с его творчеством. «Год чуда и печали», например, это и для детей будет хорошее чтение, и для родителей, да и любое произведение будет уже понятно подросткам, ну а университете уж, кроме богатой судьбы, биографии, очень показательной, есть чему поучиться и у самих героев. Часто ли мы видим в литературе героев, которые озадачены, для которых важна правда, честность? А здесь, у Леонида Ивановича, мы таких героев найдём, а это ведь очень важно для молодёжи — показать что-то сильное в характере и красивое одновременно, то, за чем можно будет подтянуться и, может быть, с чем-то походить, подражать в дальнейшем.

Д. Володихин

— Леонид Иванович как будто говорит нам через своих персонажей: «Живите по вере, живите по совести» — вот, собственно, главное, что у него есть. Дорогие радиослушатели, мне остаётся от вашего имени поблагодарить Анастасию Евгеньевну за её золотые словеса сегодняшние и сказать вам: помните Леонида Ивановича Бородина. Спасибо за внимание, до свидания.

А. Чернова

— Спасибо, до свидания.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Святитель Петр Московский». Глеб Елисеев
• «Король Франции Генрих IV и религиозные войны». Александр Музафаров
• «Христианские корни русского фольклора». Анастасия Чернова

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов