«Духовные поиски в произведениях Стругацких». Глеб Елисеев

Гостем программы «Исторический час» был кандидат исторических наук Глеб Елисеев.

Разговор шел о творчестве писателей Аркадия и Бориса Стругацких, как в нем отражались настроения и ожидания советского общества второй половины XX-го века и насколько в их произведениях присутствовали духовные и религиозные темы.

Ведущий: Дмитрий Володихин

---

Д. Володихин

— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим о писателе, едином в двух лицах — это Аркадий Натанович и Борис Натанович Стругацкие, которых время от времени в книгах об их творчестве обозначают аббревиатурой АБС. Но сегодня у нас повод, может быть, не столь веселый: мы вспоминаем о том, что сто лет назад, в 1925 году, родился Аркадий Натанович Стругацкий, старший из двух братьев. Он ушёл из жизни 34 года назад, намного опередив брата, и в этот момент их творческий тандем разрушился. И вместе с тем он достаточно популярен, достаточно авторитетен у образованного класса России до сих пор. Нас, православное радио, будет интересовать, почему, откуда взялась эта популярность и, кроме того, естественно, для Радио ВЕРА правильно будет задать вопрос о том, до какой степени писатель АБС касается вопросов вероисповедания, вопросов религии — абсолютно чужд, или всё-таки есть кое-что, связанное с его жизнью и судьбой, относящееся к вопросам конфессиональным? У нас в гостях замечательный историк Церкви, кандидат исторических наук — Глеб Анатольевич Елисеев. Здравствуйте!

Г. Елисеев

— Здравствуйте.

Д. Володихин

— Ну что ж, давайте начнём. Прежде всего, ваша точка зрения, почему Стругацкие владели огромной властью над умами в советское время и в значительной степени сохранили её и позднее, после того, как СССР рассыпался, и сам их творческий дуэт распался по естественным причинам?

Г. Елисеев

— Мы сейчас, рассматривая советский период, не обращаем внимания на один интересный аспект — аспект постоянного метафизического голода, потому что Церковь принудительно отодвинута от духовной жизни, а вечные вопросы: духовные, моральные, вопросы психологии, касающиеся жизни, бессмертия, иного существования, никуда не исчезли.

Д. Володихин

— То есть вы имеете в виду, что Стругацкие в какой-то степени проникли в ту нишу духовного окормления, которая прежде естественным образом принадлежала Церкви?

Г. Елисеев

— Естественно. Писателям в советский период пришлось эту нишу занять.

Д. Володихин

— Инженеры душ.

Г. Елисеев

— Инженеры человеческих душ. А уж фантастам, которые по определению имеют дело с чем-то несуществующим, как не существовала душа в рамках советского материалистического мировоззрения, волей-неволей приходилось отвечать на те вопросы, на которые обычно даёт ответ религия. И вот эти ответы, которые давали Стругацкие, выглядели наиболее серьёзными, наиболее интересными, а ещё и прекрасно оформленными с точки зрения литературы, таланта и стиля.

Д. Володихин

— То есть получается так: Стругацкие в очень малой мере связаны с фантастикой традиционной, с фантастикой звездолётов, освоения межпланетного пространства, роботизации, их это интересует только на начальном этапе творчества. Позднее они работают с социальной реальностью и в этой социальной реальности углубляются в вопросы развития интеллекта и состояния души. До какой степени я в данном случае прав?

Г. Елисеев

— Вы правы, потому что вход Стругацких в научно-фантастическую литературу происходил в момент достаточно заметного перелома тематического, когда вопросы, которые казались лишними для научной фантастики, вот именно вопросы того, кто мы, зачем мы и куда идём — наоборот, начали ставиться во главу угла, начиная с «Туманности Андромеды» Ивана Антоновича Ефремова, особенно после выхода его «Лезвия бритвы», который представлял собой не только роман приключений, но и метафизический роман — очень спорный, но говорящий об этих сложных проблемах. И в своей одной из наиболее известных книг «Трудно быть богом» Стругацкие уже тогда, на первом этапе своего творческого развития, ставят возможности следованию пути добра и препятствий, сложностей, которые при этом движении возникают.

Д. Володихин

— Причём в одной из последующих своих повестей «Улитка на склоне» они говорят вещь, очень трудно усваиваемую нашей интеллигенцией: то, что нравственный поступок порой может быть поступком, который идет вразрез с интересами прогресса. Есть то, что добро, и это добро — не всегда развитие, не всегда наступление того будущего, которое к нам приходит.

Г. Елисеев

— Естественно. И на фоне до этого существовавшей достаточно лобовой советской пропаганды мы движемся к обязательному светлому будущему, это казалось свежо, необычно и очень нетривиально.

Д. Володихин

— Ну да, в общем. Светлое будущее обязательное, как пилюля от кашля: покашлял — съел — получшело. У Стругацких вопросы о том, что такое человек, где его глубины и где пределы для этих глубин ставятся так, как они ставятся в высокой литературе. Ну вот, если помните, дорогие радиослушатели, я думаю, что как минимум старшее поколение прекрасно помнит: Тарковский пользовался фантастическими произведениями для того, чтобы выразить сложные идеи, порой идеи библейские. Притча о блудном сыне поставлена на сюжет научно-фантастического романа «Солярис» Станислава Лема.

Г. Елисеев

— Что, кстати, у Станислава Лема вызвало дикое неудовольствие.

Д. Володихин

— Но его успокоили американцы: он думал, что ничего страшнее, чем Тарковский быть не может, но тут пришёл голливудский фильм, и он понял, что зря ругался, вот напрасно, надо было вести себя смиреннее. Но, например, тот же самый Тарковский использовал повесть «Пикник на обочине» братьев Стругацких, когда ставил фильм «Сталкер». И что, в этом «Сталкере» он пытался сказать что-нибудь научно-фантастическое? Он пытался сказать, что вот есть Бог, и пока вера в Него сохраняется, мир ещё не впал в окончательный тупик и деградацию, хотя разрушен он там на 99 процентов. Оставьте в покое Бога, оставьте в покое веру, это единственный выход. Аркадий Натанович работал над сценарием он долго мучился, пытаясь угодить Тарковскому. В конце концов, оттуда фантастическая начинка была убрана и, в общем, получилось религиозно-философское размышление.

Г. Елисеев

— При этом сам Аркадий Натанович здесь во многом был солидарен с Андреем Арсеньевичем, и сам писатель-фантаст, и его брат-соавтор без конца, ещё создавая первые варианты сценария, говорили режиссёру: «Ну зачем тебе эта фантастика? Может, мы её уберём? Мы же говорим о более серьёзных, более интересных вещах, которые будут более широко восприняты». И так вот постепенно аттракционные элементы, которые столь характерны для научно-фантастических фильмов, сначала исчезали из вариантов сценария, постепенно уходили из фильма и ушли окончательно. Да, фильм остался фантастическим, но это притча на фантастическом материале, и здесь удивительна полная солидарность и авторов сценария, и режиссёра, поэтому зря говорят, что «Сталкер» — произведение только Тарковского: как авторы сценария, Стругацкие там стоят вполне заслуженно.

Д. Володихин

— И они никогда не отказывались от этого.

Г. Елисеев

— Разумеется.

Д. Володихин

— Вот ещё один момент: собственно, аудитория, к которой обращаются Стругацкие — это ведь колоссальный многомиллионный класс или, как говорили в ту пору, «прослойка советской интеллигенции»: те образованные люди, которым мало того, чем наполняет их мозг работа, им хочется вольного размышления на вопросы более сложные и более, можно сказать, утончённые. Стругацкие давали им эту пищу — возможно, и здесь секрет их фантастического успеха.

Г. Елисеев

— Пищу давали, при этом не надо забывать, что это пища, которая возникает после десятилетий предыдущего советского эксперимента. Умственный желудок советского интеллигента не мог воспринять жёсткую пищу Евангелия как такового, его слишком долго от этого отучали, необходимо было что-то другое. Ну, что такое христианство? Это вера для бабушек в белых платочках, это не модно, это не интересно, это не научно, это даже не интеллигентно.

Д. Володихин

— И не вполне безопасно, кстати.

Г. Елисеев

— Ну да, не вполне безопасно, а вот какой-то вариант трансформированный или увлечение восточными культами в виде пропагандируемой в тот момент активно йоги, либо каким-то образом препарированное, интерпретированное христианство, непохожее на прямой евангельский текст, а что-то такое в хитрой интеллигентской зашифровке — вот это гораздо лучше, гораздо интереснее и гораздо более успешно воспринимается интеллигенцией. Отсюда такой успех романа «Мастер и Маргарита» в тот момент, когда он публикуется, в конце 60-х.

Д. Володихин

— Была ещё попытка создать второго «Мастера и Маргариту» у Тендрякова, который вообще в центр своего произведения поставил смену Христу в виде апостола Павла. Ну, поэкспериментировал, попытался христианство нарезать в мелкую соломку, а потом разложить его по странным образом раскрашенным бумажкам. Что вышло? Вышел пшик.

Г. Елисеев

— Да, вышел пшик, и этот пшик даже не был активно воспринят. На уровне успеха «Мастера и Маргариты» и братьев Стругацких я могу назвать только, пожалуй, один текст, который вызвал — правда, на короткое время, — но столь же мощный интерес — это «Альтист Данилов» Орлова.

Д. Володихин

— Да, совершенно верно. Я тоже хотел об этом сказать, но там к конфессиональным проблемам всё намного ближе, намного жёстче связанное, чем у Стругацких.

Г. Елисеев

— Но, опять же, это всё-таки не аутентичное нормальное христианство, это заигрывание с неким демонизмом, этакий сатанизм для интеллигенции, хотя, конечно, не в такой уж жёсткой форме.

Д. Володихин

— Ещё бы я назвал повесть Евгения Богата «Четвёртый лист пергамента», там есть тоже игра в христианство, облачённая в полуфантазийные, полусредневековые католические одёжки. Итак, вот даже успех «Альтиста Данилова», даже относительный успех Евгения Богата — это то, что не приближалось ни к Булгакову, ни к Стругацким. Давайте-ка попытаемся исследовать феномен тех вещей Стругацких, помимо сценариев, которые к метафизике подходят ближе всего. То огромное собрание сочинений, которое оставил после себя этот двойной фантаст АБС — 33 тома — мы исследовать полностью не будем, одной передачи не хватит, а вот то, что касается метафизики прямо и непосредственно, а порой и уходит в веру как таковую достаточно глубоко, вот об этом мы сейчас поговорим. Ну что ж, давайте попробуем поговорить о вещи, которую Стругацкие считали, с одной стороны, заветной: «вот оно, то, что мы хотим сказать!» и, с другой стороны, абсолютно непроходной — никогда она не будет напечатана. Вышло иначе, текст вышел, но давайте поговорим прежде всего, что это такое, почему оно не могло быть напечатано, почему оно было напечатано, и к каким именно смыслам Стругацкие прикасаются.

Г. Елисеев

— В конце 60-х годов XX века самые популярные отечественные фантасты Стругацкие оказываются в очень сложной ситуации. На них идёт мощное идеологическое давление, их саркастические, сатирические произведения активно не воспринимаются, трагическая история с продолжением фантастико-юмористической повести «Понедельник начинается в субботу» — «Сказка о Тройке» вызывает мощную неприязненную реакцию, столь же неприязненно воспринимаются повести «Хищные вещи века», «Второе нашествие марсиан» и «Улитка на склоне».

Д. Володихин

— «Улитка на склоне» была просто напечатана за рубежом, а для советского писателя это клеймо на всю жизнь, «он продался Западу», — вот как о нём начинали говорить.

Г. Елисеев

— Стругацким пришлось даже писать покаянное письмо, в котором они доказывали, что никогда не давали санкции на публикацию своих произведений за рубежом. За рубежом ведь была издана не только «Улитка на склоне», еще и «Сказка о Тройке переиздавалась, а самое главное — повесть «Гадкие лебеди», которая была раньше издана за рубежом, и это на долгие десятилетия прервало саму возможность издания её на родине авторов.

Д. Володихин

— Это было серьёзно, то есть люди не звали на баррикады, не кричали «Откапывай штык, вонзай его в советскую власть», но они стали такими опальными творцами, то есть людьми, которые не хотели уезжать, не хотели писать в стол, не желали себе самиздата, хотели оставаться писателями, но шли по очень узкому коридору: это нельзя, это нельзя, здесь забетонировано, здесь люк закрыт, только вперёд, по сужающимся ходам.

Г. Елисеев

— У Стругацких возникает своеобразное раздвоение творческой деятельности. Часть произведений пишется откровенно, с точки зрения того, чтобы они были проходными, чтобы они были опубликованы как минимум в журналах. В этот же период они начинают активно работать в кино, потому что в кино была несколько другая гонорарная схема и там за меньшую работу можно было получить большие деньги.

Д. Володихин

— Но при этом сценарий не обязательно рождал фильм.

Г. Елисеев

— Да. И параллельно пишут исключительно для себя, для души и, возможно, для каких-то своих близких друзей, в момент, может быть, большей либерализации. Пишется большой роман, некий магнум опус (они именно так его воспринимали), который получает название «Град обречённый». Итак, есть некая параллельная реальность, куда некие загадочные наставники, по модели своего поведения похожие больше всего на неких кинематографических ангелов, приглашают людей из разных эпох. Это фантастический мир, который замкнут на себя географически по двум направлениям, где включается и выключается по воле этих наставников Солнце, где проводится некий эксперимент, который непонятен и людям.

Д. Володихин

— Но часть советской интеллигенции решила, что там всё понятно, исторический эксперимент — значит наш Советский Союз, который только по-другому назван, потому что кто ж его разрешит в такой вещи назвать прямо — понимаем! Но, видимо, понимали далеко не всё.

Г. Елисеев

— Да, понимали далеко не всё, и уж настолько примитивную агитку Стругацкие просто не стали бы писать. Уж сказать гадость о советских чиновниках они позволяли себе достаточно спокойно и достаточно широко, это даже проходило в печать, даже «Сказка о Тройке» в конце концов вышла в альманахе «Ангара». И там всё понятно: Лавр Федотович Вунюков, глава Тройки по утилизации необъяснённых явлений — это классический советский бюрократ, больше всего похожий на Леонида Ильича Брежнева. Здесь они перед собой ставили откровенную, в первую очередь, художественную задачу. Эта художественная задача — развитие души человека в совершенно непонятных условиях, и вот эти непонятные условия больше всего навевают ощущение того, что перед нами некий текст, написанный в духовном резонансе со второй частью «Божественной комедии». Вот этот загадочный город, находящийся в столь странных условиях, который управляется некими метафизическими силами и их воплощением в виде наставников — это своеобразное чистилище для людей, которые проходят его, чтобы измениться, и, как в конце главному герою напрямую говорит наставник: для перехода на другой круг. Это те самые круги, которые проходят люди в дантовском чистилище, переходя от одного этапа к другому, приближаясь к некоей другой форме самосовершенствования.

Д. Володихин

— Можно было, конечно, воспринять испытания, которые устраивают человеку, человеческой душе в разных странах, народах, в разные времена, как своего рода прохождение через плавильный тигль, очищаясь в нем, выгорая, она куда-то там поднимается — допустим, но вам бы возразили. Может быть, все дело в том, что один из главных героев, проходя через все эти испытания, говорит: «А ничего нет, есть только культура, надо ей служить». То есть нельзя ли сказать, что культура взята как предмет веры и в этом смысл романа?

Г. Елисеев

— Это один из возможных ответов. В конце концов, это говорит не Андрей Воронин, который, безусловно, главный герой, а его друг Иосиф Кацман, второй герой-резонёр, который часто высказывает позицию автора, но, тем не менее, это не их позиции. Это один из возможных вариантов, которые существуют и, возможно, на новом круге вы выберете и найдёте другой вариант. Ответ остаётся открытым. Что важно — приобретение власти, как у Фрица Гейгера, другого друга Воронина, который, в конце концов, становится фюрером этого загадочного потустороннего мира или, действительно, как предлагает Кацман, духовное самосовершенствование, или просто уход из этого мира, как совершает один из друзей Воронина?

Д. Володихин

— Но Стругацкие не расположены были, по их текстам это, в общем, не что-нибудь, а ошибка человеческая, поэтому вот этого выхода, на мой взгляд, в романе нет. Но куда выйти Воронину — может быть, это рассуждение о том, что условия человеческого общества, где нет ничего сверхъестественного, не создают, соответственно, ничего, кроме тупика, но есть нечто большее, чем человечество — возможно, сверхъестественная субстанция, которая позволяет развиться куда-то дальше.

Г. Елисеев

— Да, перейти к иному этапу — этапу совершенствования. Не случайно в текстах, которые выходили вполне открыто в этот момент, Стругацкие начинают проповедовать и развивать идею так называемого вертикального прогресса, идею трансформации человечества, ну или как минимум отдельных представителей человечества в неких более совершенных существ, связанных с более значимыми духовными, психическими, психологическими возможностями, которые более открыты тайнам Вселенной, более соответствуют вот этой загадочной Вселенной. Вот эта идея преодоления реальности, преодоления слишком человеческого, слишком простого в человеке, она у Стругацких начинает вызывать всё больший и больший интерес, и интерес к фигурам, которые, им кажется, совершили такого рода переход, такую эволюцию духовную. Например, фигура Христа начинает постепенно интересовать, это заметно по их рабочим дневникам.

Д. Володихин

— Ну да, но очень своеобразно интересовать. Послушайте, Глеб Анатольевич, может быть, здесь всё несколько хуже, чем то, что вы предполагаете? Допустим, открываются какие-то максимы веры, какие-то символы и знаки христианства. У нас нет свидетельств о том, чтобы хоть один из двух братьев глубоко в христианство уходил.

Г. Елисеев

— Они действительно были советскими интеллигентами до конца жизни и воспитание, происхождение в определённый период, особенно у Аркадия Натановича, бывшего советского офицера, марксиста, члена КПСС, то есть все эти родовые пятна присутствовали, причём на уровне мировоззренческом.

Д. Володихин

— Ну, там отец их был председателем зерносовхоза и в 30-е годы ночевал с револьвером под подушкой — какие должны быть его сыновья? Давайте всё-таки зададимся вот каким вопросом: я слышал следующее толкование, что добрались братья до Николя Фламеля и решили поставить эксперимент не исторический, а алхимический: провести через разные плавильные котлы человеческую душу — через альбедо, нигредо, рубедо и прочее. Это уж совсем далеко от христианства и с православием нигде ни в каком месте не согласно. Не думаете ли вы, что это их увлекало, а не движение в сторону христианской конфессии?

Г. Елисеев

— Ну, увлекало разное. Советская интеллигенция, плоть от плоти которой были братья Стругацкие, увлекается в этот период самими разными идеями. Но то, что в начале 70-х годов начался общий подъём интереса к христианству — это доказанный исторический факт, это утверждают все специалисты, изучающие этот период. И несмотря на всю имеющуюся предварительную мировоззренческую базу, не проявлять интереса к этому Стругацкие не могли, этот интерес присутствует. Другое дело, что он присутствует не в виде интереса к каноническим формам религии, они для интеллигенции кажутся слишком уж простыми, слишком примитивными: что я, бабушка из деревни, чтобы в это верить? Должно быть что-то более хитрое, более сложное, не такое, некий синтез вообще, может быть, из христианства или синтез христианства с другими религиями. Ну и гностицизм, прикладной частью которого была алхимия, оказывает мощное влияние на интеллигенцию, и у Стругацких интерес к этому присутствует. Там определённого рода записи в рабочем дневнике в качестве материалов, которые используются, есть. Но, с другой стороны, Стругацкие — писатели, всё, что изучается ими, воспринимается как возможный материал для будущего художественного произведения.

Д. Володихин

— Ох, Глеб Анатольевич, лучше бы они бабушек уважали больше. Надо было смотреть на бабушек и всё-таки не гнушаться, а у них чему-нибудь, да учиться. Вышло очень своеобразно, то есть они попытались взять тему веры и взяли её, но до такой степени своеобразно, что, наверное, это какое-то очень интеллигентское христианство. А раз так, то они должны были, просто обязаны повернуться к теме Булгакова и его экспериментов с христианством, при том, что Булгаков христианство знал намного лучше, чем Стругацкие.

Г. Елисеев

— Ну, будучи сыном профессора Киевской духовной академии — разумеется.

Д. Володихин

— Да, это я и имею в виду.

Д. Володихин

— Дорогие радиослушатели, это Светлое радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях замечательный специалист по истории Церкви, кандидат исторических наук — Глеб Анатольевич Елисеев. Мы говорим о том, что можно условно назвать «вера братьев Стругацких», хотя, чем больше говорим, тем больше убеждаемся в том, что это не столько вера, сколько некие трансформации интеллекта. Ну что ж, давайте посмотрим, вот, собственно, булгаковская тема у Стругацких очень хорошо отработана — не намечена, а именно отработана в их романе «Отягощенные злом, или Сорок лет спустя». Борис Натанович Стругацкий через много лет после выхода этого романа как-то с досадой сказал: «Он недодуман, недочитан, недолюблен нашей аудиторией, недопонят, а между прочим, он из любимейших наших вещей». Вот одна из любимейших вещей Стругацких сделана в духе Михаила Афанасьевича Булгакова.

Г. Елисеев

— Частично так, но здесь нельзя забывать об очень долгом выращивании, какой-то долгой кристаллизации романа «Отягощенные злом» в той форме, в которой, в конце концов, он был опубликован первый раз в журнале «Юность». Первоначальные намётки идеи о человеке, который ходит по обычному провинциальному советскому городу и скупает человеческие души, появляются в рабочих дневниках ещё в начале 70-х годов. Впоследствии это становится одним из элементов, одним из эпизодов более сложного многопланового произведения, это деятельность Агасфера Лукича — а на самом деле — Иоанна Богослова, который служит некоей высшей силе, некоему демиургу — творцу реальности.

Д. Володихин

— И сразу оговоримся: мы не можем здесь, на православном радио, сказать, что этот демиург — Иисус Христос. Специалисты его называли «христоморфная фигура», то есть в форме Христа, но с некоей иной сутью.

Г. Елисеев

— Один момент, на который я специально хочу обратить внимание: у Стругацких ведь не было чётко догматизированного конкретного религиозного представления, вот такого понятного, помимо того, что к концу жизни они как минимум воспринимали идею того, что есть некая активная высшая сила — уж слишком заметно это проходит во всех произведениях, причём, как ни странно, особенно в сольных произведениях Аркадия Натановича, в его отдельных книгах.

Д. Володихин

— И в сольных вещах Бориса Натановича — тоже. Например, в «Поиске предназначения» есть некая высшая сила, которой наплевать на то, что хочется людям, она будет из них замешивать своё тесто.

Г. Елисеев

— Да, и в «Подробностях жизни Никиты Воронцова», и особенно в повести «Дьявол среди людей» (кстати, так изначально планировали назвать роман «Отягощённые злом») прослеживается мысль того, что — да, есть некая высшая сила, но эта высшая сила и её задумки нам абсолютно непонятны. Она полностью для нас апофатична, но она может совершать абсолютно странные, невероятные вещи, и она как минимум, безусловно, есть.

Д. Володихин

— Она всесильна и непостигаема.

Г. Елисеев

— И даже в научно-фантастических произведениях Стругацких более позднего периода представление о неких сверхцивилизациях, которые настолько могущественны, что они де-факто являются неким сообществом богов.

Д. Володихин

— Но эта их затея не вполне понятна на протяжении всего огромного творчества Стругацких, смысл действия этих вот сверхцивилизаций, неких странников объяснён всего один раз, в остальных случаях так и остаётся за туманной волной, понять невозможно.

Г. Елисеев

— Вот эта фигура Демиурга тоже оказывается абсолютно непонятной, апофатически непостижимой фигурой некоей высшей силы, которая, естественно, стоит над добром и злом, которая внешне может больше походить на дьявола, а вовсе не на божественную сущность, но которая, тем не менее, для своих непонятных метафизических целей управляет всей реальностью. Борис Натанович иногда говорил о трёх Христах в романе «Отягощённые злом», но из текста этого не следует, Демиург — это абсолютно отдельная фигура. И вот то, что роднит взгляд на христианство, который декларирует Михаил Афанасьевич Булгаков в «Мастере и Маргарите», и тот взгляд на христианство, который декларируют на историческое христианство братья Стругацкие в «Отягощённых злом» — это идея того, что Христос не обладал сверхъестественным могуществом вполне добровольно, что этот вот непознаваемый Демиург по факту и Христос — это разные личности и разные персонажи, но Демиург невольно склоняется перед Христом, насколько его подвиг для него кажется выше. Ведь что совершил Христос в романе «Отягощённые злом»: его подвиг привёл к тому, что Демиург не стал уничтожать человечество на ближайшие 2 000 лет, и когда он снова приходит, он приходит для того, чтобы судить и уничтожить человечество. Он собирает в этой коммуналке людей, которые предлагают разным образом уничтожить человечество, в том числе и одного человека, который напрямую предлагает сценарий атомной войны. И Демиург, и Агасфер Лукич говорят, что мы ищем человека. Кого? Как бы нового Христа, новую фигуру с таким же духовным уровнем, которая снова могла бы индивидуально оправдать человечество и, судя по всему, они находят, это происходит пересечение ко второй части «Отягощённых злом» — параллельной части — фигуру учителя Геннадия Андреевича Носова.

Д. Володихин

— Вы знаете, Глеб Анатольевич, рассказываете вы обо всех этих играх интеллигенции сферы, и у меня, человека, в общем, смирного, возникает порой желание отправить их на Соловки.

Г. Елисеев

— Как у Ивана Бездомного? (смеется)

Д. Володихин

— Но только не в Соловецкий лагерь, а в Соловецкий монастырь, то есть за все эти игры в отдалённый монастырь на долгое покаяние, вот ей-богу.

Г. Елисеев

— Дмитрий Михайлович, не они были в этом виноваты — эпоха была такова, соответствующий культурный контекст порождал соответствующих чудовищ.

Д. Володихин

— Да, в более позднее время об этом точно сказали: «Не мы такие — жизнь такая». Но, понимаете, какая вещь: хорошо, что в конце концов заново было открыто Евангелие, хорошо, что в конце концов заново было открыто всё Священное Писание, вся агиография, вся учительная литература христианства, потому что суррогат, каким бы великолепным качеством не обладал, он всё равно — суррогат и всё равно портит желудок, даже великие вещи великих писателей — это всё равно то, что является эрзац-Евангелием. При всём моём уважении к Аркадию и Борису Натановичам — великие писатели, да, с огромным художественным талантом, но вот они поиграли с христианскими темами, с христианскими персонажами, поиграли с Господом нашим, поиграли-поиграли, когда-то это было интересно, а сейчас, на мой взгляд, этот роман, кажется, справедливо недолюбленным, то есть, возможно, во что-то не стоило играть. Может быть, я ошибаюсь, но игра была очень своеобразная и в чём-то ядовитая, но вот сейчас кто-нибудь мысленно садится рядом со мной на стул и говорит: «Дурачок. А я после этой книги уверовал». Вот как после «Мастера и Маргариты» Булгакова нашлось огромное количество людей, которые сказали: «Боже, да мы после этого заинтересовались христианством и даже пошли креститься!» Может быть, я и не прав.

Г. Елисеев

— Да, так происходило реально, люди начинали интересоваться уже подлинным, настоящим христианством. Средний путь советского интеллигента уже к нормальной православной традиции в 60-е, в 80-е годы XX века выглядел так: от Стругацких к Булгакову, от Булгакова к Бердяеву, от Бердяева к Флоровскому, от Флоровского уже к отцам Церкви, от отцов Церкви уже непосредственно к Евангелию.

Д. Володихин

— Долог наш путь...

Г. Елисеев

— Но эпоха была такая, что по-другому не получалось. Всё-таки, когда вам без конца говорят о том, что единственно научное мировоззрение — это материализм, умрём, из нас лопух вырастет, ничего более величественного, чем наша партия и правительство нет, никакого Бога не существует, но прогресс нас приведёт в новое будущее, которое построено на наших костях...

Д. Володихин

— ... И чем дальше будет прогресс, тем более хорошее будет будущее.

Г. Елисеев

— Такого рода упрощённая идеологическая агитка, естественно, вызывала желание метафизического поиска хотя бы на самом простом уровне. Даже когда он находился в фантастических романах, это уже была большая победа и прорыв для простых людей.

Д. Володихин

— Вы имеете в виду, если взять христианство, разбавить его, еще разбавить, потом добавить приключения и дать людям, то они, прочитав всё это, всё равно почувствуют суть и потянутся к христианству истинному, несмотря на то что вот эта игра-то небезопасная? Вы думаете, что это действительно вызывало желание людей разобраться и пойти по пути, который ведёт их к Богу?

Г. Елисеев

— Участие вызывало, кто был к этому настроен. Участие это вызывало равнодушие, но это равнодушие у них существует и в гораздо более простых и более удобных для духовного поиска условий. Кому-то сейчас интересен развлекательный детектив, кому-то — фильм ужасов, кому-то — Евангелие.

Д. Володихин

— Ну да, тут вы правы, конечно.

Г. Елисеев

— Знаменитый казус Толкина, он ведь срабатывал не только у нас, но и за рубежом. Люди, читая «Властелина колец», обращали внимание на определённого рода моменты, которые происходили из христианства — в католической его интерпретации, но тем не менее из христианства, и некоторые дальше углублённо начинали интересоваться этой традицией. А некоторые прочитывали это как развлекательный фантазийный роман.

Д. Володихин

— Да я и у нас таких людей знаю: писатели, которые исследовали традиции Толкина, потом говорили себе: «Всё, он нас ведёт в сторону Бога, давай креститься, давай осваивать эту традицию в жизни, а не в книге».

Г. Елисеев

— А некоторые, как госпожа Некрасова, писали апокрифы, которые де-факто прославляли такого либерального сатану.

Д. Володихин

— А потом бросили всё это дело и пошли всё же в храм.

Г. Елисеев

— Да, так что при всех зигзагах подобного рода путь возможен, а уж тем более он был чуть ли не единственно возможным в советское время. Даже просто добыть Евангелие — это был очень большой и сложный, не скажу подвиг, но задача.

Д. Володихин

— Ну и что получается, отправили мы Стругацких в монастырь на покаяние, а теперь надо ехать к ним, кланяться и говорить: «Вот, у нас там двести человек уверовали после того, как прочитали ваш роман «Отягощённые злом». — «Как уверовали? — спросили они, — мы об этом не писали». Ну, может, и не писали, но так уж оно получилось. Понимаете, диалектика поздней империи, позднего советского периода — это очень странная штука. Людей носит по морю веры так, что от западного предела к восточному рубежу они пролетают, как будто носимые каким-то вихрем, и очень хорошо, если этот вихрь позволит им на секунду остановиться, вглядеться в то, что есть выход в Бога, и приземлиться там, где надо — может быть, а может быть, и не повезёт.

Г. Елисеев

— Но Стругацкие ведь не были скалой, за которую можно зацепиться, они были той же самой частью вихря. Другое дело, что этот вихрь в их случае всё-таки часто двигался и летел в правильном направлении. Они, по крайней мере, ставили правильные вопросы, хотя, возможно, давали на них смутные или странные ответы, но эти вопросы уже заставляли их читателей задуматься, шире посмотреть на проблему, чем просто навязываемым сверху узкий материализмом и атеизмом.

Д. Володихин

— Ох, вашими бы устами да мёд пить. Но с той точки зрения, что Стругацкие позволяли в поздних своих произведениях отшатнуться от химико-физической картины мира, в котором якобы больше ничего нет — да, с этим можно согласиться. А теперь настало время поговорить о вещи, которую прославила экранизация, я имею в виду «За миллиард лет до конца света», знаменитая экранизация «Дни затмения» Сокурова. Я уж не знаю, что казалось более известным, что получило более широкую популярность в условиях исчезающей Советской империи.

Г. Елисеев

— Здесь, конечно, не было настолько мощной коллизии взаимоотношений между двумя значимыми высокими произведениями, как с повестью «Пикник на обочине» Стругацких и фильмом Тарковского «Сталкер», и то и другое осталось шедеврами в литературе и в кинематографе. «Дни затмения» известны гораздо меньше, ну и художественный язык самого Сокурова (может быть, это моя личная вкусовщина) кажется мне слабее, чем творчество Андрея Арсеньевича. Видно, что он его ученик, как тот же, например, Константин Лопушанский, видно, что это человек, который пытается работать в стилистике, видно, что это талантливый человек, но произведение всё-таки на порядок слабее, делалось не таким опытным мастером.

Д. Володихин

— Ну, не знаю, не знаю, а кого-то оно очень зацепило. Я вот «Миллиард лет» не понял, а вот «Дни затмения» направили меня по правильному пути, там действительно такая тоска в фильме, что, если ты не полностью глухой к духовным вопросам человек, ты от этой тоски к Богу повернёшься.

Г. Елисеев

— Ну, ещё раз повторяю, что это, возможно, вкусовщина, но всё-таки в рамках даже чисто формального литературоведческого критического подхода к творчеству Стругацких ясно, что повесть «За миллиард лет до конца света» — это один из заметных шедевров в их творчестве.

Д. Володихин

— Ну, давайте поподробнее, что там происходит, и почему мы говорим о метафизике этой вещи?

Г. Елисеев

— В жизни простого советского учёного Малянова и его знакомых неожиданно начинают происходить необъяснимые события, которые выглядят сначала вроде бы бытовыми, а потом начинают становиться всё более и более фантастическими, и в конце концов вызывают ощущение постоянного жёсткого давления, отталкивания от некоторых дел, которые Малянов и его друзья стараются решать — дел не бытовых, а дел чисто научных. Им как бы говорят: «не лезьте в таком направлении».

Д. Володихин

— Они двигаются в направлении исследования — где-то исторического, где-то биологического, где-то астрофизического, это очень разные направления науки, расширение познания Вселенной во всех её аспектах, в том числе и истории человечества, и им как будто бьют по рукам.

Г. Елисеев

— Да, и они без конца обсуждают этот вопрос: кто здесь? Власть вмешивается? Нет. Им начинают говорить, что, возможно, вмешиваются группы посвящённых, некие таинственные квазимасонские структуры. В конце концов один из друзей Малянова приходит к выводу, что это сама Вселенная запрещает им двигаться в этом направлении, потому что эта работа в конце концов приведёт к тому, что человечество достигнет уровня сверхцивилизации, а эта сверхцивилизация разрушит устройство Вселенной как таковой.

Д. Володихин

— То есть как бы некое мироздание своими законами защищается от того, что человечество хочет сделать то, что ему не положено.

Г. Елисеев

— Да, гомеостатическое мироздание, как это звучит в самой повести, то есть мироздание, стремящееся к стабильности, не даёт эту стабильность нарушать.

Д. Володихин

— Ну, Глеб Анатольевич, многие в те времена восприняли это как намёк на политическую реальность: есть глухая стена поздней Советской империи, она говорит: «не пускаю тебя», вот, собственно, и всё. В фильме, кстати, это в большей степени выражено. Но, насколько я понял ваши слова, вы считаете, что это всего-навсего одна из расшифровок, притом уводящая в сторону от истинного значения?

Г. Елисеев

— Да, при этом повесть, как действительно очень многосмысленное произведение, не даёт ответа, и ответа однозначного на этот вопрос, видимо, не хотели давать и сами авторы, ведь у повести очень сложное происхождение с точки зрения формальной. Да, многие события и многие эпизоды связаны с вполне конкретным политическим давлением на одного из авторов. Повесть породила столкновение Бориса Натановича Стругацкого с государственной безопасностью, когда он был втянут в дело его друга-диссидента Михаила Хейфеца, который впоследствии стал одним из прототипов героев «Града обречённого», как раз Иосифа Кацмана. И непосредственная фактура, антураж, даже вплоть до самой квартиры, которая описывается в повести, это квартира Бориса Натановича Стругацкого в Санкт-Петербурге.

Д. Володихин

— Вплоть до кота, который по ней ходит.

Г. Елисеев

— Да, всё это взято напрямую, но развивается это не только как возможная агитка, которая во многом в 70-е прочитывалась как текст того, что нельзя давить на творцов, но и как очень сложное философское размышление о пределах ответственности творцов. Ну, ребят, конечно, вы можете копать. Да, Вечеровский выглядит героем вообще, и Малянов в конце пишет о том, что «тянутся передо мной кривые окольные тропы», ему неудобно, ему кажется, что он постыден. Казалось бы, а почему? Ты борешься со Вселенной, почему тебе стыдно?

Д. Володихин

— Давайте объясним. Здесь смысл в том, что персонаж по фамилии Вечеровский предполагает, что несмотря на противодействие мироздания, опасное для него, для его близких, для его друзей и вообще для любого знакомого, он всё-таки решает продолжать, дабы двигать вперёд науку. С точки зрения советского интеллигента это подлинный герой, но...

Г. Елисеев

— ... Но — а прав ли этот герой? Может быть, он сопротивляется не властям — власти здесь как раз действуют вполне адекватно, не понимая, что происходит. Там столкновение с милицией, с прокуратурой, видно, что они в таком же недоумении, как и главные герои со всеми этими странными событиями, которые творятся вокруг их деятельности. Может быть, вы сталкиваетесь с Промыслом, который по определению умнее вас, что эти высшие силы действительно охраняют реальность, в том числе и не только вас или вашу семью, но и всё человечество, всех разумных существ мира от непродуманных поступков.

Д. Володихин

— Там в фильме такая хорошая фраза: «Знаете ли вы, каких сторожей разбудили?»

Г. Елисеев

— А здесь сторожей непосредственно не будет. Да, постоянно сохраняется представление о силе безличной, которая действует чуть ли не на уровне автоматическом, но то, как эта сила действует в реальности, показывает, что эта сила совершает работу на уровне примитивных представлений об ангеле-хранителе. Есть распространённая байка о том, что, когда человеком овладевает пьянственный бес, то ангел-хранитель даёт ему три предупреждения в виде каких-то событий, которые показывают, что он должен отказаться от этого, остановиться, но если человек не останавливается, то ангел-хранитель умывает руки. Вот здесь ангелы-хранители у всей четвёрки главных персонажей были упорными, они до конца повести им показывают: вы делаете что-то не то.

Д. Володихин

— Малянову, так показывают во весь рост.

Г. Елисеев

—Во весь рост, и угроза его семье, угроза ребёнку и жене, естественно, вызывает у него понятный шок. Но большой знак вопроса всё равно сохраняется. Одно дело, если вы боретесь с государством, государство — это те же самые люди, им можно противостоять и, возможно, вы правы. А если вы боретесь с высшими силами, которые по определению лучше знают, что происходит? Не кажется ли ваш вот этот прометеевский бунт сродни бунту Люцифера? Не кажется ли вот этот главный герой вовсе не таким положительным и позитивным, как в тоске думает Малянов? Не кажется ли он тем самым бунтующим падшим ангелом — человеком, который подражает падшему ангелу?

Д. Володихин

— Во всяком случае вот эта концовка с узкими тропами у многих вызывала вопрос: а как правильно понимать? Если понимать его с простой интеллигентской точки зрения — вот система давит, то ничего не выясняется и только остаётся гадать: а какой смысл Стругацкие заложили в это? А если попытаться пойти вашим путём, то есть посмотреть на то, что делает с человеком сопротивление силе высшей, которая останавливает его на тех путях, где он может принести зло, где он может принести вред, тогда что-то и открывается. Истинный герой не есть человек, который несёт добро, потому что истинный герой он в человеческом смысле, но есть смыслы, которые выше человеческих.

Г. Елисеев

— И, кстати, в одном из более поздних произведений Стругацкие в повести «Волны гасят ветер» считают, что здесь всё-таки права вот эта некоторая высшая сила, что на человечество невозможно воздействовать вот таким странным образом, и человечество всегда будет двигаться своим путём, потому что оно как бы знает лучше, а герои останутся несчастными.

Д. Володихин

— Ну, не знаю. «Волны гасят ветер» — настолько разнотолкуемая вещь, я бы к ней не прикасался. Там многое сказано с точки зрения сверхчеловеческой, но не Божественной, не, скажем так, люциферианской, а с точки зрения: «ну, а давай подумаем, куда же всё-таки можно свернуть с этого непонятного пути», ни более ни менее. Но вернёмся к «Миллиарду лет», сюда стоит вернуться, потому что — да, эта вещь метафизическая и сводить её к тривиальной политике было, на мой взгляд, неправильно. Сама вещь достаточно чётко говорит, что это не только политика, не только государство, это движение интеллигента по пути расширения знаний о мире, и это расширение знаний о мире может быть безнравственным. Причём сам интеллигент этого не понимает, и в этом смысле тогда он нуждается, конечно, в том, чтобы его затормозили свыше. Уверены, что этот смысл Стругацкие закладывали в свою повесть?

Г. Елисеев

— Дмитрий Михайлович, как известно, у тех же самых Стругацких в повести «Улитка на склоне» было сказано в отношении картины «Подвиг первопроходца Селивана» о том, что оригинал был уничтожен, поскольку не допускал других толкований. Всегда хорошее литературное произведение должно допускать массу толкований и, как говорил Ролан Барт, «если это из книги вычитано, значит, в книге это есть». Если мы с вами сумели это вычитать из повести братьев Стругацких, значит, как минимум на уровне подсознания эти вопросы авторов беспокоили. И учитывая, насколько опять же, Аркадий Натанович в своих сольных книгах обращался к вопросу ответственности, например, человека в отношении тех даров, которые ему даны в этой повести, а «Дьявол среди людей» — ведь это ответственность человека, который может легко убивать любое количество людей просто по желанию. Вот как должен себя вести такой человек, как он должен поступать: начать неограниченно мстить всем остальным или найти в себе некий нравственный компас? Где опора для этого нравственного компаса?

Д. Володихин

— Ну, вы в данном случае просто хотите помянуть в святцах ещё одно произведение Стругацких, в которых явно, совершенно чётко, эксплицитно видны заимствования из христианства. Да, «Дьявол среди людей» — творение одного Аркадия Натановича Стругацкого без его постоянного соавтора, об этом говорит, и — да, это доказывает то, что ближе к концу жизни как минимум Аркадий Натанович об этом задумывался больше, чем раньше. Давайте мы здесь остановимся, время нашей передачи подходит к концу, и я хотел бы обратиться к вам, дорогие радиослушатели. Мы говорили о тонких материях, старались не впасть в грех, когда мы об этом говорили. Если всё же впали — простите нас, смиренно просим вас об этом. Нам хотелось показать вот что: Стругацкие были писателями, которые взбудоражили умы миллионов, если не десятков миллионов людей. Традиционно о них говорят: «Ну что вы, Стругацкие и вера, Стругацкие и конфессиональные вопросы, Стругацкие и христианство — да ни малейшей связи!» А вот мы копнули и выяснилось, что связь-то есть, просто для современного человека непонятно, насколько тонкой, сложной и иногда просто совершенно безумной могла быть эта связь в 60-х—80-х годах в условиях позднего СССР. Мысль умных людей двигалась в сторону метафизики, но двигалась она вне стен Церкви, отсюда причудливость, можно даже сказать, экзотичность этой мысли. Ну а, с другой стороны, на народ наш до такой степени надавили, что мысли его о Боге начали развиваться по направлениям, которых раньше быть не могло, а теперь уже быть не может. Но тогда они уходили на эти окольные тропки, потому что торные пути были закрыты. Если Стругацкие показывают, до какой степени мысль о чем-то сверхъестественном уходила на эти тропки, то они одновременно показывают и состояние общества. Подумайте об этом. Представьте себе, что такое вера интеллигента в конце СССР и возблагодарите Господа Бога, что сейчас у нас в этом смысле огромная свобода. От вашего имени я хотел бы поблагодарить Глеба Анатольевича Елисеева и сказать вам: спасибо за внимание, до свидания.

Г. Елисеев

— До свидания.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Святитель Петр Московский». Глеб Елисеев
• «Король Франции Генрих IV и религиозные войны». Александр Музафаров
• «Христианские корни русского фольклора». Анастасия Чернова

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов