Поделиться
У нас в гостях был генерал-лейтенант Службы внешней разведки Российской Федерации в отставке, кандидат исторических наук, заведующий кафедрой истории и исторического архивоведения Московского государственного института культуры, специалист по истории русского зарубежья Леонид Решетников.
Мы говорили о причинах и особенностях массовой эмиграции за пределы России в период политических переворотов 1917 года, гражданской войны и по её окончании. Разговор шел также об эвакуации русской армии и беженцев в ноябре 1920 года из Крыма. Леонид ответил, каким образом мигранты старались воссоздать Россию за её пределами; а также каким было отношение эмиграции к православной Церкви и к возможности создавать и поддерживать новые храмы там, где появлялись русские общины.
Ведущий: Дмитрий Володихин
Д. Володихин
— Здравствуйте, дорогие радиослушатели. Это светлое радио, радио «Вера». В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. И сегодня у нас в фокусе внимания событие, о котором мы уже говорили несколько раз в этом году, и я обещал вам, что мы будем возвращаться к нему, будем возвращаться к его героям, будем возвращаться к его причинам и будем возвращаться к его последствиям. А именно Великий исход, собственно точка, от которой обычно отсчитывают Великий исход — это эвакуация русской армии и многотысячной массы беженцев в ноябре 1920 года из Белого Крыма. Однако у Великого исхода есть и другое понимание — это в целом массовая эмиграция за пределы России в период политических переворотов 1917 года, гражданской войны и по окончании гражданской войны. Для того чтобы поговорить на эту тем с чувством, с толком, с расстановкой, мы позвали сегодня в студию дорогого гостя, Леонида Петровича Решетникова, генерал-лейтенанта службы внешней разведки в отставке, кандидата исторических наук, автора монографии о русских беженцах на острове Лемнос.
Л. Решетников
— Здравствуйте.
Д. Володихин
— Ну что ж, прежде всего поговорим о том, насколько уникально это событие, вернее каскад событий: 150–160 тысяч человек по разным подсчетам эвакуировано было из Белого Крыма, на тысячи идет счет эвакуированных с Дальнего Востока флотилией Старка, на сотни — количество эвакуированных с Белого Севера. И совершенно неисчислимое количество людей вышло за пределы своей страны вот вне компактных военных группировок. Ну, например, шло по льду Финского залива в Финляндию, через леса Карелии, просто в 1917 году, пока работали железнодорожные линии, уходило в Европу и так далее. Ведь это же абсолютно необычное явление: люди убегают из своего Отечества, потому что считают, что жизнь их стала невыносимой или будет невыносимой. Вот именно этот феномен, уникальность этого явления, я думаю, нам и надо как-то обсудить.
Л. Решетников
— Да, и недаром мы называем это исходом: два с половиной миллиона — ну дискуссии идут, два или три миллиона, будем говорить, два с половиной миллиона — это огромная цифра, огромнейшая цифра. И военнослужащих среди этих двух миллионов, ну, наверное, было не больше трехсот тысяч человек. А остальное это гражданские беженцы. Ну там триста пятьдесят — максимум. Это гражданские беженцы. И в истории России, в истории нашей страны это единственное явление, которое можно и действительно назвать этим библейским словом «исход». И второе его значение, исхода: люди, ушедшие из России, создали Россию вне ее границ, вне государственных границ, то есть появилась зарубежная Россия. Это реалии, это не выдумка, не фантазия, это появилось настоящее образование, которое нельзя назвать государством, но назвать Россией вполне возможно. То есть люди уходили — не просто бежали от репрессий, от несогласия, от невозможности, как вы правильно сказали, невозможности жить при новом строе, но они уходили, уносили в своих сердцах Россию. Поэтому, когда они оказались за границей, даже в лагерный период, когда основная часть, во всяком случае людей с погонами, была интернирована в лагеря и в Китае, и в Греции, и в Турции, и в Эстонии, и в Латвии...
Д. Володихин
— В Северной Африке.
Л. Решетников
— В Северной Африке — Египет и Тунис — даже там они не сидели просто в лагерях, выживали, они создавали ту Россию. Я, работая в архиве, нашел дневники, рукописные листочки такие, одного сотника — Остапенко, Кубанского казачьего войска, как раз на острове Лемнос. И мы с вами были на этом острове, его хорошо знаем, и видели эту территорию — это три на четыре километра безжизненных, где практически содержалось ну в районе 20 тысяч человек казаков кубанских.
Д. Володихин
— В довольно тяжелых условиях.
Л. Решетников
— В очень тяжелых.
Д. Володихин
— Я помню, был случай, когда мы ранней осенью там были. И вроде бы простояли на открытом месте рядом с морем минут двадцать, но колючий пронизывающий ветер так, в общем, мучил нас, что многие залезли в автобусы, не достояв службы.
Л. Решетников
— Да. И вот в таких условиях: абсолютно ни одного деревца, ни одного кустика, одни палатки. И он в этих дневниках, Константин Остапенко, сотник, значит (ну для людей несведущих — старший лейтенант по сегодняшним понятиям), он пишет: французы, которые интернировали, охраняли лагерь, объявили запись на работы в Бразилию, на Корсику. И некоторые офицеры у меня вызывают удивление — отдельные офицеры записались. И я не понимаю, — пишет молодой сотник, которому лет, наверное, 26 было, 27, — как они могут покинуть этот последний кусочек России. Они вот эту вот безжизненную территорию рассматривали как часть страны, часть своей родины, которая никакого отношения не имела, это греческий остров.
Д. Володихин
— То есть, в общем-то, Россией становилось не земля в определенных государственных границах, а место, где располагалось братство людей, выехавших из советской республики.
Л. Решетников
— И которые несли этот дух России. Поэтому они стали создавать там гимназии, кадетские корпуса заработали, военные училища продолжали работать. Театры стали создавать, коллективы творческие создавать. А самое главное — вот с чего начиналось любое, интернированный любой лагерь — это платочная церковь. Вот любое, где ни возьми — в Китае, там в районе Харбина или Шанхая — начинали с палаточной церкви, на Лемносе — с палаточной церкви. Палаточной, потому что другой не было. Потом там греки выделили каменную церковь. То есть собирали иконы, собирали утварь, которая случайно попала, какие-то священники тоже выезжали, и создавались палаточные церкви. Если брать Галлиполи — это территория сейчас турецкая, или Лемнос — греческая, то в каждом полку палаточная церковь.
Д. Володихин
— Ну а вот, допустим, тот фактор репрессий. Сейчас нередко говорят о том, что ну давайте не будем преувеличивать, может быть, зря они ушли за рубеж, они могли бы пригодиться Отечеству, их бы амнистировали. Но давайте обратимся к тому, что произошло на полуострове Крым. Я не говорю о других территориях, там, в общем, тоже было не сладко, но Крым в этом смысле дает выдающиеся, в черном смысле этого слова, цифры. Ведь насколько я помню, сразу или во всяком случае достаточно быстро после отбытия кораблей Врангеля началась расстрельщина, и ведь специалисты дают довольно высокие цифры жертв.
Л. Решетников
— Ну тоже надо сказать, что ведутся дискуссии: меньше 30 тысяч никто не опускается, но и больше 100–110 тысяч не поднимается. Ну я думаю, это, в среднем, тысяч 70–80, которые поверили обещаниям командующего Красной армии, операцией, Фрунзе и остались. Остались. И вот так как вы вспомнили Лемнос, еще раз о Лемносе. И вот такая судьба в Новороссийскую эмиграцию —это до Крымской, когда вывозили женщин, детей на Лемнос, офицеры продолжали борьбу, уходили в Крым, — туда попал жена одного юриста военного. Ну он военный юрист по мобилизации. Вообще-то он был обычный судья в Орловской губернии, и достаточно молодой, у них маленький ребенок. Она с этим ребенком, жена его, уехала, эвакуировалась на Лемнос. И там тяжелейшие условия — тиф, скарлатина — мальчик умер. Она вернулась в Крым, который еще был под Белой армией, к мужу. И в это время происходит прорыв, Фрунзе объявляет, что вы будете амнистированы, не уходите. И она уговаривает мужа, так как она уже в эвакуации, в эмиграции потеряла сына...
Д. Володихин
— Нелегко, конечно.
Л. Решетников
— Да, она знает, что это значит, уйти с родной земли, тем более потеряла этого единственного сына, она его уговаривает: оставайся, ну что, ты не воевал, в военных действиях не участвовал, да, ты осуществлял этот юридический контроль за снабжением и так далее. Просто чиновник военного времени, если так по-настоящему, поручик. Он остался. Его на третий день арестовали, и еще на четвертый день расстреляли. И таких людей было очень много, которые считали, что они вообще не...
Д. Володихин
— Ни причем.
Л. Решетников
— Ни причем. Ну или в обозе служили. Или как сын нашего очень, я считаю, выдающегося русского писателя, Ивана Шмелева — он офицер, пострадал в Первую мировую войну во время химической атаки немцев, отравился, был отравлен, легкие плохо работали. И он с 17-го года лежал в Крыму, в госпитале. И его вытащили из госпиталя и расстреляли. То есть шансов уцелеть было очень мало. А кто уцелел, то потом же были 20–30-е годы, и практически ну два-три процента уцелевших, и их ждали или прямые расстрелы, или репрессии, тюрьмы, увольнения с работы и так далее. Поэтому сказать, что они бы пригодились родине — это очень правильно сказали, они бы точно пригодились и советской России, но режим был такой, что об этом не думали.
Д. Володихин
— Ну что ж, значит, надо воспринимать Великий исход не только как трагедию для многомиллионной массы людей, лишившихся родины, но и как спасение, как праздник начала новой жизни тех, кто не оказался у стенки. И это действительно очень важный момент, никогда нельзя об этом забывать. Ну а сейчас, дорогие радиослушатели, будет правильным, если мы в память о том морском путешествии из Крыма в Стамбул, которое спасло жизни 160 тысяч людей, дадим в эфире военно-морской марш, а именно Марш гвардейского морского экипажа.
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, это светлое радио, радио «Вера». В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях кандидат исторических наук, генерал-лейтенант службы внешней разведки в отставке, Леонид Петрович Решетников, специалист в области Белого движения и истории беженцев из России, которые покинули ее в громадных количествах в 10-х и 20-х годах под действием непримиримости времен вот этого гражданского вооруженного столкновения. И вот мы уже задели с вами, Леонид Петрович, тему лагерного быта, лагерной жизни. Давайте попробуем обрисовать круг этих лагерей, как для тех, кто эвакуировался из Крыма, так и для тех, кто оказался за рубежом совершенно по другим направлениям, в других условиях.
Л. Решетников
— Ну основные лагеря, вы знаете, это лагеря, которые на слуху у всех: это Галлиполи — Первый армейский корпус Кутепова, это Лемнос — Кубанский и Донской казачие корпуса и Терско-Астраханский полк, это Тунис — военно-морская получилась база, туда ушел Черноморский флот, это еще Чаталджа в Турции, где стояли тоже часть казачества. И таких лагерей было несколько десятков. И остальные поменьше, менее известны, и в Китае, как мы уже говорили, несколько лагерей. Не надо забывать лагеря Эстонии и Латвии.
Д. Володихин
— Очень тяжелые.
Л. Решетников
— Это тяжелейшие лагеря, это настоящие концентрационные лагеря. Если вот о тех, которые я назвал, будем говорить как лагеря интернированные — люди, так сказать, ограниченные в каком смысле передвижения, но все-таки...
Д. Володихин
— Со скудным пайком.
Л. Решетников
— Со скудным пайком. Но все-таки те, кто эти лагеря обеспечивал — французы, англичане — все-таки они относились не как к заключенным. А вот армия Юденича после поражения под Петроградом, и гражданские беженцы с ними, которые шли с этой армией — это больше 20 тысяч человек — попали в Эстонию и Латвию, практически к ним отнеслись как к пленным. И смертность там была высочайшая.
Д. Володихин
— Их фактически не кормили какое-то время.
Л. Решетников
— Не кормили, жили они, это же под дождем и ветром, под снегом чуть ли не год, пока они получили хоть какую-то крышу над головой. Там очень высочайшая смертность была. И очень недружественно относились и к тем, кто попал в Польшу. Там небольшие были лагеря, но тоже перенесли много страданий эти люди. Особенно я имею в виду, многие беженцы, они же уходили семьями. А семьи, вы знаете, в России были большие, по пять, по шесть детей. И вот общаясь сейчас с потомками, узнаешь, что практически в каждой семье многодетной ушедшей ну один-два ребенка теряли, умирали.
Д. Володихин
— Ну для детей это наиболее тяжелые испытания, поскольку от голода, холода и болезней им тяжелее всего избегнуть.
Л. Решетников
— Конечно. А вот смотрите, на том же Лемносе сейчас 86 детских могил, большинство от скарлатины. А там были английские госпиталя. Но эти госпиталя были военные и они привыкли к каким операциям: отрезать, пришить, зашить — они обеспечивали армию, которая воевала. И врачи английские, столкнувшись вот в этих госпиталях с повальной скарлатиной среди детей, они не знали, что делать. Просто не знали, что делать. И пришлось, ну не пришлось, а воля Божия, что среди эмигрантов, среди беженцев были наши русские врачи, которые сорганизовались, и уже не тот, кто отвечал за лагерь, а сами лагерные люди, да, наши врачи спасали этих детей. Поэтому этот лагерный период, он очень тяжелый. Конечно, он, с одной стороны, очень славный — ну вот хор Жарова знаменитый (кто интересуется хоровым искусством, он первый раз пропел на Лемносе, на церковной службе), он там был создан. И все церковные службы сначала палаточных церквях, а потом, когда греки выделили в городке Мудрос храм XVI века для Донского казачьего корпуса, хор Жарова пел там. Этот хор, который гремел потом 40 или 45 лет по всему миру. Конечно, были такие проявления творческие, учебные вот заведения, о которых мы говорили. Но, с другой стороны, жизнь была тяжелейшая, смертность была очень высокая.
Д. Володихин
— Кому-то повезло больше, кому-то повезло меньше, но тяжело приходилось всем. Ну вот те же военные моряки. В Бизерте французы — это Тунис — разрешили создать кадетский корпус морской. Причем если русское командование относилась к кадетам именно как к будущим морским офицерам, которые найдут себе применение, может быть, в обновленной России — еще надеялись, что борьба не закончена, — а может быть, со своими знаниями пригодятся другим флотам мира. То французы откровенно говорили: ну есть у вас там сиротский дом там, даем еды, и не беспокойте нас, оставьте в покое и живите, как хотите. Но это было благо, потому что несколько сотен детей оказались избавлены от бродяжничества и от голода. Получше было тем, кто попал сразу, фактически минуя лагеря, в южнославянские, в православные страны. Ну вот в Королевство сербов, хорватов, словенцев, насколько я понимаю, туда отправляли в основном тех, кто уже по возрасту не мог нести никакой военной службы.
Л. Решетников
— Ну это вначале, когда, я бы сказал, начиная с 19-го года на Балканах, в Югославии и в Болгарии, появились наши беженцы. И не единичные, а счет шел уже на тысячи. Но после эвакуации армии Врангеля и вот этой вот Крымской, о которой вы говорили, эвакуации — кстати, блестящая эвакуация. Действительно, ну, наверное, с Крыма ушла около 160 тысяч, но то что организовал Врангель — это 146 726 человек — каждая фамилия известна. Все было так, что известно о каждом беженце. Остальные, те кто потом самостоятельно, вслед ушедшим на фелюгах, на каких-то лодках, на чем потом уже сами добирались. То есть блестящая организация была. И все-таки добились от союзников по Антанте, что в 21-м году воинские части были переброшены в Югославию и Болгарию. Это были первые страны, которые можно называть центром нашей эмиграции. Потому что через Югославию или, как вы правильно сказали, сначала Королевство сербов, хорватов и словенцев прошло 140 тысяч человек, осело там где-то около 70 тысяч человек. Через Болгарию прошло около 100 тысяч человек, осело там около 40 тысяч человек. Потом в центр выросла Чехословакия, потому что чешское правительство, благодаря премьеру Крамаржу, который очень любил Россию, был русофилом, организовала обучение, предоставила места в высших учебных заведениях Чехословакии по профессиям инженерным, сельскохозяйственным и юридическим. И через чешские вузы прошло до 10 тысяч человек, которые не доучились. Вы знаете же ведь, что Белая армия была очень молодая....
Д. Володихин
— Гимназисты, юнкера, кадеты.
Л. Решетников
— Да, они были очень молодые. А Франция уже становилась, она сразу заиграла. Конечно, многие, как опять же цитирую вас, еще с 18-го года стали уходить в Европу, и прежде всего во Францию, может, и с самого 17-го года. Но так, в массовом порядке, это когда началась всемирный экономический кризис, и 26-27 год уже из Югославии, из Болгарии, из Чехословакии — там работы меньше кризис сильнее ударил, из Греции — стали туда уходить, переселяться на работы во Францию. И Франция превращается с середины 20-х годов, со второй половины, в крупнейший центр эмиграции. И тогда потихонечку стали через океан переправляться. Большая группа или много тысяч осело в Германии, ну а остальные страны не так выделялись, но везде были русские люди — имеем в виду все те, кто жил в России, их называли русские, они себя так русскими и называли. Вон возьмите Белград — первый буддийский храм в Европе построен в Белграде донскими казаками-калмыками их много ушло за пределы.
Д. Володихин
— Первый какой храм?
Л. Решетников
— Буддийский. Дацан.
Д. Володихин
— А вот ничего об этом не слышал.
Л. Решетников
— Дацан, да, первый в Европе построен в Белграде донскими казаками-калмыками. Они потом многие, большая часть калмыков переселились в Францию, а потом из Франции уже в Соединенные Штаты. Но или уходил горский дивизион, это остатки знаменитой «дикой дивизии», Первой кавказской дивизии, большая часть их воевало в Белой армии, и они уходили с Лемноса. Офицеры и унтер-офицеры ушли вместе в славянские страны, только часть рядового состава ушло в Турцию. И потом они долгое время находились и во Франции, и только небольшая часть потом из Франции переселилась в район Ливана, Сирии и так далее,
Д. Володихин
— А вот что касается дальневосточной эмиграции? Ведь из армии Колчака впоследствии из, собственно, территорий, подконтрольных Дитерихсу, из разных корпусов, дивизий, казачьих войск, которые там оказались под белыми стягами, очень большая часть перешла в соседние страны.
Л. Решетников
— Да, большая часть ушла через Монголию или прямо в Китай. Казаки, кстати, селились, сразу перейдя границу, создавали станицы и селились там вдоль границы. И сейчас мы имеем дело с казаками, явно физически выглядящими как китайцы, но они казаки. Ну, понятно, уходили в основном мужчины. большое количество.
Д. Володихин
— Поэтому понадобились китаянки.
Л. Решетников
— Да, понадобились китаянки. И надо сказать, что это слабо учтенная часть эмиграции, мы реальные цифры трудно представляем. Потому что после поражения Колчака уходили прямо в Китай, уходили на Дальний Восток, а оттуда уже в Китай. Надо сказать, что знаменитые рабочие дивизии, Ижевские и Воткинские, которые воевали в составе Белой армии, вот эти профессиональные рабочие военных заводов, да и части, считайте, Мотовилихи пермской, они от этих вот районов — Пермь, Ижевск, Воткинск — дошли, отступая, до Приморья и оказались в Китае. Дивизии рабочих, которые воевали в Белой армии.
Д. Володихин
— Какая-то часть вот моряков Старка оказалась на Филиппинах, но им повезло: Старк, продав те корабли, которые находились у него до конца под командой, дал каждому из них — честно, не пытаясь набить свой карман — достаточно денег от этой сделки, чтобы они могли наладить свою жизнь хотя бы на первое время. Вот люди, которым повезло, может быть, больше других.
Д. Володихин
— Ну а потом, вы знаете, Филиппины пережили тоже массовое прибытие эмиграции — это уже 45-й год, когда эмиграция не захотела оставаться в Китае, там установилась коммунистическая власть. И масса уходила на Филиппины и в Австралию. Поэтому здесь можно, не так давно я прочитал, что и на каком-то далеком острове сейчас, близко от Новой Гвинеи Папуа, жил один русский эмигрант и не так давно умер, в 90 лет. Даже туда попадали наши соотечественники.
Д. Володихин
— Ну что ж, дорогие радиослушатели, порадуемся вместе с теми, кто тогда спасся от фактически неминуемой смерти, за то что у них появилась возможность продолжать свою жизнь. Иногда это продолжение было трудным, иногда жили впроголодь, иногда долго не могли найти себя в новой жизни, реализоваться профессионально, а иногда, в общем, находили. Русский человек талантлив, крепок, вынослив, он все может вынести. Хотя, конечно, тяжело ему без Отечества. И сейчас я напоминаю вам, что это светлое радио, радио «Вера». В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. Мы ненадолго покидаем вас, чтобы ровно через минуту продолжить наш разговор.
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели. Это светлое радио, радио «Вера». В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. И мы продолжаем разговор о Великом исходе и о русской эмиграции, которая вынуждена была покинуть советскую Россию, не находя для себя там места и по духовным условиям, и потому что просто она оказалась под угрозой истребления, значительная часть населения страны. У нас в гостях кандидат исторических наук, генерал-лейтенант службы внешней разведки в отставке, Леонид Петрович Решетников, ныне заведующий кафедрой истории исторического архивоведения Московского государственного института культуры. И вот важный вопрос. Вы сказали, Леонид Петрович, что эмигранты старались создать за пределами России Россию новую, вернее воссоздать Россию старую, в духовном смысле очищенную от вот всех этих плясок левого мировидения, которое в этот момент разгоралось в России советской. И, соответственно, вот хотелось бы о главном-то спросить. Вот буддийский дацан — это, конечно, очень интересно, экзотично, в общем. Но храмы-то православные строились, поддерживались или нет за рубежом? Каково было отношение эмиграции к Православной Церкви, к приходам, в возможности создания новых храмов там, где появились русские общины, а православных церквей не было?
Л. Решетников
— Возникло русское зарубежье, но не было единой организации в русском зарубежье, не было руководителей, все это было вот в состоянии такого духовного порыва. Но один стержень был — это Русская Зарубежная Церковь, Православная Церковь, да, это и был единый стержень. Да, там были разногласия, кто-то ушел в одну сторону, кто-то в другую, но все равно был единый стержень — это Русская Зарубежная Православная Церковь. И вот сейчас мы говорим о эмигрантах, о их потомках — вот сохранились как русские только те и благодаря только тому, что они были в Церкви, они были верующие. Кто отошел по каким-то причинам, они ассимилировались, у них в лучшем случае осталась фамилия, на конце два «f», как это у нас пишут на рекламах, два «f» — это в лучшем случае. А так большинство все-таки, тут еще, Дмитрий Михайлович, какая проблема: ведь когда началась вся эта смута, многие были, мягко говоря, слабо верующими, многие отошли от веры. А попав в эту ситуацию, многие вернулись к вере, и не просто вернулись, а стали весьма последовательными, весьма ортодоксальными даже, верующими людьми. И поэтому, когда прибывали (я уже говорил о лагерном периоде, о палаточных церквях, да), но когда прибывали в ту или иную страну, происходило создание приходов, да. Ну в странах славянских получали церкви, просто им предоставляли даже церкви, особенно вот, да и в Болгарии, в Югославии даже монастыри предоставляли нашим людям. А в таких странах как Франция, США, создавались приходы, собирались деньги, строились церкви. Вот наш с вами общий знакомый, князь Александр Александрович Трубецкой, они, до сих пор эта церковь действует. Она малюсенькая, такое впечатление, что это метра четыре на четыре, вот такое помещеньице, да. Это построили семья и родственники, они все-таки вот эти родовые связи они сохранили, в отличие от нас, выросших в Советском Союзе, большие родовые связи. Несколько семей в пригороде Парижа построили в 23-м или 24-м году, собрав все средства, построили эту маленькую церковь. И до сих пор там службы, и до сих пор там молятся, исповедуются, причащаются. То есть без веры не было бы русского зарубежья, не было бы русской вот этой вот Атлантиды, которая не утонула, она осталась, да.
Д. Володихин
— Плавучая Атлантида.
Л. Решетников
— Плавучая Атлантида. Вера и позволила создать вот это русское зарубежье, да. Надо сказать, что, посмотрите, наша Русская Рравославная Церковь, наш Московский Патриархат — два человека канонизированы из тех, кого мы называем эмигранты, беженцы — это святитель Иоанн Шанхайский и святитель Серафим (Соболев) в 2016 году. Вот двух официальных святых для РПЦ, во всяком случае, дали эти беженцы. Но мы же не знаем (вообще-то есть хорошие работы Кострюкова по Русской Зарубежной Церкви, Шкаровского очень хорошее исследование), но мы до конца не знаем о жизни монастырей, например, да. Мы вот с вами в Сербии бывали, в монастыре, куда ушла игуменья Екатерина из Леснинского монастыря...
Д. Володихин
— В Хопово монастырь.
Л. Решетников
— Хопово, да. И он был пустой, женского монашества вообще не было в Королевстве сербов, хорватов и словенцев. После освобождения от турецкого ига не было женского монашества. Туда пришли монахини во главе с графиней Ефимовской, она же игуменья Екатерина, они создали там общину, женский монастырь. Потихонечку стали сербы приходить, воцерковляться, помогать, и от них пошло женское монашество в Югославии, то есть они дали этот толчок.
Д. Володихин
— Ну а мне-то памятна история с храмом святого благоверного князя Александра Невского, который построили в 1938 году остатки уже, именно что остатки военно-морской общины русской эскадры. И там оставалось действительно не так уж много семей, и они не были богатыми людьми.
Л. Решетников
— Вы про Бизерту?
Д. Володихин
— Про Бизерту, да, Тунис. И они разослали по всей русской эмиграции письма: помогите. Но дело строительства каменного храма после того, как власти дали на это разрешение, оно всколыхнуло людей. И к ним пришло достаточно пожертвований, чтобы они построили поистине роскошное каменное здание, еще и наполнили его реликвиями с кораблей эскадры. Но вот еще один вопрос, мы его отчасти уже затрагивали: в разное время — кто-то в 17-м году, а кто-то в 20-м, кто-то в 22-м покинул Россию, будучи хорошим военным профессионалом — офицером, генералом, адмиралом, хорошим инженером, хорошим ученым, хорошим писателем, допустим, хорошим деятелем искусства — и действительно всех этих людей советской России не хватало. А те, кто возвращался, нередко впоследствии погибали, да и немногие вернулись, честно говоря. Так вот, представим себе ситуацию 41-го года, когда те адмиралы, которым в 20-м году было 35–40 лет, оказываются в строю, те генералы оказываются в строю, те офицеры оказываются в строю — наверное, их опыт, их знания все-таки помогли бы предотвратить трагичное развитие событий в первые годы войны. Но, с другой стороны, ведь кто-то из русских эмигрантов нашел себя за рубежом и, несмотря на оторванность от Отечества, прославил и русский народ, и русскую инженерную мысль, техническую. Ведь таких довольно много людей.
Л. Решетников
— Много. Я даже сказал бы еще одну такую фразу: большинство себя нашло. Вот если брать казаков, да, — это обычные люди, трудовые люди, которые пережили вот этот вот период перехода от родины к чужбине, да. Некоторые не смогли — и алкоголь загубил, и здоровье подорванное. Но большинство перешло, они стали очень, как бы сказать богатыми, фермерами в Югославии и Болгарии. Они возделывали землю так, как они возделывали ее на Дону и на Кубани. А если мы говорим о интеллигентской части, образованной вернее, неправильно говорю, образованной части эмиграции — ну некоторые страны просто обязаны нашим русским эмигрантам. Ну Соединенные Штаты прежде всего. Создатель вертолетостроения и вообще изобретатель вертолетов, можно сказать простым языком, Сикорский, да, который, для него уход из России был трагедией, но он там создал вертолеты. Здесь он у нас, в России, во времена империи он создавал тяжелые бомбардировщики «Илья Муромец», там создавал вертолеты. Или берем Зворыкина, да. Ну два-три человека называются создателями телевидения, среди этих двух-трех человек наш русский эмигрант Зворыкин. Или химик Ипатьев, да, который сделал такой состав (я не специалист в этой области, но скажу) авиационного топлива, который позволил английским самолетам, дал огромное превосходство над немецкими во время Второй мировой войны и бомардировок — то есть выдающийся химик. Вся византология возникла в Соединенных Штатах благодаря Васильеву, нашему византологу.
Д. Володихин
— Я бы добавил еще князя Димитрия Оболенского, из рода Рюриковичей, который также прославился как блистательный византинист, но прославился он за рубежом.
Л. Решетников
— За рубежом, да. Ну таких примеров, вы знаете, вот мы сейчас стали, Крым вернулся, став Россией, мы часто в Крыму приходим в Ливадийский дворец, восхищаемся этим дворцом, какой выдающийся архитектор Краснов. А я говорю: закончится коронавирус, поезжайте в Белград, походите по центру Белграда — там пять или шесть зданий построено тем же архитектором Красновым, оказавшимся в эмиграции. Включая здание парламента, включая здание почты и телеграфа — центр Белграда, основные здания построены русскими архитекторами, Красновым и другими архитекторами, то же самое в Софии. Люди великого творческого потенциала. Или возьмите: утонул «Титаник», ну не утонула «Нормандия» — огромный лайнер, который превзошел «Титаник», но создатель его был Юркевич, наш судостроитель.
Д. Володихин
— И даже в историю судостроения вошел чрезвычайно модный и широко популярный носовой бульб Юркевича — такая конструктивная деталь очень многих кораблей.
Л. Решетников
— Да. Вот, представляете. Это я уже не говорю о том, что в системе Академии наук Франции десятки работали людей — биологи, биохимики, химики. Мы создали и балет в Югославии, и балет в Болгарии, наши балерины, наши драматические артисты. То есть это был такой потенциал, я уже не говорю о нобелевском лауреате Бунине, да.
Д. Володихин
— И множестве литераторов, которые продолжали там творить.
Л. Решетников
— И писателей, да, и поэтов. А о войне тоже надо сказать, что национальный герой Франции, князь Амилахвари, отдавший жизнь в борьбе с фашизмом — национальный герой Франции. Или наш знаменитый поэт Николай Туроверов — есаул, казак, «Уходили мы из Крыма» — знаменитые стихотворения. Он награжден высшими орденам Франции, раненый три раза в гражданскую войну, ранен в войне с фашизмом, в французской армии в Северной Африке. И многое множество примеров можно приводить.
Д. Володихин
— Ну что ж, вот это нота действительно светлая. И мне удобно напомнить, что здесь у нас светлое радио, радио «Вера». В эфире передача «Исторический час». И, наверное, будет правильным сейчас поставить какой-нибудь прекрасный военный марш. Гвардия, ведь та, старая гвардия Российской империи, фактически погибла в гражданской войне, она перестала существовать, хотя объединения гвардейских полков за рубежом все-таки возникли. И ну пускай будет Марш лейб-гвардии Семеновского полка, к славе и гордости нашей гвардии.
Д. Володихин
— Дорогие радиослушатели, это светлое радио, радио «Вера». В эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин. У нас в гостях генерал-лейтенант службы внешней разведки в отставке Леонид Петрович Решетников, он же кандидат исторических наук и блистательный специалист по истории русского зарубежья, а также Великого исхода. Леонид Петрович, здесь мы с вами говорили о том, как проходил Великий исход, о том, как возникла та самая могучая русская Атлантида за рубежом, которая фактически была независимо от России существующей Россией. Мы говорили о том, что советская Россия потеряла. Но я думаю, что нам надо обратиться к еще одной теме, а именно: ведь, в сущности, Великий исход — это результат определенных процессов, как и гражданская война, как и в значительной степени вооруженный переворот 1917 года. Ведь можно, наверное, сказать, что все это подготовил духовный кризис, который существовал в Российской империи, не только внешние силы. Да, конечно, во время Второй мировой войны достаточно было желающих ослабить Россию, воспользоваться плодами ее побед после войны, не дать ей возможности влиять на международное положение — это очевидно. Допустим, это азы, которые были сказаны уже тысячи раз современными специалистами. Давайте обратим внимание на то, что существовала и внутренняя червоточина.
Л. Решетников
— Ну самое главное вы уже сказали, Дмитрий Михайлович: это глубочайший духовный кризис. Конечно — я тут буду даже говорить как генерал службы внешней разведки, — конечно, враг работает, вы правы, всегда работает. Но если ситуация в стране моральная и духовная крепка, то врагу очень сложно что-то устроить. А у нас, начиная, наверное, с последней трети XIX века — начала XX века мы можем и должны, при анализе всей ситуации, говорить о глубочайшем духовном кризисе. То есть происходило два таких, как бы взаимоисключающих процесса, вроде бы не должно происходить: Россия жила все лучше и лучше, народ...
Д. Володихин
— Материально.
Л. Решетников
— В материальном плане, доход рос, свобода росла, все вроде бы в этом смысле шло по восходящей...
Д. Володихин
— Да, по сравнению с XVIII веком, когда у нас были тотальные телесные наказания и абсолютная служба для всех. Но к началу XX века это свободы гораздо больше.
Л. Решетников
— Конечно, ну и высочайшие темпы развития, и приличные материальные вознаграждения — ну много чего делалось, тут уже все перестали спорить. Ну только какие-то сектанты спорят с этим. Россия развивалась быстрыми темпами и, опять повторю, росло благосостояние людей. В то же время шел процесс, отход от веры. И это очень мощный процесс, он захватывал не только аристократию и дворянское сословие, он захватывал и обычных людей, особенно горожан, городских людей, да и рабочих, и служащих. Вот это вот вторжение западной культуры бесконтрольное. А как контролировать? Очень сложно, если ты идешь в мировом процессе, да, и входишь там в тройку высокоразвивающихся, быстроразвивающихся стран. То есть очевиден духовный кризис: отход от веры, влияние чуждых идей, увлечение экстрасенсорикой и язычеством.
Д. Володихин
— Оккультизмом.
Л. Решетников
— Оккультизмом и так далее. Это просто очевидно. Вот один конкретный пример. На встрече лет десять назад, конференции, выступал сын одной женщины-эмигрантки, она ушла в эмиграцию, он зачитывал отрывки из дневника. И вот они бегут от наступающей Красной армии, обозами, и начинают красные обстреливать этот обоз. И его мать встает у телеги на колени и начинает молиться Богу. И пишет в своем дневнике, что я последние 15 лет к Богу не обращалась и только сейчас я обратилась к Богу. Понимаете, состояние? Вот, радиослушатели, какое состояние у людей было: она последние 15 лет не обращалась к Богу. На втором курсе, если кто читал воспоминания монахини Оберучевой, на третьем курсе в Новороссийском университете, в Одесском, так назывался он, на медицинском факультете она была единственная (еще не была монахиней, училась), которая не боялась говорить, что она воцерковленная женщина.
Д. Володихин
— Над остальными смеялись, как видно.
Л. Решетников
— Да, двое еще к ней подошло и тихонечко на ушко сказали: мы тоже, но мы боимся говорить. Остальные все были прогрессисты, остальные мечтали о каком-то прогрессе. И вот этот вот прогресс оказался регрессом, и мы попали вот в эту ситуацию. Исключительно духовные, моральные причины, они на первом месте. И не надо говорить там о каких-то экономических проблемах. Никакие экономические не работают, пока мораль и дух остается на должном уровне. А для России всегда вера, традиция, семья были на первом месте. Мы благодаря этому воспринимая Россию, ведь как предки тех, кто уходил за границу, как они воспринимали Россию? Как дело рук Господа. И служили они этой России, России в Боге. И поэтому получилась такая большая, огромная, добрая, мужественная страна. Как только начали отходить — все начало сыпаться. А отходить — от самодовольства, от достатка, от улучшения жизни. Наши промышленники подумали: все идет так хорошо, мы так хорошо развиваемся, что мы уже сами знаем, как управлять страной. Зачем нам нужен царь, зачем нам нужна монархия? Ну своего рода олигархия, да, которая в 90-е годы пыталась у нас тоже управлять и управляла страной, используя разные рычаги. Вот будем сами управлять, интеллигенция, зачем нам Бог? Сейчас вот...
Д. Володихин
— С нами все сокровища философии.
Л. Решетников
— Да, мы все знаем, мы без всяких попов обойдемся, не нужны нам эти попы. А тем более епископы и архиепископы. Рабочие — что такое рабочие России — 14-й там возьмем год? Это только ушедшие из села, порвавшие со своими корнями, порвавшие со своими традициями молодые люди, которые пришли в город и еще не стали горожанами.
Д. Володихин
— И кто на них в этот момент повлияет, тот и возьмет в свои руки.
Л. Решетников
— Абсолютно согласен, да. Так и получилось. Вот эти люди, они еще не стали ни настоящими рабочими — это первое поколение, только-только, и уже не крестьяне. И попали под вот эту вот обработку нигилистов и прочих. И поэтому самое страшное для России, для нашего народа, ну и для других народов — это отход от веры.
Д. Володихин
— Да, действительно я с вами согласен, Леонид Петрович. У меня в голове удерживается, кстати, и характерный пример. Наверное, стоит обратиться к судьбе человека, который почувствовал на себе, как легко уйти от веры и как трудно к ней возвращаться — это знаменитый философ и писатель Константин Николаевич Леонтьев. Он свою жизнь закончил как инок Климент, и сейчас в Троице-Сергиевой Лавре, в Черниговском Гефсиманском скиту на кладбище стоит крест с именем инока Климента. Ну вот он писал о том, что в детстве он получил тот же самый Закон Божий, как и все остальные дети — ходил на службы, крестился, знал молитвы. И вся его семья, в общем, по-разному относясь к Богу, тем не менее считала своим долгом в храмах бывать. Но когда он отправился получать высшее образование, и не куда-нибудь, а в Московский императорский университет, и стал получать там специальность медика, то, по его словам, там он веру моментально растерял. Потому что она была никому не нужна и выглядела, видимо, как какая-то совершенно бесполезная архаика. Впоследствии, через много лет, пройдя через тяжелую болезнь и чудесное выздоровление от этой болезни, Леонтьев возвращается к вере. Но этим путем прошли немногие. Он сам говорил, что дворянство, а тем более аристократия моего времени не слишком крепка в Боге. Мало людей, которые остаются добрыми христианами всю жизнь. Конечно, это касается русской литературы, которая воспевала революционеров, конечно, это касается и русской общественной мысли, в рамках которой было колоссальное количество изданий левого толка, причем порой самых дерзких, революционных. И надо сказать, что правительство держало себя достаточно мягко с людьми, которые высказывали прямо, что желают разрушить государственный строй империи. И, конечно же, я абсолютно с вами согласен в том, что выход за пределы Церкви, выход за пределы веры, он как бы подрубает корни даже у самого могучего дерева. Ну что ж, дорогие радиослушатели, время нашей передачи подходит к концу, нам осталась буквально минута. И я хотел бы, во-первых, от вашего имени сказать спасибо Леониду Петровичу Решетникову, который сегодня выступил среди нас вот просветителем и рассказал чрезвычайно много интересных фактов о тех временах, о Великом исходе, о русской эмиграции и о причинах этих явлений. Мне остается сейчас сделать только одно — сказать вам: благодарю вас за внимание, до свидания.
Л. Решетников
— Всего хорошего. До свидания.
«Богословие священства». Священник Алексей Чёрный
Поделиться
У нас в гостях был кандидат теологии священник Алексей Чёрный.
Разговор шел о том, что русские святые отцы 18-20 веков писали о священстве и как осмысляли это служение в соответствии с вызовами эпохи и ожиданиями прихожан своего времени. В частности, мы обсуждали, что о священстве писали такие известные богословы, как святитель Дмитрий Ростовский, святитель Тихон Задонский, святитель Филарет Московский, святитель Иннокентий Херсонский, праведный Иоанн Кронштадтский, святые Оптинские старцы, святитель Феофан Затворник и святитель Игнатий, епископ Кавказский.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных путям русского богословия в истории русской культуры.
Первая беседа с диаконом Николаем Антоновым была посвящена формированию русской богословской мысли (эфир 27.04.2026)
Вторая беседа с Артемом Малышевым была посвящена святоотеческому богословскому наследию (эфир 28.04.2026)
Третья беседа с Вячеславом Ячмеником была посвящена богословию в эпоху советских гонений на Церковь (эфир 29.04.2026)
Ведущий: Константин Мацан
Все выпуски программы Светлый вечер
«Вера и дело». Сергей Катышев
Поделиться
Гость программы — глава телеканала «КИНО ТВ», продюсер Сергей Катышев.
Разговор начинается с воспоминаний о юности, интересе к музыке и культуре, учёбе на факультете психологии и создании культурного центра «Лаборатория звука». Гость рассказывает о том, как ранние впечатления от музыки повлияли на его стремление «расширять границы» и искать своё призвание.
Отдельной темой становится путь к вере. Сергей Катышев вспоминает встречу с Тихвинской иконой Божией Матери, поездки в монастырь преподобного Александра Свирского, аварию, после которой он особенно остро задумался о Божием промысле, и первое путешествие на Афон. В беседе звучит рассказ о монастыре Дохиар, старце Григории, иконе Божией Матери «Скоропослушница», а также о встрече с духовником — епископом Нестором Ялтинским.
Также речь идёт о создании телеканала «КИНО ТВ», работе в кино и телевидении, восстановлении территории храма Архистратига Михаила в Алупке и фестивале «Явление».
Отдельное внимание уделяется фильму «Авиатор» по роману Евгения Водолазкина и планируемой экранизации романа «Лавр», а также разговору о прощении, покаянии и внутреннем изменении человека.
Ведущая: Наталия Лангаммер
Наталья Лангаммер
— Добрый вечер, дорогие радиослушатели! «Светлый вечер» на Радио ВЕРА и в эфире программа «Вера и дело». Меня зовут Наталья Лангаммер, а в гостях у нас сегодня глава телеканала «Кино ТВ», продюсер в разных сферах — Сергей Катышев. Добрый вечер.
Сергей Катышев
— Добрый вечер. Христос воскресе! Рад приветствовать вас, дорогие друзья, на одном из моих любимых радио.
Наталья Лангаммер
— Сергей, мы с вами перед эфиром обсуждали, о чём поговорить. И у меня к вам много интересных вопросов. Первое, что возникает у меня в голове, — это психология. Вы закончили факультет психологии Ленинградского государственного университета, причём тогда, когда это ещё не было модно. Но дальше вас всё-таки интересовала культура, вы искали себя. Как это выяснилось в процессе обучения?
Сергей Катышев
— Я бы начал ещё раньше — до того, как поступил в университет на факультет политической психологии. Когда мне было 14 лет, я не имел понятия ни о психологии, ни о православии, ни о музыке, ни о культуре. И вот мой школьный друг пригласил меня на концерт Джона Маклафлина (это было лет 25–30 назад). Концерт проходил в Петербурге, в ДК Ленсовета. Но у нас не было билетов. Мы пришли, и мой друг говорит: «Серёга, полезли через крышу?» Я отвечаю: «Всё что угодно, но через крышу я не полезу». Он говорит: «Ну тогда поехали домой». И вот мы уже собрались уходить, грустные такие, и вдруг выходит молодой человек в костюме, с контрамарками в руках. Он кого-то ищет глазами, не находит и протягивает эти контрамарки мне — а это билеты на первый ряд. Так мы попали на концерт Джона Маклафлина и Билла Бруфорда. И, знаете, именно тогда мой мир полностью перевернулся. Я не представлял, что такое вообще возможно. Что существует такая музыка, которая может настолько расширять границы восприятия. И с тех пор, с 14 лет, всё, чем я занимаюсь каждый день, связано именно с этим — с расширением собственных границ. Я стараюсь, чтобы каждый день становился для меня открытием. Потом был университет. Сразу после него мы вместе с друзьями и учителями открыли культурный центр. Среди них был Сева Гаккель — один из основоположников группы «Аквариум». Он же открыл один из первых легендарных панковских клубов Санкт-Петербурга — «Там-Там». Позже, когда я познакомился с Юрием Николаевичем Арабовым — нашим классиком, сценаристом и кинематографистом, — я узнал от него интересную мысль: что, вообще-то, панки и монахи имеют много общего. И те, и другие постоянно раздвигают границы. Разница в том, что у панков в центре — собственный протест и больше ничего, а у монахов в центре — воскресший Христос. Это огромная разница. Но само стремление к преодолению себя объединяет и тех, и других. Так вот, мы открыли культурный центр «Лаборатория звука» и привезли в Россию практически всех современных электронных музыкантов, повлиявших на культуру XX и XXI века.
Наталья Лангаммер
— А какие это были годы?
Сергей Катышев
— Это начало 2000-х, примерно до 2005 года. Мы привезли Филипа Гласса, King Crimson, группу Sabri Brothers с их суфийской музыкой...
Наталья Лангаммер
— То есть Россия тогда ещё не знала такого звука?
Сергей Катышев
— Это было впервые. Во всех смыслах такая культурная революция. Потом я работал с Брайаном Ино — лондонским музыкантом, композитором, основателем направления эмбиент. А позже ушёл из музыкальной индустрии и занялся телевидением, а затем и кино. Но между этим произошло, наверное, самое важное поворотное событие.
Наталья Лангаммер
— Расскажете об Афоне?
Сергей Катышев
— Афон случился не сразу. Однажды привезли Тихвинскую икону Божией Матери — из Чикаго, где я до этого много раз бывал. И этот образ меня поразил, я увидел его совершенно случайно. Мы с друзьями и коллегами были на вечеринке, и квартира, где была вечеринка, находилась напротив Казанского собора. Мы веселились до утра. Я подошёл к окну и увидел невероятную картину: вся площадь была в цветах, огромное количество людей, и прямо на меня двигался образ Тихвинской Божией Матери.
Наталья Лангаммер
— Это был крестный ход.
Сергей Катышев
— Тогда я ничего об этом не знал. Я позвал друзей и сказал: «Посмотрите, как вообще такое возможно?» После этого я много раз приходил в Казанский собор. Потом икону увезли в Тихвинский монастырь, и я ездил уже туда, просто не мог оторваться. До этого у меня были увлечения восточными религиями, буддизмом. Я читал Олдоса Хаксли, Карлоса Кастанеду — всё это было очень модно в нашей молодости. Но вот этот живой дух, живая личностная Божественная природа просто разрушили все мои прежние представления об этом мире. Потом я попал в Александро-Свирский монастырь. Удивительная история: мой дед был главным психиатром Военно-морского флота СССР и работал в Военно-медицинской академии. В детстве он водил нас туда на экскурсии. И только позже я понял, что тогда видел мощи Александра Свирского — они находились в музее академии. И когда я увидел их снова, уже в монастыре, я простоял рядом шесть часов и не мог отойти. Не знаю, как это объяснить — будто через тебя проходит какая-то энергия. Позже я часто возвращался туда. Потом, когда я уже работал на телевидении, зашёл в Троицкий собор и увидел фрески, они буквально выступали из стен. Их никто не реставрировал, но краски были невероятной насыщенности: ярко-синие, ярко-зелёные, жёлтые. Фантастика! Тогда у меня возникла идея оживить эту историю и сделать анимацию. В то время я работал с BBC, занимался дистрибуцией фильмов.
Наталья Лангаммер
— Это должен был быть мультфильм?
Сергей Катышев
— Да, мультфильм по фреске «Страшный суд», которая находится на выходе из храма. Она меня невероятно поразила.
Наталья Лангаммер
— Но там ведь нужен сюжет?
Сергей Катышев
— Да, сюжет Страшного суда, можно было строить его по житиям святых или по Апокалипсису. Но это была пока только идея. Я поехал в Александро-Невскую лавру за благословением (или всё-таки в духовную академию, она находится за Алекандро-Невской Лаврой). А вместо этого попал на очень жёсткую исповедь — совершенно не то, чего я ожидал. После этого я должен был лететь в Швецию на следующий день. Я опаздывал на самолёт, мчался по кольцевой и думал только о своих делах и пробках. Вдруг навстречу мне вылетает КАМАЗ с песком, и я понимаю, что столкновения не избежать. Следующий кадр — всё в тумане, кабина КАМАЗа лежит на мостовой, а от моей новой BMW, купленной неделю назад, вообще ничего не осталось. А я жив. И вдруг из бардачка начинает играть акафист преподобному Александру Свирскому: когда-то давно я вставил диск и забыл о нём. А тут магнитола сама включилась — видимо, что-то замкнуло, и на всю площадь звучало: «Радуйся, Александре Свирский, великий чудотворче...» И у меня слёзы на глазах. Казалось бы, машина разбита, на самолёт я опоздал, никакой фильм уже снимать не стал. Но я понял, что это была очень важная встреча — там, на кольцевой. Одна из главных встреч в моей жизни. Я почувствовал, что Бог явно хочет мне что-то сказать и решил обратить на это пристальное внимание. Как только зажили сломанные рёбра, я позвонил своему другу-путешественнику, и мы поехали на Афон — искать старцев и ответы на вопросы: кто я? И чего от меня хочет Бог?
Наталья Лангаммер
— Экзистенциальные такие вопросы.
Сергей Катышев
— Но ведь это и есть главный вопрос, который человек должен задать себе, вступая на духовный путь: кто я? И чего от меня хочет Бог? Если ты не понимаешь, кто ты, то как поймёшь, что от тебя хочет Бог и вообще выстроишь диалог с Ним? И вот мы приехали на Афон. Я говорю другу: «Давай возьмём путеводитель, посмотрим его». Он отвечает: «Ты что? Мы же к Божией Матери едем. Молись — и Она сама тебя выведет». Три дня мы ходили по монастырям: Пантелеимонов монастырь, Ватопед, Карули... Видели удивительных людей, которые по пятнадцать лет живут в затворе и буквально читают мысли, мы были свидетелями этого. И только в конце нашего путешествия попали в крайне странный монастырь для меня тогдашнего — это монастырь Дохиар, где находится икона Божией Матери «Скоропослушница».
Наталья Лангаммер
— А почему монастырь Дохиар показался вам странным?
Сергей Катышев
— Потому что там всё было совсем не так, как я представлял. Монахи не были в чистых одеждах, они не стояли по стойке смирно и не говорили какие-то правильные вещи. Там были настоящие панки. Настоятель монастыря, геронда Григорий, ходил в каком-то грязном подряснике, мог кричать, ругаться, даже ударить. Но когда ты смотрел ему в глаза, то видел столько любви, сколько никогда в жизни не встречал, и полностью растворялся в этом. Наверное, там я впервые понял, что такое любовь: не влюблённость, не гормоны, а Божественная эманация нетварного Святого Духа. Нас приняли там как родных. Мы сидели, пили чай, разговаривали о неформальных вещах, без каких-либо форм и правил, о музыке — о Бьорк, Поле Маккартни, Брайане Ино. И монахи с огромным интересом поддерживали этот разговор, делились своими мыслями. Тогда я ощутил себя свободным от рамок, когда можно быть самим собой, говорить всё, что я думаю и при этом ощущать невероятную теплоту и принятие. Я возвращался туда снова и снова. За десять лет был на Афоне, наверное, раз пятнадцать по две-три недели.
Наталья Лангаммер
— Интересный такой момент. Некоторые люди после таких поездок остаются там. Вот что Господь им откроет: кому-то укажется путь, что дальше делать. А что было для вас, кроме того, что вы поняли, что есть любовь? Вы поехали с запросом понять, что есть я, и что хочет Бог.
Сергей Катышев
— Когда человек влюбляется, он не хочет расставаться с объектом своей любви. Конечно, я не хотел уезжать с Афона, но старец сказал: «Нет. Ты поедешь домой и будешь трудиться там. У тебя будет другой духовник, он уже есть, и живёт он в Крыму». Знаете, мне тогда это показалось даже обидным, но я послушался. И с одним из русских монахов монастыря Дохиар поехал в Крым и встретил там замечательного священника, отца Николая Доненко (сейчас он епископ Нестор Ялтинский), и моя жизнь связалась с этим человеком. Потом я встретил будущую жену, мы обвенчались в Крыму, в храме Покрова Божией Матери в Нижней Ореанде. Уже пятнадцать лет мы рядом с нашим духовником, и это не просто формальные отношения, но дружеские и родственные. Я обрёл нового отца, а это крайне важно: для движения вперёд обязательно нужен учитель. Как у Данте в «Божественной комедии: всегда и каждому нужен Вергилий, чтобы пройти все эти девять кругов.
Наталья Лангаммер
— И дальше что всё-таки вам благословили делать? Стало понятно, чем заниматься? Что у вас было на тот момент — телевидение?
Сергей Катышев
— Тогда я занимался дистрибуцией (продажей) кино и телевизионных прав для российских каналов. Покупал фильмы в Америке, Англии и продавал здесь. А отец Николай сказал: «Это неинтересно. Надо что-то создавать». Я удивился: «Как неинтересно? Это же деньги — как они могут быть неинтересны? Тем более такие хорошие деньги!» Но он настаивал. И однажды жена предложила создать телеканал о кино и о всём, с ним связанным. Это было в шуточной форме: «Давай объединим всех киношников в России, сделаем платформу и создадим отличную коллекцию». Я говорю: «Ну давай сделаем; посмотрим, что получится». И мы стали делать, не придавая этому серьёзного значения. А потом поехали в Канны на кинорынок и совершенно случайно попали на презентацию телеканалов, и там предложили сделать презентацию нашего канала на острове Сент-Маргерит, который находится напротив Канн. Туда приехали мировые топ-менеджеры киноиндустрии и с большим интересом восприняли нашу идею о создании. Вернувшись в Россию, мы совместно с коллегами организовали этот канал, сегодня его смотрят уже 28 миллионов человек. Так появился телеканал «Кино ТВ». Мы вещаем с пяти спутников, практически во всех кабельных сетях. У нас одна из крупнейших киноколлекций в стране и большой портал kinotv.ru, который объединяет кинокритиков, рассказывает о мировых событиях и фестивалях.
Наталья Лангаммер
— Но ведь это уже были 2010-е, время онлайн-платформ. Почему именно телевидение, ведь оно уже не так модно было?
Сергей Катышев
— Изначально мы хотели создать экосистему. Ещё во времена «Лаборатории звука» у нас не было своего помещения, и мы с Севой Гаккелем мечтали о культурном центре со своим радио, телевидением и издательством. И сейчас эта мечта постепенно реализуется: у нас есть издательство, есть телеканал. В конце этого года мы открываем в Петербурге культурно-образовательный центр «Дом Кронкенгагена» — напротив Новой Голландии, набережная Адмиралтейского канала, дом 17. Это пять тысяч квадратных метров восстановленного нами пространства, дом 1900 года постройки, в стиле кирпичный модерн. Там когда-то уже было издательство, выходил журнал о культурно-социальной жизни того времени под названием «Отдых», мы хотим его возродить. И все пять тысяч метров мы хотим отдать под культурно-образовательные нужды. Там будут показы авторского кино с лекциями, мастер-классами. Мы хотим давать ключи для понимания того кинематографа, каким он был 20 и 30 лет назад, тем самым определяя, каким он будет через десятилетия.
Наталья Лангаммер
— А грядущий фестиваль в Крыму с 1 по 5 мая — тоже часть этой истории?
Сергей Катышев
— Фестиваль — это особое благословение. Нашему духовнику, епископу Нестору Ялтинскому, передали один из самых больших храмов южного берега — храм Архистратига Михаила в Алупке. На момент передачи храм был в полном запустении: капала вода с крыши, на территории стояли старые домики, которые сдавались в аренду. И мы стояли на этой горе (это Храмовая гора в Алупке), смотрели вниз, и везде какие-то сараи, запустение просто глаз некуда положить, но это прекрасное место. Вот я много говорю про Канны, но ведь Канны — это не только место общего притяжения, где проходит фестиваль. Мало кто знает, что на самом деле это центр христианства IV века, и там жили великие святые: святой Гонорат и его сестра, святая Маргарита. Два острова там напротив — это монастыри, где жили эти святые. Даже название улицы: Круазет — улица Крестного пути. А символ Каннского фестиваля — пальмовая ветвь, которой встречали Христа, христианский символ. И я думаю, что фестиваль уйдёт, а вот эта история останется. Пройдёт ещё сто лет, и мы не узнаем Канны. И вот история в Алупке мне открылась именно так: что есть замечательный маленький южный город на берегу тёплого Чёрного моря, в центре этого городка стоит величественный храм Архистратига Михаила на горе, и вокруг него происходит много разных событий — это главное там. Мы начали восстанавливать храм, отреставрировали фрески, это была огромная работа, приглашали мастеров из Москвы. Кроме этого, приводили в порядок территорию. Полтора-два года мы работали почти без остановки, своими силами всё восстанавливали. И два года назад, в Великую субботу, я выхожу после службы и понимаю, что работы ещё непочатый край, я не знаю, за что браться — везде ямы, кучи песка, и мы вкладываем-вкладываем, но всё больше и больше проблем открывается. А около храма есть кладбище, на котором похоронен священномученик Владимир Троепольский, построивший этот храм. Он был мученически зарезан красноармейцами на его ступеньках. И я встал на колени перед его могилой, говорю: «Отец Владимир, ну помоги! Если есть Божья воля, чтобы я тут что-то делал и вообще здесь находился, то благослови. А если нет, то убери меня отсюда, но тихо, без повреждений, по крайней мере внешних». А на следующий день, на Пасху, мы выходим после службы, и к нам подошла делегация представителей правительства Российской Федерации и банкиров с вопросом: «Чем вам помочь?» После этого всё стало меняться невероятными темпами и спустя два года это место совершенно не узнать. По сравнению с Каннами, у нас сейчас лучше, уверяю. Но нужно же всегда себя превозмогать и открывать что-то новое; каждый раз делать больше, чем ты сделал вчера. Мы решили ответить и сделать молодёжный музыкальный фестиваль «Явление» и пригласить самых разных музыкантов, писателей, кинодеятелей. В прошлом году это был первый фестиваль, проходил он с 1 по 5 мая и больше десяти тысяч человек его посетило. Знаете, я организовывал много концертов в разных странах, делал фестивали уличных театров во французском Лионе и других городах, и год назад меня будто машиной времени окунуло в те годы, а потом я увидел, что у нас-то интереснее, у нас лица живые, наполненные радостью, и это вдохновляет на продолжение. Сейчас мы делаем второй фестиваль, а он, как известно, тяжелее, чем первый.
Наталья Лангаммер (после перерыва)
— Возвращаемся в студию Светлого радио. В эфире программа «Вера и дело», и герой этой программы — глава телеканала «КИНОТВ» Сергей Катышев. Я Наталья Лангаммер. Мы ещё поговорим про фестиваль. Почему вы всё-таки решили делать именно музыкальный фестиваль? Почему не кинофестиваль, не поэтические вечера, а начали именно с музыки? И на какой площадке там происходит всё музыкальное действо?
Сергей Катышев
— Я считаю, что человек должен заниматься тем, что любит, и тем, в чём разбирается. Музыка — это то, что я люблю с детства.
Наталья Лангаммер
— Даже больше кино?
Сергей Катышев
— Это просто разные языки. Фестиваль проходит на территории храма Русской Православной Церкви, и язык музыки особенно важен, ведь в раю не разговаривают — в раю поют. Это одна из причин того, почему первый фестиваль мы решили сделать именно музыкальным. Но в планах у нас и молодёжный кинофестиваль, и театральный фестиваль. Мы будем это делать, безусловно.
Наталья Лангаммер
— Это всё — в Алупке, вокруг храма?
Сергей Катышев
— Да, на территории храма Архистратига Михаила в Алупке. Думаю, что наша территория будет расширяться.
Наталья Лангаммер
— А там есть специальные площадки для этого фестиваля?
Сергей Катышев
— Сейчас там уже четыре гектара благоустроенной территории. Создано общественно-культурное пространство: красивый парк, прогулочные зоны, образовательные пространства. Мы открыли детскую школу «Архангельский лад», там занимаются около шестидесяти детей. Это не системное образование, просто школа при храме. Там есть языковые занятия в игровой форме, театральная студия на разных языках: немецком, французском, английском. Кроме того, есть анимационная студия, где детей учат современной мультипликации; рисование, лепка. Обязательно учим читать книги и воспринимать их.
Наталья Лангаммер
— А как устроен сам фестиваль? Это будет конкурсная программа? И проходить он будет прямо в парке, и там можно будет слушать музыку тем, кто захочет прийти?
Сергей Катышев
— Сейчас заканчивается реконструкция нижней площадки территории храма в один гектар земли. Это финальная реконструкция всей территории. На площадку помещается полторы тысячи человек, мы установим стационарную сцену. И начнём с нашего фестиваля, а потом будем делать различные образовательные, музыкальные и театральные программы. Может участвовать любой в качестве зрителя, но мне вообще хочется, чтобы зрители постепенно становились участниками. И каждый зритель может стать частью этого сообщества большого под покровительством Архистратига Михаила и всего Ангельского войска.
Наталья Лангаммер
— Как попасть на ваш фестиваль?
Сергей Катышев
— Нужно желание. Это всё бесплатно, не нужно покупать билет, просто прийти, зайти в нашу школу, познакомиться с учителями и так далее.
Наталья Лангаммер
— А как стать участником музыкальной программы?
Сергей Катышев
— Через сайт фестиваля, школы или храма можно написать нам. Уже сейчас есть люди, которые просто выразили желание участвовать, петь и выступать, и мы их приняли. Сейчас у нас три сцены: две малые и одна большая. Уж место для желающих выступить мы обязательно найдём.
Наталья Лангаммер
— Класс! Давайте всё-таки ещё поговорим про кино. Вас благословили заниматься созиданием, и появился телеканал. Но, наверное, вы думаете и о производстве кино, или пока туда не ходили?
Сергей Катышев
— Знаете, меня настолько поразило византийское пение в монастыре, что я хотел привезти туда студию, сделать аналоговую запись и выпустить пластинку. Но во всё время нашего общения с герондой Григорием, настоятелем монастыря Дохиар, он говорил мне: «Нет, никаких записей не нужно. Вот молись, учись, и всё». А когда мы с ним прощались, он говорит: «А теперь делай всё, что хочешь. Записывай всё, что хочешь. Снимай всё, что хочешь. И вообще, ты должен снять фильм про людей и про покаяние». А я был такой окрылённый и так мне было интересно с самим собой, и в это же время мои близкие друзья начали снимать фильм о Дохиаре. Он называется «Где ты, Адам?».
Наталья Лангаммер
— Вот. Этот знаменитый фильм.
Сергей Катышев
— Это фильм про нашу историю, про то время на Афоне, когда я был там. Мой друг, отец Александр, снимал этот фильм, мы помогали ему как могли. Но как продюсер я там не участвовал — не хотел разрушать дружбу рабочими конфликтами, потому что творческая работа может испортить отношения. По крайней мере, это очень сложно всегда. Прошли годы, я открыл телекомпанию, она стала развиваться, и мы стали думать о кинопроизводстве. Я начал размышлять: что мне действительно интересно? И тогда мне попалась книга Евгения Германовича Водолазкина «Авиатор». Я прочитал её и понял, что это не просто роман: это психоделическое путешествие по памяти, по времени, по собственному детству. Там же не рассказано о детстве Водолазкина, там каждый человек, читая её, вспоминает что-то своё: бабушку, дачу, запах смородины, первый поцелуй и так далее. Мне показалось это интересным, тем более с детства я задавался вопросом: что такое время? И никто толком не мог на него ответить. В детстве взрослые отвечали: «Ну, время — часы, календарь, что тут непонятного?» В возрасте постарше я смотрел голливудские фильмы, и там истории о перерождении, о параллельных вселенных, о разных фантазиях. Но Евгений Германович Водолазкин оказался одним из первых современных авторов, кто начал говорить ясно и понятно о природе времени, о том, что оно сотворено, как и пространство, и сотворено оно Богом в одном моменте, со всеми его событиями. И наша задача — увидеть эти события, опознать их, найти себя в этих событиях и рассказать другим. Я решил этим заниматься. Мы познакомились с Евгением Германовичем, начали искать команду. Работали с Михаилом Михайловичем Шемякиным, великим художником нашим, потом встретили драматурга, сценариста Юрия Николаевича Арабова. Но, к сожалению, на тот момент он уже был тяжело болен. У него был рак, он не вставал с постели. Мы в жизни с ним ни разу не встречались, общались только по видеосвязи. Камера была направлена на Юрия Николаевича, он лежал и диктовал текст, мы задавали вопросы. Но такого мужества, проявленного Юрием Николаевичем в последние дни своей жизни, я, наверное, не видел никогда. Этот фильм стал для него последним. Через несколько месяцев после написания «Авиатора» Юрия Николаевича не стало. Для меня это не простой кинематографический образ или картина, это путешествие по своим снам, своим вселенным, мечтам, и фильм у нас получился.
Наталья Лангаммер
— Да, фильм получился. Я получила огромное удовольствие, когда его смотрела. И, честно сказать, серьёзно задумалась. А вот как бы вы сформулировали его главную мысль?
Сергей Катышев
— Знаете, я делал программу вместе с Сокуровым и Водолазкиным о Данте (ещё до начала съёмок фильма). И, готовясь к этой программе, я слушал разные лекции, и мне попалась лекция профессора Филоненко (любопытная лекция, очень рекомендую). Он сказал такую вещь: «Прощение, особенно христианское, — это не когда ты прощаешь что-то лёгкое («извини, я тебя ударил, обидел» и пошёл дальше). Христианское прощение — это тот акт, когда ты прощаешь то, что простить невозможно. Если ты переступаешь и прощаешь это, именно за этим прощением тебя ждёт встреча со Христом. Меня эта мысль настолько поразила, что я понял: фильм нужно делать именно об этом, потому что именно за этим прощением начинается покаяние, преображение всего внутреннего и внешнего. В книге акценты немного другие, а в фильме главным героем стал профессор Гейгер. У него молодая жена, которая ему изменяет...
Наталья Лангаммер
— И он это понимает?
Сергей Катышев
— Конечно. Он понимает, для него это трагедия. С одной стороны, он учёный, который сделал невероятное открытие; с другой стороны, у него личная трагедия: у него умер друг, ему изменяет жена. Между прочим, эту историю предложил Константин Юрьевич Хабенский. Мы думали, как всё склеить, как сделать финал? И Костя говорит: «Я сделаю финал на мосту, скажу: «А кто такой Платонов?» И я думаю: вот оно, пришло!
Наталья Лангаммер
— Это прямо точка такая в фильме была. Следующий ваш проект — «Лавр». На каком он этапе?
Сергей Катышев
— Сейчас мы на этапе сценария и подбора команды, которая пройдёт с нами долгий путь — три-пять лет. Интересно, что когда Евгений Германович писал своего «Лавра», как раз в эти годы я много раз бывал на Афоне, жил в монастыре Дохиар и только начинал прикасаться к этим святоотеческим истинам, а он, будучи уже профессором и одним из, наверное, главных специалистов святых и юродивых XV-XVI века, писал своего «Лавра». И «Лавр» — это же непростая книга, это непридуманная история, это собирательный образ, созданный из житий святых, юродивых XV-XVI века, Кирилло-Белозерского, Псковского, Нило-Сорского монастырей, то есть там ничего не придумано. Если взять, например, смерть Лавра и его завещание и сравнить с завещанием преподобного Нила Сорского, там вы можете найти много общего. Я вообще не встречал в сегодняшнем кинематографе разговора про святых и юродивых. Есть работа Терренса Малика «Тайная жизнь» про святого Католической Церкви — замечательная работа. Ну и, пожалуй, всё.
Наталья Лангаммер
— А «Остров»?
Сергей Катышев
— «Остров» был снят двадцать лет назад. В сегодняшнем кинематографе об этих вещах, к сожалению, говорят все меньше и меньше. Но как рассказать об этом, с одной стороны, — современным языком, а с другой стороны, — как донести именно смыслы этой книги, и вообще рассказать, кто такие юродивые и зачем они. Зачем люди отказываются от самого главного, что связывает их с человеческим образом — от своего ума? Ради чего? Вот такая задача у нас стоит. И, конечно, мы пойдем в это путешествие с теми людьми, которые будут разделять эти ценности с нами, и которые влюбятся в этот текст так же, как люблю его я и как любит его Евгений Германович.
Наталья Лангаммер
— Какие еще фильмы, на ваш взгляд, должны появиться сегодня? Почему у нас мало игрового христианского кино в России снимается? Ну вот мы назвали «Остров», «Поп» все назовут. Сейчас вышел с успехом греческий сериал у нас про Паисия Святогорца и, кстати, с жадностью его православная аудитория смотрит. Почему нет? Ведь это же форма проповеди тоже, доступная для душевного восприятия человека. На ваш взгляд, как-то это может меняться?
Сергей Катышев
— Вы знаете, во-первых, всего хорошего мало, и всегда недостаточно. Чтобы появился в свое время один Тарковский, нужно было, чтобы вокруг него была целая плеяда режиссеров, сценаристов, сотни. В советское время эта традиция была, и она дала свои результаты, как мы видим. Сейчас, к нашей радости, кино развивается, и авторское кино развивается. Много открывается новых молодёжных авторских фестивалей, которые знакомят зрителей с разным кино с совершенно разными темами, а они должны быть именно разные. Это как цветы на поле разноцветные, красные, синие, жёлтые, и тогда будет красота и Божественная полнота.
Наталья Лангаммер
— А сценарии? Есть у нас сценаристы, которые могут на эту тему писать — вот здесь и сейчас, сегодня?
Сергей Катышев
— Наш канал и наш портал kinotv.ru уже несколько лет подряд проводят совместно с Ясной Поляной, совместно с Московским кинофестивалем Школу кинокритики. Мы собираем талантливых ребят со всей страны, привозим их на выборгский кинофестиваль, либо московский кинофестиваль, либо в Ясную Поляну, будем привозить в свой культурно-образовательный центр Дом Кранкенгагена. И неделю-две, с полным погружением, вместе с мэтрами кино, вместе с уже состоявшимися кинокритиками смотреть кино, разговаривать о кино, учить о нем говорить, чувствовать его. Такие школы приносят плоды. За несколько школ мы получили, наверное, человек десять (и это немало, кстати говоря), они начали писать вполне себе состоятельные тексты, которые мы публикуем на наших ресурсах и на других, федеральных ресурсах страны.
Наталья Лангаммер
— Это критика?
Сергей Катышев
Да.
Наталья Лангаммер
— А сценаристы? А режиссёры?
Сергей Катышев
— Сценаристы получаются точно так же. Понимаете, есть разные подходы, и не печально, но факт, что кино, кроме всего прочего, это рынок. На этом рынке есть платформы, и они сейчас занимают первые места. Первые места, прежде всего, нашего человеческого внимания. Фильмов и контента становится больше, а учитывая генерацию искусственного интеллекта, их будет ещё больше. А нашего человеческого внимания не становится больше, от этого возникает стресс, выбор пугает. Конечно, в этом есть определённая проблема. Но я думаю, что будущее, особенно будущее в нашей стране — за авторским кино, за кино, в котором есть смысл, вот что самое главное. Смысл может быть христианский, он может быть не дословно христианский, а философский, но должен быть смысл, не всё сводится к такой развлекательной карусели и кассовым сборам. А сегодняшний рынок кинотеатральный — это развлекательная карусель, когда зритель приходит для того, чтобы выключиться из той реальности, в которой он находится, купить билет за 500 рублей и провести эти два часа беззаботно. И я вам хочу сказать, что если мы будем делать такую так называемую подмену и ставить Тарковского, фильм «Остров» или православные фильмы на эти большие аудитории, то ничего с вами не получим. Мы пробовали это делать на своём телеканале ещё в былые годы. Мы ставили в прайм Тарковского — «Жертвоприношение» (мой любимый фильм), но неподготовленный зритель воспринимает это как паранормальное явление, но картинка ничем не отличается. То есть если ты не подготовлен, если ты проходишь мимо — ты вообще ничего не улавливаешь. Всё-таки для того, чтобы увидеть православное кино, нужно сделать сначала первый шаг навстречу и открыть своё сердце, своё внимание, быть готовым к этому. Сейчас наш фильм «Авиатор», который мы сняли и премьера была в прошлом году, в ноябре, на сегодняшний день посмотрело пять миллионов человек. И какой процент из этих людей увидели и поняли, о чём мы говорим на самом деле в этом фильме? Потому что в этом фильме очень много слоёв: есть детектив, есть история влюблённости, есть приключенческая история, перемещение во времени: человек, заснувший сколько-то лет назад, просыпается через сто лет, в недалёком будущем. Но основной слой, когда погружаешься туда с широко открытыми глазами, ты понимаешь, что это фильм о прощении прежде всего и о покаянии. Но нужно быть к этому готовым, иначе...
Наталья Лангаммер
— Ну да. Просто не воспринято, не те эмоции, которые мы даём пережить.
Сергей Катышев
— Лента кадров, да. Я всё-таки настаиваю не на количестве, а на качестве. И мы с Женей Водолазкиным недавно говорили, о том, что если наш следующий фильм «Лавр» посмотрит хотя бы несколько человек, и в жизни этих людей что-то изменится, откроется сердце, то мы добьёмся того, чего хотим. Более того, если эти несколько человек будем мы сами, это тоже результат. Потому что для меня любой проект, если я вхожу в него одним человеком и потом, через пять лет, выхожу тем же — значит, я это время потратил зря, независимо от того, сколько я получил денег или сколько потратил. Должна быть внутренняя трансформация в любом деле, которым ты занимаешься, к которому ты прикасаешься.
Наталья Лангаммер
— О чём ещё будут ваши высказывания? Есть намётки? Высказывания в большом смысле — проекты какие-то новые?
Сергей Катышев
— Мы планируем в конце этого года открыть образ моей мечты — Дом Кранкенгагена. И главное, конечно, — создать там живое сообщество людей, которые хотят заниматься творчеством. Творчество — это такое слово, в корне которого стоит Творец, то есть быть подобным Творцу. Мне кажется, это очень важно и интересно. Вы знаете, ещё я думаю о том, что Господь создал этот мир не для чего-то, а ради радости. И подарил нас самих себе — не ради прибыли, не ради каких-то подсчётов, а просто так, даром, из-за переизбытка.
Наталья Лангаммер
— От любви, да.
Сергей Катышев
— И самое главное, что нам нужно сделать, — это хотя бы встретить этих самих себя, познакомиться с этим человеком, а потом уже познать Того, Кто создал это творение. И вот это то, чем я собираюсь заниматься следующие годы, десятилетия, если мне Господь отведёт. Но я считаю, что это прекрасное занятие и желаю всем слушателям радости, творчества и встретить на этом пути самих себя.
Наталья Лангаммер
— Давайте ещё раз скажем, что с 1 по 5 мая в Крыму пройдет фестиваль «Явление». Можно туда просто прийти без билетов и поучаствовать в мероприятиях, да?
Сергей Катышев
— Абсолютно верно. С 1 по 5 в Крыму, в Алупке, на территории храма Архистратига Михаила ждёт потрясающая музыка, в том числе классическая, солисты Большого театра будут выступать, фольклорные коллективы, причём из разных стран, с разной направленностью музыки. А также театральные коллективы, лекции, мастер-классы, то есть артисты, которые будут выступать на сцене, в другое время будут рассказывать и давать такие ключи к пониманию этих текстов и смыслов того творчества, которым они занимаются.
Наталья Лангаммер
— Спасибо большое, Сергей. Очень интересное было интервью. Я думаю, что оно принесёт пользу тем, кто его слушал; а может быть, и нам, кто его тоже прожил, какие-то открытия сделал. В гостях у Радио ВЕРА был глава телеканала «КИНОТВ» Сергей Катышев — продюсер самых разных проектов, кинопродюсер. В эфире была программа «Вера и дело», меня зовут Наталья Лангаммер. Мы с вами прощаемся, всего доброго и до свидания.
Сергей Катышев
— Спасибо вам. Всего самого доброго.
Все выпуски программы Вера и дело
Преподобные жены Дивеевские
ПоделитьсяВ Свято-Троицком Серафимо-Дивеевском женском монастыре вас встретит самый древний в обители храм в честь Казанской иконы Божией Матери. Не такой большой по сравнению с могучими Дивеевскими Соборами, он содержит в себе священное богатство, мощи Дивеевских святых — Преподобных жен Дивеевских, пребывающие в нижнем храме в честь Рождества Богородицы, и Блаженных Дивеевских, которые вместе с мощами Преподобноисповедницы Матроны Дивеевской находятся в верхнем храме в честь Рождества Христова. Так, приехав в прославленную обитель, успейте помолиться каждой из этих святых, подвизавшихся в монастыре, потому что и судьбы у них разные, и подвиги особенные, и молитва у каждой из них своя.
Святые Преподобные Жены Дивеевские, Александра, Марфа и Елена, молите Бога о нас!
Фотографии предоставлены Свято-Троицким Серафимо-Дивеевским женским монастырем.
Все выпуски программы Места и люди
