Поделиться
У нас в гостях был профессор Московской Духовной Академии, заведующий кафедрой Церковной истории, преподаватель и профессор Сретенской Духовной семинарии Алексей Светозарский.
Мы говорили о традиции поминовения усопших и празднования Радоницы в пасхальные дни в дореволюционное и в советское время.
Ведущие: Алексей Пичугин, Ксения Толоконникова.
А. Пичугин
— Здравствуйте, дорогие слушатели. «Светлый вечер» на светлом радио, всё ещё в удаленном формате, начинается и продолжается. И мы потихоньку возвращаемся к нашим традиционным форматам программ. Вот сегодня с удовольствием хочу вам сообщить о том, что наша программа об истории Церкви в советский период, тоже в удалённом режиме, не обещаем, что она будет выходить в это время каждую неделю, но вот сегодня, слава Богу, выходит. Христос Воскресе.
К. Толоконникова
— Воистину Воскресе!
А. Пичугин
— Такая у нас пасхальная неделя замечательная, несмотря на все перипетии мировые мы здесь все вместе собираемся. Программа, напомню, наша совместная с музеем и исследовательским центром «Советский Союз: вера и люди». Директор музея — Ксения Толоконникова —
К. Толоконникова
— Добрый вечер. Христос Воскресе!
А. Пичугин
— Воистину Воскресе. И представляем нашего гостя, так хорошо уже, надеюсь, знакомого нашим постоянным слушателям — профессора Московской духовной академии, заведующего кафедрой церковной истории Духовной академии, преподавателя и профессора Сретенской семинарии Алексея Константиновича Светозарского. Алексей Константинович, здравствуйте.
А. Светозарский
— Христос Воскресе. Добрый вечер.
А. Пичугин
— Воистину Воскресе. Здравствуйте.
К. Толоконникова
— Да, вот в какое-то странное время мы сейчас живём. И странная такая в этом году Пасха. Но тем не менее карантин карантином, и мы все его с большей или меньшей тщательностью, по возможности, все эти меры выполняем, но тем не менее церковный календарь идёт своим чередом. И мы сегодня хотели поговорить о Радонице, а именно о том, как справлялось, так сказать, с поминовением усопших в эти постпасхальные дни народное благочестие в советском Союзе. Я сразу скажу, что незадолго до этой записи, буквально сегодня, я позвонила своей бабушке, которая хорошо помнит жизнь в деревне в последние годы войны и в послевоенное время. Так вот, она мне сказала, что и речи не могло идти о том, чтобы посещать храмы и кладбища на Радоницу. Ходили в храм и на кладбище только на Пасху. Потому что, естественно, вторник — Радоница это всегда вторник, это всегда рабочий день, — а посещение церкви и кладбище, естественно, не могло для колхозника считаться уважительной причиной для того, чтобы не выйти на поля или в какой-нибудь скотный двор. Алексей Константинович, что вы нам скажите об этом?
А. Светозарский
— Я бы хотел сначала перевести вопрос в теоретическую плоскость, потому что вот сейчас на фоне такой общей некоторой ситуации разного рода раздаются суждения о том, что ходить на Пасху на кладбище нельзя, что это грех. Если позволите, я попробую разобрать эти постулаты для начала.
К. Толоконникова
— Простите, перебью вас. Очень интересный такой момент: очень часто приходится слышать, что обычай посещать кладбища на Пасху сложился-де в советское время.
А. Пичугин
— Нет. А мы даже в нашей программе — я не помню, когда и с кем — обсуждали, что обычай гораздо более старый.
К. Толоконникова
— Да-да, вскользь мы уже об этом говорили. Давайте вернёмся к этому вопросу.
А. Светозарский
— Давайте сначала из области теории. Сегодня говорят о том, что не следует посещать могилы близких в этот день, потому что это праздник жизни и победы над смертью. А тут смерть: человек приходит на кладбище, видит могилы, и у неё какие-то особые переживания. Но ведь в этот день мы «смерти празднуем умерщвление». Какая тут смерть может быть, какие мёртвые? Здесь есть только усопшие и те, кто почил до светлого дня Воскресения.
К. Толоконникова
— До радостного утра.
А. Светозарский
— Да, до радостного утра. Я много посмотрел сайтов, объясняющих этот вопрос. Дальше такое положение озвучивается: Церковь сообщает верующим на Пасху радостное настроение и отделяет его от грусти, которая сопряжена с поминовением усопших. Я так полагаю, что Церковь на самом деле просто разделяет общее и частное. И конечно, по преимуществу верующий, регулярно посещающий храм человек все свои душевные силы отдаёт переживаниям, связанным со Страстной седмицей, стоянием у Голгофы и затем сопереживанием Воскресения. Если какие-то дни поминовения недавно скончавшегося человека попадают на Пасху — 9-й, 40-й день, — то их просто переносят. И я предлагаю обратиться к труду человека, которого можно считать абсолютно компетентным в этом вопросе, священноисповедника Афанасия (Сахарова), епископа, канонизированного святителя, автора труда о поминовении усопших по уставу Православной Церкви.
А. Пичугин
— И надо сказать, что ещё автора огромного количества литургических церковных трудов, один из самых авторитетных литургистов прошлого века.
А. Светозарский
— Да, его компетентность была отмечена в период даже его учёбы, затем его работа на Поместном Соборе Русской Православной Церкви, или когда тогда говорили Православной Российской Церкви, 1917-18 года в Богослужебной комиссии, составление им в соавторстве службы всем святым в земле Российской просиявшим, и уже после вот этих 20 лет лагерей и тюрем он работал над реформой богослужения применительно к современным условиям. Его задачей было не допускать вот такого пренебрежительного отношения, небрежного отношения, калечения церковных последований, связанных с конкретными обстоятельствами времени. И вот он разрабатывал некий идеальный приходской устав для нашего времени. Его мысли по этому поводу сочетают и идеал, и реальность. Вот он пишет, прямое цитирование: «Церковный устав не знает пасхальной панихиды. Естественное для живых желание помянуть на Пасхе своих дорогих усопших не имеет препятствий, так как поминовение во время Литургии не возбраняется и на Пасху. Не встречает также препятствия и естественное желание навестить родную могилку и похристосоваться с дорогим почившим». И дальше он говорит о том, что христосование с усопшим должно быть действительно таким вот действительно радостным пасхальным приветствием, а не заупокойным молением, которое всегда направлено, как-то настроено на грустный лад. Следует прийти на могилу, пропеть «Христос Воскресе», положить красное яичко и не поддаваться грустным чувствам, которые действительно в этот день неуместны как личные чувства.
А. Пичугин
— Очень многие, кстати, сейчас бы про красное яичко тоже сказали бы: «Это как же так?» Хотя, мне кажется, в этом нет ничего такого — только проявление любви. Но у нас уже тоже в последнее годы принято считать все эти яички, шоколадки и всё прочее на могилах проявлением какого-то вопиющего средневекового мракобесия.
К. Толоконникова
— Лёша, вот если говорить о деревенском благочестии, там это не языческая история. Оставляли вот эти скромные снеди пасхальные, потому что много никто оставить не мог, для того, чтобы нищий мог подойти к этой могилке, взять вот это яйцо, съесть его и помянуть того, кто под этим крестом покоится. Вот такое к этому было отношение, понимаешь.
А. Светозарский
— Я согласен. Тот же святитель Афанасий обращает наш взор вглубь веков и вспоминает мать блаженного Августина, которая в дни поминовений усопших устраивала трапезу для нищих. Да, это вот такой хлеб бедных, который оставлялся на могилах. Если уже вспоминать историю всё-таки более близкую к нам, то вот два издателя, Иван Дмитриевич Сытин и Суворин, пришли на могилу Чехова, положили яичко и помянули его добрым словом — это известный случай. Это было принято в разных слоях населения, не только в деревенском благочестии.
А. Пичугин
— Я как раз встречался с такими проявлениями, когда в 90-е, в начале 2000-х в сёла приезжали священники из городов, с образованием городским, в первую очередь городские жители, незнакомые ни с какими деревенскими традициями, и очень сильно боролись с проявлениями как хорошими, например, такими, про что сейчас вы говорите, так и с какими-то достаточно тёмными. Один мой знакомый, приехавший из Москвы в деревню, активно боролся с приношением на кладбища еды.
К. Толоконникова
— Это ещё, видимо, связано не с тем, что те люди, о которых ты говоришь, были городскими жителями. И я примерно себе представляю этих людей и этот круг. А дело ещё в том, что они были, как правило, священниками в первом поколении. И некоторые вещи именно поэтому их пугали, они бы не пугали их, если бы их отцы и деды сослужили бы в храмах, и они бы к этому как-то более спокойно относились, я думаю.
А. Пичугин
— Это да, это да. Ну тут, кстати, надо нам, к сожалению, с сожалением констатировать — мы ещё ни разу не сказали, хотя должны были напомнить, что мы говорим сегодня о Радонице, о традициях советского времени отмечания её, тогда как в ближайшую Радоницу, к сожалению, на кладбища никто не попадёт, поскольку кладбища у нас закрыты из-за карантина.
К. Толоконникова
— Да. И это очень горько.
А. Светозарский
— Да, усопшие на карантине, понятно, уж простите. Я позволю себе продолжить относительно воззрений святителя Афанасия (Сахарова). По его мнению, на кладбище может присутствовать священник прямо в первый день Пасхи. Что он должен делать? Вот святитель Афанасий пишет о том, что он должен делать то же самое, что он совершает в домах прихожан. Это ещё те времена, когда батюшки ходили по домам — это 40-е, 50-е годы, которые застал владыка уже после своего освобождения. Жил он в провинциальных Петушках Владимирской области, видимо, там всё это практиковались. И вот батюшки, посещая могилы, должны так же совершить пасхальные песнопения...
К. Толоконникова
— Речь идёт о самом дне Пасхи?
А. Светозарский
— Да, первый день Пасхи. Итак, святитель Афанасий пишет о том, что следует делать священнослужителю, если он пришёл на кладбище на могилы усопших по просьбе прихожан в самый первый день Пасхи. Он это допускает, это отражает, видимо, реалии 40-х, 50-х годов, когда владыка уже после тюрем и лагерей проживал в провинциальных Петушках Владимирской области. Он говорит то, что обычно делает батюшка в домах прихожан в первый день Пасхи, когда бывает такой ход со святынею по домам, по крайней мере в те времена это было распространено, ещё люди принимают батюшку, поют пасхальные песнопения. Он говорит, что то же самое...
К. Толоконникова
— Простите, я вас перебью. Разве после 1949 года это всё не было запрещено?
А. Светозарский
— А где как. Были циркуляры только в церковной ограде. Но знаете, у нас ведь строгость законов компенсируется необязательностью их исполнения, поэтому...
А. Пичугин
— Да, я знаю священников, которые в 60-е, 70-е годы ходили так по прихожанам.
А. Светозарский
— Да, это ещё зависело от дерзновения священника, от настроя паствы, поэтому это было. Хотя официально — да, конечно, были эти циркуляры воспрещающие, но трудно такие проявления религиозного чувства воспретить. И вот он говорит, что придя на могилку пойте пасхальные песнопения, возглашайте ектению о здравии предстоящих, пришедших помянуть своего усопшего, и заупокойную ектению, но ни в коем случае не с печальным пением «Господи, помилуй», а с пением «красным» — таким радостным, пасхальным, мажорным, а не минорным. При этом в другом месте он говорит, что на Пасху уходит на задний план не только поминовение усопших, но и поминовение живых. Всё-таки в центре нашего такого духовного воззрения события Воскресения Христова и сплошное ликование — вот у него такой взгляд.
А. Пичугин
— Итак, я напомню, что в гостях у светлого радио сегодня Алексей Светозарский, профессор Московской духовной академии, заведующий кафедрой церковной истории Духовной академии. И программа наша совместная с музеем и исследовательским центром «Советский Союз: вера и люди».
К. Толоконникова
— Таким образом подытожим: святитель Афанасий допускает поминовение усопших на Пасху на кладбище, то есть не поминовение, а посещение усопших с радостной вестью о Воскресении Христовом. Но в то же время он не одобряет любых частных прошений в этот период.
А. Светозарский
— Да, именно так. Видите, здесь сочетание такой высокой теории и реальной практики, я думаю.
А. Пичугин
— Но эта высокая теория так и осталась высокой теорией, поскольку очень мало, я так понимаю, из наследия святителя Афанасия было принято церковной практикой, я уж не буду говорить о канонах каких-то, но именно вот в практику вошло очень немногое, к сожалению.
А. Светозарский
— Да, в конце жизни он переживал разочарование от того, что его разумные предложения были просто положены под сукно, если не в корзину, не дай Бог. Это было, да.
К. Толоконникова
— А какова же всё-таки была практика? Я довольно много переработала материалов за эти годы, но как-то с посещением кладбищ не очень что выяснилось, потому что везде всё было по-разному, с одной стороны. А с другой стороны, это какая-то всё-таки очень прикровенная тема. И единственное, что мне удалось понять, что власти в общем закрывали глаза на то, что происходило на кладбищах в пасхальные и послепасхальные дни.
А. Светозарский
— Да, я соглашусь с этим. Вопрос такой очень сложный. Я думаю, что сначала мы, может быть, обратимся к истории: вот какие были основания для того, чтобы люди посещали могилы усопших прямо в первый день Пасхи. Давайте возьмём Москву, но это любой город с древней историей тоже сюда подпадает, где люди жили в пределах своего прихода. Приход совпадал с территорией слободы. Люди селились по профессиональному признаку или по признаку своего отношения к налоговой политике. «Слобода» — от слова «свободный», там освобождённые, привилегированные люди там, освобождённые от некоторых каких-то повинностей, их было много в государстве. И они рождались, жили и умирали в пределах своего прихода. Возле каждого храма был погост приходский, даже в городе, я уже не говорю о сёлах. Поэтому естественно, что по завершению богослужения — служилась Пасхальная Заутреня, потом был расход — обязательно небольшой перерыв, что одно богослужение не наплывало на другое...
А. Пичугин
— А Литургия уже утром.
А. Светозарский
— Она не утром, это минут 40, может быть, час.
А. Пичугин
— А, иногда и сейчас так делают: пока все христосоваются, пока готовят храм.
А. Светозарский
— Да. Скажем, у тех же старообрядцев это обычная практика, насколько мне там доводилось наблюдать. Ну люди — куда им пойти? Они шли к родным могилкам. Здесь все рядом вот эти такие семейные крестьянские некрополи, все знают, кто тут похоронен. И соответственно они на этих могилках пребывали, естественно, может быть, там пели пасхальные песнопения, христосовались, или после Литургии, уже освятив яства пасхальные, шли туда, клали эти самые яички. Потом система стала разрушаться, причём не только в городе, но и в селе. В XVIII веке — опять же у нас карантинная тема — чума и вынос кладбищ на городские заставы. Вот, собственно, наши старейшие кладбища живут с тех пор, существуют.
А. Пичугин
— Ваганьковское кладбище тому самый явный пример.
А. Светозарский
— Ваганьковское, Калитниковское, Преображенское, Рогожское, то есть все эти кладбища, которые мы считаем нашими старинными исконными московскими, их основали в период этой московской чумы, пик которой пришёлся на сентябрь 1771 года. И потом так оно и осталось, в соответствии с санитарными требованиями.
А. Пичугин
— Остальные кладбища археологи находят.
А. Светозарский
— Находят, конечно. Собственно говоря, их закрыли, но не упразднили, какое-то время они существовали, и там эти памятники были, которые потом употребляли в церковные строения, потом притч, местные батюшки, эти кладбища застраивали своими домами и по документам «обеляли», как тогда говорили. Митрополит Платон (Левшин) с этим боролся. У каждого московского храма в черте Садового кольца есть некрополь, не отмеченный никакими памятными знаками.
А. Пичугин
— Да, конечно.
А. Светозарский
— Видите, традиция нарушилась, в силу того, что локально эти места поминовения усопших были отделены и вынесены за городскую черту.
А. Пичугин
— Я вас перебью, простите, пожалуйста. А Санитарный устав — что это такое?
А. Светозарский
— Это документ, который определяет устройство мест захоронения. Он возник в XIX веке, там всё было расписано, что кладбище должно иметь ограду, должно быть огорожено рвом. И то, что оно находится вне города — это был очень важный момент. И в сёлах тоже: погосты вокруг храмов заполняются, с течением времени основывают новые кладбища — где-то в районе выгонов, за околицей. Поэтому эта традиция не могла существовать непрерывно, потому что приходит новое поколение. И в этот первый день Пасхи как-то уже не очень удобно пойти, особенно для благочестивых людей, которые хотят попасть на Пасхальную Вечерню великую. В городах это особенно ярко чувствовалось, особенно ощутимо.
А. Пичугин
— Мы столкнулись к советскому времени уже с новой реальностью, когда традиции церковные были нарушены, в том числе многие забыты. А было нечто другое: появились именно советские традиции, которые сейчас мы уже считаем устоявшимися и именно церковными. Вот давайте о них немножко поговорим.
А. Светозарский
— Давайте. На момент предреволюционный мы имеем традицию посещения могил родственников без заупокойных молитвословий в первый день Пасхи. Возьмём наш Сергиев Посад, где я провожу значительную часть времени своего. Прямо при входе, недалеко от вокзала, сейчас там такой сквер, было Вознесенское кладбище. Ну конечно, люди шли туда. Потом, было более отдалённое Кокуевское кладбище — тоже можно, но скорее всего, это отнесут ко дню Радоницы, к этому вторнику второй седмицы по Пасхе. Давайте вспомним Шмелёва: как правило, у него такой идеальный образ нарисован московского благочестия, подробный. У него есть глава «Радоница», как они объезжают кладбища, даже бывают на Преображенке, потому что предки были старой веры. Всё, это время свернулось, и далеко ли ездить или близко ходить — уже во вторник рабочий день. Ну, могли бабушки наши, они все приходили в храм, поминали, ездили на кладбище, но какого-то массового посещения не было. Произошло наложение этих дней — пасхальной радости и поминовения усопших — в силу изменений в сознании, я думаю, не только по каким-то внешним причинам. Вот удивительно, что Пасха советского времени — это не только бабушкин кулич, красные яички, такой вот элемент фольклорный какой-то, этнографический, — нет, это всё же, на мой взгляд, та самая основная идея, на которой мы стоим, краеугольный камень нашей веры: вера в Воскресение, которая на каком-то подсознательном уровне сохранялась и в других поколениях. И в этом отношении я эту традицию рассматриваю как положительную.
К. Толоконникова
— Посещение кладбища в самый день Пасхи?
А. Светозарский
— Да.
К. Толоконникова
— Интересно, что мы говорили об этом, но сейчас как никогда уместно об этом вспомнить — так называемых кладбищенских маршрутах автобусов. Ведь это же на Пасху было организовано властями. И с какого года примерно это всё организовывалось?
А. Светозарский
— На моей памяти было. И этот кладбищенский акцент празднования Пасхи, как мне кажется, такое негласное, также, как и продажа куличей в наших булочных именно в предпасхальные дни...
А. Пичугин
— Кекс «Весенний».
А. Светозарский
— Да. Вот это, скорее, конец 70-х, начало 80-х.
К. Толоконникова
— Ведь кто-то же за этими датами ещё следил.
А. Светозарский
— Конечно. И может быть, вот здесь как раз можно усматривать желание направить саму идею праздника вот в такое поминальное русло.
А. Пичугин
— Мне казалось, что автобусы — это уже перестроечная традиция и начало 90-х.
А. Светозарский
— Нет, было. О них так не объявляли по телевидению, но все знали, что от такой-то станции метро до такого-то уже отдалённого кладбища — они все дальше и дальше были от города — будут маршруты и будет масса людей. Это было такое некое неформальное действо. Но я скажу, что церковные люди воздерживались от участия в этих действиях. В храмах, прямо как сейчас вижу, канун закрывали плотной тканью такой.
А. Пичугин
— И на Радоницу открывали.
А. Светозарский
— А на Радоницу открывали, да.
А. Пичугин
— Мы прервёмся буквально на минуту и вновь вернёмся к нашей беседе в таком дистанционном, удалённом формате. Программа наша совместная с музеем и исследовательским центром «Советский Союз: вера и люди». Ксения Толоконникова — директор музея. Заведующий кафедрой церковной истории, профессор Московской духовной академии Алексей Светозарский, Алексей Константинович также профессор и преподаватель Сретенской духовной семинарии. Я — Алексей Пичугин. Через минуту снова здесь.
А. Пичугин
— Напомню, что вы слушаете совместную программу радио «Вера» и музея и исследовательского центра «Советский Союз: вера и люди». Ксения Толоконникова — директор музея. Профессор, заведующий кафедрой церковной истории Московской духовной академии, профессор и преподаватель Сретенской семинарии Алексей Светозарский у нас здесь вместе с нами в нашей беседе. И мы говорим о традициях отмечать Радоницу. Поговорили, естественно, о дореволюционных традициях, и сейчас говорим о традициях советского времени, о традициях не просто отмечать Радоницу, но и вообще в пасхальные дни вспоминать усопших.
А. Светозарский
— Да, я думаю, что это вполне естественный момент, продолжая уже некую высказанную мысль, — вот эта идея единения живых и умерших, и желание вот этой пасхальной радостью поделиться. Хотя, конечно, она трансформировалась и на мировоззренческом уровне. Это превратилось в некий такой семейный поход: верующая бабушка, её сын, который не хочет огорчать мамашу... Напомню, что до недавнего времени «мамаша» — это ласковое, так же, как и «папаша» и в церковной среде, и в духовной. Вспомним чеховского архиерея, который радуется мысленно тому, что мамаша приехала. И вся эта семья, такая разношёрстная, отправляется на кладбище, там поминает усопших, устроив предварительно такой пасхальный субботник. Опять же, как правило, коммунистический субботник тоже совпадал с пасхальным или предпасхальным периодом — да, кстати. И потом вся садятся за трапезу. Я думаю, что неприятие этих походов связано с этими моментами.
К. Толоконникова
— Да-да, я тоже об этом думала, да.
А. Светозарский
— Потому что, если уж говорить, что люди церковные посещали могилки близких — это естественно, скажем, для матери, потерявшей сына. Мне известен случай: один очень уважаемый московский протоиерей, уже почивший, потерял сына. Сыну было 30 лет, это была такая надежда семьи, очень талантливый, но неудачно сделанная операция — в результате он скончался. И я с ним говорил: «Батюшка, ну а как вот на Пасху? У нас нет такой традиции». Он говорит: «А чего такого? Я отслужил, поехал на это кладбище, положил яичко, с сыном похристосовался, никаких там панихид...» — ну вот такой был у него момент. Поэтому люди приходили, в том числе церковные, на Вербное, как правило, убирались на могилах, чтобы могила имела такой вот... Я думаю, что многие обращали внимание, посещая даже на Радоницу могилы своих родных, что много вербочек вокруг. Вот люди приходят, убираются, и как знак такой, знамение грядущей победы над смертью, оставляют вот эти вербы. А в советской традиции ещё ёлочки наряжали — это уже совсем советская...
А. Пичугин
— Это в другой период — это важное уточнение. Но знаете, очень интересно, что вкладывали люди в советское время — следующее поколение, родившихся в 30-е годы, то есть уже такое достаточно атеистическое, — когда приходили на кладбище на Пасху или в пасхальные дни и тоже что-то несли? Но при этом без всякого религиозного подтекста, без христосования, без вербочек, без яичек. Вот что эти люди вкладывали в свою?..
К. Толоконникова
— Кстати, совершенно какие-то языческие признаки тризны такой возродились: выливали рюмку водки на могилу, например. Кто-то сталкивался с этим?
А. Пичугин
— Я прошу прощения, я тут хотел вспомнить. Оно, конечно, языческое, но, например, у сербов в церковной традиции очень сильно укоренённое. Я как-то раз наблюдал в сербской церкви, как в одну из родительских суббот священник служит панихиду, за ним ходит толпа народу. Вот он, видимо, в храме отслужил, вышел в такое церковное кладбище и от могилы к могиле переходит, возглашает «вечную память», потом ему протягивают бутылку вина. Я думаю: «Какая хорошая традиция: тут батюшка всех и каждого помянет ещё». А нет: он брал бутылку, выливал половину на могилу и бросал туда ладан. Это вот, видите, тоже и у наших братьев-сербов укоренено.
А. Светозарский
— У них там много чего есть. Не будем... Я думаю, что это явление такого же порядка, это вот такой некий комплиментарный жест в сторону (неразб.), который иначе не поймёт. И если мы начнём копать все те обычаи, которые связаны с самым таким архаичным пластом народного сознания, связанным со смертью, с поминовением, мы там много чего можем найти.
К. Толоконникова
— Как ничто другое смерть окружена разнообразными ритуалами, которые, в общем, люди стараются соблюсти с максимальной точностью. Если мы посмотрим на советскую статистику совершения Таинств...
А. Пичугин
— Она опубликована, кстати?
К. Толоконникова
— Что-то опубликовано, да. И я помню, что мы эту статистику отчасти использовали в наших выставках, и сейчас она у нас есть в музее. И если мы посмотрим на эту статистику, то увидим, что столько-то крещений совершается, столько-то венчаний — венчаний меньше всего, — но отпеваний больше всего совершается. То есть даже нецерковная семья, повинуясь наказу усопших родительницы или родителя, или бабушки, или дедушки, старается всё-таки человека отпеть.
А. Пичугин
— Есть, кстати, хорошая статья на эту тему у Надежды Беляковой, сотрудницы Института всеобщей истории Академии наук, которая занимается как раз проблематикой такого не народного, а именно скорее статистики совершения Таинств, треб, обрядов в советские годы.
К. Толоконникова
— Это такая очень показательная вещь. А у меня ещё такой вопрос, я у бабушки об этом честно спрашивала, но на мне ничего не сумела ответить. Во многих семьях, практически во всех, были те, кто погиб на войне. И меня в связи с этим заинтересовало: естественно, что церковное поминовение совершалось — воина Николая, воина Михаила, например, и так далее, — а вот становились ли эти деревенские памятники погибшим односельчанам какими-то центрами притяжения в эти пасхальные и послепасхальные дни. Вы знаете, что во многих сёлах есть такие памятники. Вот это любопытно мне было бы знать. Есть какие-то у нас сведения?
А. Светозарский
— Есть какие-то. Ну да, поминовение совершалось в основном в храме, не только поминали мужчин-воинов, но и мне попадались записки с женскими именами: о поминовении воина Раисы, воина Клавдии. И эти женские имена, конечно, свидетельствуют о масштабах трагедии, которую пережил наш народ, когда и женщины довольно массово участвовали в обороне страны и погибали. И вот это поминовение наше такое продолжительное в воскресные дни сейчас мало где практикуется, а я-то помню старых протоиереев — там минут 10 батюшка поминал — это вот со времени войны.
А. Пичугин
— Даже я помню. Мне кажется, это закончилось где-то к середине нулевых. Потому что я в начале 2000-х помню эти 10-20-минутные поминания записок старыми священниками, где очень много было... там ещё Чеченская война тогда, естественно, там непонятно, кто конкретно имеется в виду, но вот воинских имён было очень много.
К. Толоконникова.
— В провинции и сейчас сохранилась эта традиция таких длительных поминовений вслух. Это для прихожан считается чуть ли не важнейшей частью богослужения.
А. Светозарский
— Да, важнейшей частью, но при этом совершенно не предусмотренной церковным уставом. Опять же поминают в субботу утром, но по реалиям нового времени суббота — день такой хозяйственный или день отдыха, и на Всенощную-то не все приходили. Видите, опять время спрессовалось. Святитель Афанасий протестует против того, чтобы в воскресенье поминать усопших — есть особый день. Но особый день как-то не всегда был задействован. А что касается таких публичных поминовений — я допускаю, потому что служились молебны на полях. Это первые послевоенные годы, когда вот это всё было относительно свободно. Причём служили, как мы знаем по документам, по отчётам тех же уполномоченных Совета по делам Русской Православной Церкви — тогда так эта организация называлась, потом это Совет по делам религии, — председатель колхоза просил, батюшка служил в засуху молебен, люди выходили. То есть здесь был какой-то момент реставрации.
А. Пичугин
— Но это тоже было в определённые какие-то времена, потому что хрущёвская кампания активно с этим боролась.
А. Светозарский
— Нет-нет, с этим уже покончили в конце 40-х, начале 50-х, хотя, может быть, где-то ещё молились. Но это как-то входило в общий контекст: школа, похожая на дореволюционную, армия, вознесённая на такой пьедестал, армия-победительница, в армии было быть престижно не только офицером, но даже и рядовым, по крайней мере так говорила такая официальная наша идеология, пропаганда. Ну и каким-то образом в это вписывалась Церковь, и были вот эти публичные моления.
А. Пичугин
— Владимир Солоухин, в 1956 году написавший книжку «Владимирские просёлки», замечательный такой своеобразный путеводитель по Владимирской области, а книжка повествует о том, как они с женой и товарищем, впоследствии знаменитым на весь мир художником Сергеем Куприяновым, путешествовали по Владимирской области пешком. И вот встретили они где-то старушку, которая шла в Мстёру, в Богоявленский приход просить о прекращении дождя. Они над ней посмеялись, говорят: «Куда ж ты, мать, идёшь?» Она говорит: «Вот я недавно ходила просила о дожде — начало лета же какое засушливое было. Вот дождь-то и пошёл сразу, как я сходила. А вот теперь меня из родного колхоза обратно гонят, чтобы помолилась о прекращении дождя», — но они резюмируют, что дождь не прекратился до самой поздней осени.
А. Светозарский
— Я могу из какого-то своего опыта, из того, чему я был очевидцем — если мы возьмём Церковный календарь на 1980 год, он посвящён юбилею Куликовской битвы, прекрасный совершенно календарь. Там же фотографии, вот мне достался бракованный экземпляр, который реализовали в одном из приходов за весьма приличные деньги, но, видимо, не бракованных не было, я с удовольствием и с радостью купил. Там были сведения о Православных Поместных Церквях, которые открывали для меня, в общем, новый такой мир современного Православия. И там были фотографии, там был владыка Питирим (Нечаев), напомню, что он возглавлял Издательский отдел. Он был сфотографирован 9 мая на фоне памятника неподалёку от Волоколамска. И там так очень грамотно была отрезана звезда, символ Красной армии, который этот памятник обозначала и украшала, дабы, как я потом выяснил, кое-кто на Западе не подумал, что советский митрополит молиться на звезду.
А. Пичугин
— Это разъезд Дубосеково, скорее всего.
А. Светозарский
— Нет, там есть разъезд Дубосеково, но, по-моему, это памятник сапёрам — он там есть тоже.
А. Пичугин
— Может быть. Я знаю, что сейчас возмущаются многие священники, не публично, конечно, а в кулуарах, что, когда приходится совершать поминовение 9 мая или просто приезжают в какую-нибудь деревню служить панихиду, они совершаются возле советских обелисков, где звезда и нет никаких икон. И вот есть такое подспудное возмущение тому, что приходится...
А. Светозарский
— Алексей, это очень надуманное и книжное. Привези батюшка с собой икону, положи на аналой и помяни погибших за родину. Мне не нравятся эти разговоры вокруг вечного огня — это гражданский мемориал. Погибали не только православные, вы пришли туда помолиться за своих — поставьте аналой, икону, крест, никакой проблемы.
К. Толоконникова
— Мне кажется тоже, в этих возмущениях очень много искусственного.
А. Светозарский
— Да, это надо просто принимать, как есть, и молиться. Я вижу кадры, которые видел в детстве, как сейчас перед собой — это захоронение неизвестного солдата. Посмотрите эти кадры, посмотрите на эти лица — эти матери, ещё не старые, эти мужики, у которых чуть-чуть седеют виски, им по сорок, они провожают этого солдата — брата, сына.
А. Пичугин
— Да, а матерям под 70, даже меньше.
А. Светозарский
— Да меньше, ну что вы.
А. Пичугин
— Я напомню, что сегодня мы беседуем на радио «Вера» с Алексеем Светозарским, профессором, заведующим кафедрой церковной истории Московской духовной академии. Есть книжка, она называется «Жизнеописание хорька», Петра Алешковского, где он вспоминает советское поминовение на Пасху — это середина 80-х годов, перед Перестройкой или в Перестройку, может быть, где-то вот так между. Главный герой оказывается в маленьком городе случайно на кладбище, он не очень понимает, что происходит, но вот 9 мая или около той даты, и сотни-сотни старушек, которые собираются на кладбище, приходит священник, служит панихиду.
К. Толоконникова
— Моя знакомая, уроженка Молдавии, даже Гагаузии, рассказывала, что для неё эти пасхальные посещения кладбищ, когда она была ребёнком, это первая половина 80-х годов, были вообще счастливейшим временем. Потому что жители Гагаузии религиозны, но своеобразно, народным образом. И на кладбище шло развесёлое пасхальное гулянье. И пока взрослые предавались своим радостям, дети носились между могил и радовались по-своему. Их все привечали, все угощали куличами, пасхами, яйцами, какими-то конфетами. И она вспоминает, что это было очень и очень весело. Может быть, с другой стороны, пасхальное поминовение и должно быть таким?
А. Светозарский
— Если не заложен такой момент языческий: нам весело, и вам там тоже должно быть весело. Уж простите, это я так уже резонёрствую. На самом деле я хотел сказать несколько о другом: ведь кладбище — одно из последних прибежищ советского некоммунистического человека.
К. Толоконникова
— Вот-вот!
А. Светозарский
— Это территория свободы, это там, где стоят кресты. Это там, где в 30-е годы собирались те ещё верующие, которых потом по групповым делам арестовывали. Москва — это, конечно, могила отца Валентина Амфитеатрова...
А. Пичугин
— На Немецком кладбище...
А. Светозарский
— Да. Могила преподобного Аристоклия на Даниловском кладбище. Это места, где появлялись батюшки непонятно какой юрисдикции, но которые там ещё что-то горячо проповедовали или уже просто служили панихиды. То есть такая тяга к каким-то неформальным проявлениям религиозности, конечно, всегда была и реализовывалась на этих кладбищах.
К. Толоконникова
— Кладбище, вот эта граница между миром мёртвых и миром живых, в 20-30-е годы на неё всё-таки покушались вот эти активные безбожники у станка. Потому что много нам известно историй о разрушенных приходских кладбищах, монастырских кладбищах и так далее. Но уже в более позднее время, в послевоенное время, мы мало очень знаем вот таких беспричинных разрушений кладбищ. Да, разрушали кладбища, например, на окраинах Москвы, когда строили новые микрорайоны или прокладывали эстакады, но вот так чтобы в деревне просто взяли разрушили ни с чего кладбище и сделали там футбольное поле — это немыслимо.
А. Светозарский
— Нет. Могли разрушить храм, осквернить...
А. Пичугин
— Я знаю из последних лет, когда крупные колхозы, или как они сейчас называются — сельскопроизводственные комбинаты, распихивали деревенские кладбища под посевы. Вот на моих глазах в Ивановской области такая история произошла недавно.
А. Светозарский
— Но это уже такой прагматизм. Всё-таки советский период в определённый момент был более идеалистическим. Вот эта любовь к отеческим гробам всё-таки имела место быть. 20-30-е годы — да. У нас исчезли огромные городские кладбища: Дорогомиловское, Семёновское военное кладбище отчасти, Братское военное кладбище, Лазаревское, старейшее московское кладбище — они были уничтожены часто под надуманными предлогами. Потому что кладбище несёт в себе определённый культурный код, простите за избитое, несёт историческую память, кроме всего прочего, одни надписи чего стоят с перечислением и сословий, и заслуг, и орденов, и просто каких-то... Собственно говоря, самое главное-то — цитаты из Священного Писания, эти горящие лампады. Конечно, не могло это не раздражать, поэтому была объявлена настоящая война кладбищам.
К. Толоконникова
— Алексей Константинович, а в вашей семье в вашем детстве как происходили посещения кладбищ в эти ли дни или в какие-то другие? Что вы запомнили и брали ли вас вообще ребёнком на кладбище?
А. Светозарский
— Брали! Совсем маленьким — нет. Это уже был такой удел старших — это вот бабушки, тётушки, бабушкины сёстры, это их такая была функция.
К. Толоконникова
— Как и во многих семьях, кстати, женщины старшего поколения предстояли за весь род: как за усопших, так и за живых.
А. Светозарский
— Да. Когда их не стало, пошли родители. Ну как пошли? 1 мая — на демонстрацию не ходили, дни свободные, спокойные, и они отправлялись на Калитниковское, посещали могилки. Никогда не было никаких трапез, никаких не то что распитий, но и поеданий — это было не принято, но, видимо, это была такая семейная традиция.
К. Толоконникова
— А молебное пение какое-то совершалось, какое-то поминовение мирянским чином?
А. Светозарский
— Нет, это надо было быть совсем уж какими-то благочестивыми людьми церковными. Нет, это просто была такая добрая традиция. Заходили в храм, ставили свечку, как правило службы уже не было, но храм был открыт — вот что интересно. При всём при том, что по Москве храмы закрывали между службами, вот там храм всегда был открыт.
К. Толоконникова
— Это не касалось кладбищенских храмов, я думаю.
А. Светозарский
— Может быть, каких-то не касалось, потому что у меня нет такого опыта, чтобы я посещал какие-то другие храмы. И вот примета того времени, которая сейчас уже почти совсем отошла в прошлое — это бумажные цветы. Они имели двоякое употребление: это бумажный цветочек в кулич и в пасху на момент освящения; и также это цветочки для посещения кладбищ, потому что в наших широтах, особенно в те времена, встретить какие-то живые цветы было невозможно. Но вот в семье тоже почему-то отрицалась традиция этих бумажных цветочков, всегда старались какие-то живые, или просто на могиле, скажем, сажали ландыши — был такой цветок поминовения.
А. Пичугин
— Надо нам будет как-нибудь обязательно поговорить о традициях: откуда вообще пошли бумажные цветы, оклады из фольги...
К. Толоконникова
— Целлулоидные. Ну, от бедности всё, от бедности.
А. Пичугин
— Оно вроде бы как всё понятно, но есть какие-то, наверное, интересные, с этим связанные традиции, приметы времени. Надеюсь, что как-нибудь у нас будет возможность об этом поговорить.
А. Светозарский
— Самое интересное, что даже была там своя индустрия. Вот у моей одноклассницы бабушка работала в какой-то прикладбищенской конторе, и она делала вот эти вот цветы.
К. Толоконникова
— То есть у них там была какая-то артель.
А. Светозарский
— Да, вполне официальная. И просто везде продавались, и каждый считал нужным... и на рынках продавались эти цветочки.
К. Толоконникова
— И возле непосредственно входов на кладбища продавались, и были какие-то невероятных расцветок, такие вырви глаз пластмассовые цветы.
А. Светозарский
— Я помню, что бумажные были понежнее, но это был такой тоже знак приближающейся Пасхи обязательно. Патриарх Алексий I порицал этот обычай и призывал к тому, чтобы по крайней мере в храмовом пространстве никаких вот этих искусственных моментов не было. Если хотите, ставьте живые цветы — это было очень модно. В храмах в кадках стояли фикусы, я не знаю, что ещё, какие были...
К. Толоконникова
— Я хорошо это помню. И до сих пор в провинциальных храмах стоят эти цветы в кадках, вплоть до столетника, извините, до алоэ — я могу даже фотографии прислать. И выглядит это очень трогательно.
А. Пичугин
— У меня знакомый священник, тоже со знаниями такими советского быта, как-то мы шли с ним по улице вечером, было уже темно, загорались огоньки. Он мне показывает: «Вот видишь — стоит фикус. Это значит, что это дом старый, старая столярка в окнах. Вот это старая коммунальная квартира, и фикусы эти ещё с тех самых пор стоят».
К. Толоконникова
— И у нас стоит с тех самых пор фикус. По-моему, этот фикус, который стоит у нас в музее, ему уже лет 50, не меньше.
А. Светозарский
— Берегите его, Ксения Андреевна.
А. Пичугин
— Ну что ж, мы будем уже заканчивать нашу программу. Спасибо вам большое. Спасибо, что нашли возможность присоединиться к нам в таком удалённом режиме. Я напомню, что это наша совместная программа музея и исследовательского центра «Советский Союз: вера и люди». Ксения Толоконникова — директор музея. Алексей Константинович Светозарский — профессор Московской духовной академии, заведующий кафедрой церковной истории Духовной академии, один из основателей музея, председатель Учёного совета — правильно, так называется?
А. Светозарский
— Это уже совсем все титулы. Спасибо.
А. Пичугин
— Ну да, такая общемузейная программа у нас, но очень интересная. Спасибо большое. Я — Алексей Пичугин. Мы прощаемся: до новых встреч, всего хорошего, до свидания.
К. Толоконникова
— Спасибо всем. Христос Воскресе!
А. Пичугин
— Воистину Воскресе.
А. Светозарский
— Воистину Воскресе!
С проектом «КОД» поможем ребятам из отдалённых городов и сёл России освоить программирование и попасть в IT-компании
Поделиться
Фонд поддержки талантливой молодежи «Будущие лидеры» и проект «КОД» помогают школьникам из малонаселённых городов России освоить программирование и дизайн, попасть на стажировку в айти-компании и найти первую работу. Участниками проекта могут стать ребята от 14-ти до 17-ти лет. В течение трёх лет они будут осваивать практические навыки и работать над собственными разработками. Особое внимание уделяется командной работе, организации рабочего процесса и презентации своих проектов. Занятия проходят в онлайн-формате. По итогам курса старшеклассники получают свидетельство о дополнительном образовании. Лучшие из ребят смогут пройти стажировку в ведущих айти-компаниях Санкт-Петербурга.
В прошлом году к проекту «КОД» присоединился Василий Рыбак из села Юровка Краснодарского края. Сегодня Василий один из лучших учеников проекта. Молодой человек создаёт видеоролики, пишет посты, снимает увлекательные обзоры на образовательные игры. Вася рассказал о проекте «КОД» и его возможностях одноклассникам. Несколько ребят уже подали заявки на участие.
Сейчас проект «КОД» продолжает набор на новый учебный год. Подать заявку на него можно до 12 сентября 2026 года включительно через группу проекта в социальных сетях. Начало занятий планируется с 5 октября. Поддержать инициативу и его талантливых учеников можно на сайте.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Л. Н. Толстой и мировая культура». Галина Алексеева
Поделиться
У нас в гостях была Галина Васильевна Алексеева, научный руководитель музея-усадьбы «Ясная Поляна», кандидат филологических наук, заслуженный работник культуры России.
Разговор шёл о мировом значении творчества Льва Толстого: о его влиянии на литературу, переводах произведений писателя, международном изучении его наследия и о том, как художественные открытия Толстого — «диалектика души», внутренний монолог и другие— продолжают восприниматься современными читателями и исследователями.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, приуроченных ко дню рождения Льва Николаевича Толстого.
Первая беседа с научным руководителем музея-усадьбы «Ясная Поляна» Галиной Алексеевой была посвящена значению усадьбы «Ясная поляна» в жизни Л. Н.Толстого (эфир 07.09.2026).
Вторая беседа со старшим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Людмилой Калюжной была посвящена личности Софьи Андреевны, супруги Льва Толстого (эфир 08.09.2026).
Третья беседа со старшим научным сотрудником Института мировой литературы РАН Людмилой Калюжной была посвящена кризисам в жизни Льва Толстого (эфир 09.09.2026).
Ведущая: Алла Митрофанова
Все выпуски программы Светлый вечер
- «Л. Н. Толстой и мировая культура». Галина Алексеева
- «Вера и дело». Диакон Максим Горшков
- «Кризисы Толстого: внутренний поиск и источники утешения». Наталия Калюжная
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Вера и дело». Диакон Максим Горшков
Поделиться
Гостем рубрики «Вера и дело» был руководитель компании «Кибер-телеком», клирик Калининградской епархии диакон Максим Горшков.
Мы говорили с нашим гостем о его пути к вере, о христианском взгляде на предпринимательство и о том, как в его жизни совмещаются мирская профессия и служение в Церкви.
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, у микрофона Мария Сушенцова, и это программа «Вера и дело», в рамках которой мы рассуждаем с нашими гостями о христианских смыслах экономики. С радостью приветствую нашего сегодняшнего гостя — диакона Максима Горшкова, клирика Калининградской епархии и руководителя группы «Кипер Телеком». Добрый вечер, отец Максим!
Максим Горшков
— Добрый вечер, Мария! Рад вас приветствовать сердечно.
Мария Сушенцова
— Мы тоже рады вас приветствовать. Cпасибо, что выбрались в Москву и конкретно к нам на радиостанцию. Я так понимаю, вы впервые у нас в студии Радио ВЕРА?
Максим Горшков
— Да, впервые.
Мария Сушенцова
— Прекрасно. Наша программа находится на стыке вопросов веры и вопросов дела. Под «делом» мы подразумеваем предпринимательскую деятельность; чаще всего вопросы, связанные с управлением крупными компаниями или крупными организациями, будь то музей, завод или какая-то иная коммерческая структура. Поэтому ваш путь, насколько я могу о нём судить по таким крупным штрихам, меня удивил. В начале, когда вы ещё были на студенческом этапе, вы выбрали для себя историческое образование. Я вообще к истории неравнодушна, поэтому не могу не задать вам вопрос: почему вы выбрали именно такое направление в начале, когда человек ещё не стеснён какими-то жизненными вызовами и обстоятельствами и может реализовать свои личные предпочтения хотя бы в выборе образования?
Диакон Максим Горшков
— Я просто очень любил историю, особенно в старших классах лицея № 49 в Калининграде, в котором я обучался. К нам приходили преподаватели из Калининградского государственного университета (тогда он так назывался, в 2004–2005 году). Курс истории России у нас читал Александр Дмитриевич Чумаков, который позже в университете у меня преподавал историю стран Азии и Африки. Такой интересный человек: полиглот, знает семь языков, в том числе два наречия, два диалекта китайского — и мандаринский, и традиционный. В общем, история меня с самого начала увлекала. Больше всего мне нравилась история Античности — это Римская республика поздняя, то есть Марк Лициний Красс, Гай Юлий Цезарь, Марк Антоний дальше — такая эпоха бурь и страстей, время завоеваний, время отстаивания интересов республики и дальнейшее формирование при Октавиане Августе Римской империи. Мне было интересно, я это изучал сам, приобрёл специально книгу по истории Античности, потом прочитал труд интересного автора — Адриана Голдсуорси «Юлий Цезарь: полководец, император, легенда»«. В ней весь жизненный путь Цезаря, от Галльских войн до уже непосредственно тиранической, как считали современники, власти в Римской республике. Если вкратце, то так.
Мария Сушенцова
— А подскажите, это погружение в перипетии истории Древнего Рима каким-то образом отразилось в качестве метафоры, в качестве какой-то направляющей линии в дальнейшем вашем и профессиональном пути, и пути служения в Церкви?
Максим Горшков
— С учётом того, что в саму Церковь нашу я пришёл раньше — случилось это в 1999 году, — фактически никак не отразилось, потому что интересовал меня период поздней республики, когда ещё ничего не было, всё только зарождалось. Всё основное случилось уже при Октавиане Августе, поэтому, в принципе, меньшим христианином и меньшим православным я от этого не стал, погружаясь в военно-душевно-страстные разборки патрициев в Римской республике.
Мария Сушенцова
— Я, может быть, имела в виду не такой буквальный смысл переноса знаний, допустим, на своё церковное служение, а в более обобщённом виде. Мне кажется, что военные стратегии, стратегическая мысль вообще — о том, как управлять, как вести войну и, наоборот, как вести переговоры и договариваться о мире, который наступает неизбежно после каждой войны, — это вещи достаточно универсальные, которые в некоторой степени можно применить и в делах коммерческих, управленческих, но в меньшей степени в церковных, по понятным причинам. А поскольку вы совмещаете в себе и роль предпринимателя и священнослужителя...
Максим Горшков
— В первую очередь — священнослужителя, я хочу это подчеркнуть.
Мария Сушенцова
— Разумеется, но тем не менее, поскольку наша программа всё-таки экономический аспект тоже призвана подсвечивать в не меньшей степени, то вопрос: что вы из этого подчеркнули? Может быть, что-то в вас сформировалось под влиянием исторической мысли, этих перипетий, что вы потом как-то проводили в свою деловую практику?
Максим Горшков
— Если мы говорим об искусстве управления, о ведении каких-то войн, то здесь стоит обратиться к более ранним истокам — это китайцы, чья цивилизация насчитывала уже много-много лет до Римской республики; тот же Древний Египет, когда формировались азы управления, какие-то законы, суть экономики и общественного развития. Конечно, и там, и там я черпал для себя что-то интересное — как формировалось право в Римской республике, например. Но это больше юридические моменты, конечно; юриспруденцией как таковой глубоко я не увлекаюсь, но общественные отношения там были подсвечены, и это было интересно.
Мария Сушенцова
— А как начался ваш профессиональный путь в том деле, которым вы до сих пор занимаетесь в какой-то степени?
Максим Горшков
— Это такой глубокий вопрос, на самом деле. Бизнес, которым я на данный момент управляю, изначально организован и создан моим отцом, который сейчас уже не просто папа или Дмитрий для кого-то, или Дмитрий Валерьевич — сейчас он отец Димитрий, священник, пресвитер Русской Православной Церкви, настоятель двух храмов Калининградской епархии. А когда-то он начинал как радиолюбитель, но с известным мировым именем. Он самоучка, сам всему научился, работал в качестве радиолюбителя со многими другими такими же в разных странах мира (с немцами, с американцами и так далее), заработал себе имя, потому что стал серьёзным радиоспортсменом, выигрывал много раз чемпионаты Европы и мира, ставил рекорды. Они нашим калининградским радиоклубом работали в соревнованиях с другими странами и даже континентами; выезжали в экспедицию в Марокко, работали с Кипра, с Канарских островов, ставили там рекорды. В это дело я пришёл, потому что надо было, скажем так, помогать папе двигаться. И так получилось, что благодаря ему, да и сам я был всегда целеустремлённым человеком, мне всё было интересно, всё нравилось. Я изучил все эти вопросы, и мне как-то стало легко работать — и взаимодействовать с заказчиками, и знать базовые технические вопросы, необходимые для переговоров, для построения систем связи. Ну вот так, продолжаю семейное дело.
Мария Сушенцова
— Да, просто на первый взгляд где радиотехника и где история Древнего Рима? Казалось бы, сложно перешагнуть от гуманитарной области, от навыков, которые там формируются, в чисто техническую, инженерную область.
Максим Горшков
— Если брать, например, какие-то технические устройства — кассетные плееры тогда ещё, и всё остальное, — это всё было, всем этим пользоваться было интересно, где-то что-то поковырять, посмотреть, покрутить. Опять же, юноше интересно всё такое техническое. Это девочки любят кукол причёсывать, волосы им закалывать резинками, а мальчики — это либо железные танки, как у нас были в начале 90-х, либо что-то техническое. Поэтому папины трансиверы (серьёзные коротковолновые передатчики) я трогал, кнопки нажимал, ручки крутил — всё это было.
Мария Сушенцова
— Отец Максим, позвольте тогда задать вам такой сердцевинный вопрос. Мы поговорили немного о том, как вы себя искали в светском профессиональном пространстве, а вот в пространстве веры: как вы пришли к вере, как стали верующим человеком, или же вас воспитывали так в детстве, или это был уже ваш сознательный выбор?
Максим Горшков
— Меня так не воспитывали, хотя мама и бабушка были крещёные давно, но сама наша Калининградская область, по сути своей, как бы неофитка в православном смысле слова. Самой епархии в прошлом году исполнилось 40 лет — приезжал Святейший Патриарх, было торжественное богослужение в кафедральном соборе Христа Спасителя. По факту церковная деятельность началась там с 1985 года, а до этого не было ни одного православного храма, некому было просвещать духовно население. Но все переселенцы в Калининградской области так или иначе имели корни и связь с так называемой «большой Россией» — этот термин мы часто в Калининграде применяем, потому что мы полуэксклав, «дружескими» странами огороженный, и имеем связь с материковой частью России только самолётом или паромом, кораблём, на который в основном принимается техника или контейнеры. Святейший, например, когда приезжает в Калининград и проводит собрание епархиальное — он до сих пор это делает, потому что остаётся правящим архиереем Калининградской митрополии, митрополитом Калининградским, — вспоминает такую шутку: когда он со Смоленска приехал поездом в Калининград, на Южном вокзале к нему подошёл какой-то мужчина и подергал его за бороду, потому что просто не видел священнослужителя в подряснике, в рясе, и для него это было в диковинку. В общем, некому было этим заниматься. А первые богослужения совершались в домах благочестивых христиан, православных людей, которые хранили добрые традиции, прятали в богоборческое время иконы в шкафах у себя в квартирах. Митрополит (тогда он ещё был, до 89-го года, архиепископом) совершал эти богослужения. Потом было восстановление Юдиттен-кирхи — это Тевтонская орденская кирха, которая постепенно стараниями нашего Святейшего, его личным участием (он сам трудился даже при кладке стен) в восстановлении, образовался первый Свято-Никольский православный храм, в котором в 1990 году меня и крестили. А крёстный мой, как через много лет выяснилось, отец Марьян — нынешний секретарь Калининградской митрополии. Поэтому началом пути было моё крещение.
Мария Сушенцова
— То есть всё-таки по воле родителей: я так понимаю, что в 90-м году вы ещё не могли изречь свою волю на этот счёт?
Максим Горшков
— Конечно, не мог, потому что в два года сложно свои мысли формировать (смеются). А вот моя прабабушка, которая, к сожалению, в 91-м году умерла — мне было три года, я её не помню совсем, была глубоко верующим человеком, родом из Ржевской области. Соответственно, бабушка и тётя моя тоже были верующими. Бабушка в большей степени, Валентина; она умерла не так давно, в 19-м году, накануне всех коронавирусных событий и всего остального. Может, Господь раньше забрал, чтобы человек не видел всё это безобразие, которое творится сегодня в мире.
Мария Сушенцова
— Но всё-таки одно дело — крещение. Да, многих людей крестили в малолетнем возрасте, в юном, но автоматически это человека к вере не приводит, как мы знаем. Сам акт крещения не делает его искренне верующим человеком, да?
Максим Горшков
— Не делает, конечно.
Мария Сушенцова
— А ваш путь в Церкви и в точке, когда вы приняли сан, как складывался? Что повлияло на такое серьёзное решение?
Максим Горшков
— Путь был ветвистым, тернистым. Я учился с первого по третий класс в одной школе, а потом мама решила перевести меня в другую, в которой я обучался с пятого по одиннадцатый класс. И в десятом-одиннадцатом у меня было конкретное направление — юриспруденция, класс был в начале десятый «Ю», потом стал одиннадцатым «Ю». Это тоже интересная отсылка к моим школьным годам. Я был шебутным, озорным, весёлым, где-то даже чрезмерно паясничал, любил активные игры, футбол и всё остальное, где-то я перегибал, наверное. И чтобы меня успокоить, немножко присмирить, мама в разные кружки записывала, и музыкальную школу я окончил благодаря своей гиперактивности. Это в жизни тоже пригождается: я могу сейчас петь, красиво возглашать, в служении мне это очень помогает сейчас. И в какой-то момент, когда всё тяжелее было со мной совладать — я не был сильно озорным, не обижал людей, не бил животных, такого не было никогда, просто чрезмерно гиперактивный, — мама привела меня в храм. (Я не помню почему, спрошу у неё обязательно, но думаю, она тоже не помнит уже.) Так вот, мама привела меня в храм Рождества Пресвятой Богородицы. Он находится на окраине, в Балтийском районе — это юг Калининграда, в сторону границы с Польшей, то есть дальше уже идёт оставшаяся часть области и Польша. Как и Никольский храм (бывшая Юдиттен-кирха), это кирха предместья Пона́рт 1896 года постройки. Это тоже интересно, потому что у нас православие развивалось так: первый храм в таком классическом русском стиле, как мы видим красивые златоглавые храмы в Москве, появился только в 1997 году. Первые приходы размещались как раз в бывших кирхах, которые восстанавливались. В этой кирхе в советское время был и склад, и спортзал; там, где сейчас находится алтарь, были душевые. А сейчас это один из самых крупных приходов и по количеству верующих, и по количеству причащающихся, он объединяет людей огромного района. Мама привела меня в этот храм, мы пообщались с его настоятелем, протоиереем — тогда он ещё не был секретарём епархии, а потом его уже митрополит Кирилл, нынешний Святейший, призвал на этот путь. И дальше мама сказала: «Вот, батюшка, он такой-сякой, шебутной, надо что-то придумать». Батюшка сказал: «Хорошо, давайте! Надо приходить в воскресенье, молиться за Божественной литургией, причащаться Святых Христовых Таин, и посмотрим, что будем делать дальше». Три, по-моему, воскресенья я сходил, а потом батюшка завёл меня в алтарь, сказал: «Давай, будешь здесь теперь». И дальше пошло становление на пономарском поприще. Тогда были очень хорошие учителя — и старый диаконский чин у нас хороший, и священники, и отец Марьян, который сам принимал активное участие в жизни прихода, и в жизни каждого члена прихода, а в жизни церковной и священнослужителей — тем более. Я там научился читать богослужебные тексты на церковнославянском языке. Сейчас я могу любую, даже самую древнюю книгу открыть: у меня дома есть «Часослов» начала XVIII века, есть книги более древние, я их тоже могу прочитать. Меня научили звонить в колокола. Сейчас тенденция пошла, к сожалению, на замену живых людей бездушными машинами, в том числе и в храмах, когда ставят эти электронные звонари. Кажется, наверное, что это проще, легче: с пульта нажал — хочешь благовест, хочешь красный звон, хочешь трезвон, хочешь архиерейский, со встречи прямо нажал — и она работает. Но в этом нет такой романтики, как была тогда у нас, в конце 90-х — начале 2000-х, потому что, например, митрополит Кирилл приезжал тогда очень часто: мог два раза приехать в месяц, но чаще — раз в месяц. Он ездил по храмам активно, по всей Калининградской области, зачастую без каких-то знаков отличия, просто в подрясничке спокойно садился в обычную машину и катался, посещая приходы, общаясь с верующими и духовенством, то есть принимал очень активное участие в жизни нашей епархии. И в храм Рождества Богородицы он приезжал тоже. Были даже международные события, когда привозили частицу мощей святителя Николая Чудотворца, было четыре архиерея — нынешний митрополит Ростовский и Новочеркасский Меркурий, архиепископ Гайновский Мирон (тогда он был епископом), это Польская Православная Церковь, — он разбился на самолёте позже под Смоленском...
Мария Сушенцова
— Под Катынью: тот самый рейс, где всё польское руководство погибло.
Диакон Максим Горшков
— Да, и владыка тоже был там, потому что он был православным ординарием Войска Польского — это как капеллан, старший над всеми. А ещё был владыка Феофан Берлинский и Германский, тоже покойный. Вот эти архиереи приезжали как раз на такое событие в храм Рождества Богородицы. Я помню, как сейчас: это было вечером, темно; по-моему, осень. Мы поднимаемся на колокольню — такая башня в старой кирхе, лестница крутая; интересно было даже по этим ступеням подниматься каждый раз. И там за верёвки, прикреплённые к языкам, просто вручную совершался звон. Задача у нас была в тот день встречать звоном архиерея, в этом случае сначала звонит благовест — большой колокол. Как только мы видели, что подъезжает машина — у нас был всегда впередсмотрящий (сейчас всё заменено пультом, электронным звонарём), и мальчик, такой, как я тогда, дозорный, выглядывал из окна, видел подъезжающую машину, мы её знали, и только она заруливала в церковные ворота, мы начинали звонить трезвон. Это делали тогда три звонаря, было здорово, весело. Мы звон завершали, сразу бежали в храм с балкона, смотрели, как происходит архиерейская встреча, красивая, торжественная. Тем более событие было приурочено к передаче частицы святителя Николая Калининградской и Смоленской епархии в городе Калининграде; таких воспоминаний много. И была хорошая школа, самое главное; это помогло мне сейчас в священнослужении, потому что всё легко и просто: я всё вижу, я всё уже знал до того, как принял диаконский сан.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам за погружение в биографические зарисовки. Действительно, перед глазами проплывают и кирха, и этот молодой энтузиазм... Здорово!
Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. С вами Мария Сушенцова, это программа «Вера и дело», и сегодня с нами диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии и руководитель группы «Кипер Телеком». Отец Максим, извините за мою настойчивость, но всё же почему вы приняли решение стать именно священнослужителем? Вы могли бы дальше алтарничать, вы в этом выросли, сформировались, тем более у вас было семейное дело, как вы уже нам рассказали, вы помогали отцу — казалось бы, очень много занятий, насыщенная жизнь, но вы тем не менее решаете главным делом жизни сделать именно путь священства, служение Церкви. Почему?
Диакон Максим Горшков
— Потому что я всегда этого хотел; это абсолютно искренне. Я видел богослужения, видел Евхаристию и всегда хотел в этом непосредственно участвовать. Понятно, что диакон — это не священник, который сам совершает Таинства, он является помощником при совершении Таинств, но хотя бы это уже большее участие, нежели пономарь. Пономарь, скажем так, ничем не обязан храму, богослужению — он должен красиво прочитать, помочь прибраться, без дальнейшего глубокого погружения. А мне хотелось всегда участвовать в этом. Другой вопрос в том, что это растянулось на слишком долгое время. Я хотел поступать в семинарию после окончания школы, в 2005 году, но отец Марьян тогда сказал: «Ты ещё гиперактивный, поэтому получи пока светское образование — историческое», потому что он знал, что мне это нравится. Такой компромиссный вариант был найден, при этом я продолжал пономарить в процессе обучения. А дальше — не то чтобы я был слабым человеком или безвольным, но так или иначе эта молодёжная, студенческая жизнь затягивает — начинаются всякие увеселительные мероприятия, вечеринки, тусовки, и ты становишься участником этого. Конечно, человек Богом наделён свободой и волей, поэтому по своему желанию мы всё это делали. И путь стал тернистым довольно-таки, потому что были и моменты отхода, когда я переставал ходить в алтарь и даже вообще в храм; я с грустью вспоминаю эти дни. Но, благо, мысли собрал, в порядок себя привёл и вернулся. Правда, вернулся пономарить уже в другой храм перед хиротонией — храм апостола Андрея Первозванного. Это уже храм в русском стиле построенный, однокупольный, небольшой, компактный, симпатичный. Он находится в таком историческом районе Калининграда, бывшего Кёнигсберга, который назывался у немцев Амалиена́у. Сейчас это центральный район, модное название, которое все туристы узнают, когда приезжают в Калининград и гуляют по центральным улочкам. Это район в большей степени с малоэтажной застройкой, не то чтобы элитный, но культурный, спокойный, тихий, зелёный район. И малоэтажная застройка в буквальном смысле — там дома до трёх этажей. Сейчас стали появляться вкрапления высоких зданий, что очень сильно разрушает старую немецкую архитектуру с лепниной, красивыми входными дверями. Но храм вписался гармонично, на стыке эпох: на одной стороне улицы стоит красивый высокий дом с лепниной, деревянными, крепкими, мощными, толстыми дверями, с другой стороны стоит хрущёвка, с третьей стороны — новостройка, непонятно из чего сделанная, как и большинство современных новостроек. В этом храме я пропономарил до самой хиротонии. Хиротония у меня была относительно недавно — в апреле 2025 года, праздник Входа Господня в Иерусалим, что очень радостно и торжественно, потому что это всегда будет в памяти. Кафедральный собор Христа Спасителя, полный храм, огромное количество народа, все родные и близкие — и папа, и брат, и, конечно же, жена с детками, они все пришли и были со мной, поддержали. Брат даже сорвался специально из Московской духовной академии. Уже накануне, на всенощном бдении праздника Входа Господня в Иерусалим в Андреевском храме я, как положено, в белом стихаре прочитал Шестопсалмие, как это делается накануне хиротонии, брат со мной вместе послужил, почитали мы канон, попели, и на следующее утро отправились в кафедральный собор Христа Спасителя. Вот так.
Мария Сушенцова
— При том, что вы приняли священный сан, вы продолжаете руководить бизнесом, насколько я понимаю — может быть, не в полной мере, но в какой-то степени точно.
Диакон Максим Горшков
— Вообще не в полной мере.
Мария Сушенцова
— Это не частый случай такого совмещения. А с вашей точки зрения, насколько можно совместить предпринимательство и служение в сане?
Диакон Максим Горшков
— Вопрос меня врасплох не застал, он простой, отвечу однозначно: это очень сложно, и в какой-то мере это даже мешает. Я не веду себя так, что моя предпринимательская деятельность как-то ущемляет служение, напротив — прежде всего служение. У меня есть богослужебная череда, которую я совершаю, есть и другие интересы: я читаю исторические книги, церковные, ещё веду свой блог — у меня есть в разных известных соцсетях канал, в котором публикую видео и фотографии. Видео касаются проповеди, евангельских чтений и церковной традиции в целом. Я бы не назвал это совмещением сейчас, потому что я служу и, когда могу, в свободное время, работаю. Потому что я не могу бросить сотрудников, не могу бросить заказчиков и партнёров, нужно все обязательства до конца исполнить, все проекты закрыть и думать в сторону того, чтобы бизнес интегрировать с нашими партнёрами и постепенно из него уходить, продавать. Благословение на это есть от нашего правящего архиерея, митрополита Балтийского и Светлогорского Серафима, патриаршего наместника Калининградской митрополии. И крёстный тоже говорил, причём сразу, что лучше это сделать. Но я не мог просто взять и прекратить по объективным причинам.
Мария Сушенцова
— Конечно, это же ответственность.
Диакон Максим Горшков
— Да. А так это даже мешает, потому что ты должен все христианские ценности, свои моральные устои применять везде — не только в церкви, не только на службе, но и транслировать их на бизнес. Но бизнес — это такое болото, в котором моральные и духовные законы зачастую не действуют, поэтому приходится лавировать. Насколько я это вижу в себе, у меня пока получается. Но лучше, чтобы этого не было вообще, чтобы не стояло такого морального выбора — как себя вести, что говорить и так далее. Надо до конца христианином оставаться.
Мария Сушенцова
— А в этом как раз и суть нашей программы. Ведь вопрос не только вашей личной жизни касается, вашего пути, но многие православные бизнесмены, руководители сталкиваются с этими вопросами: как оставаться христианином и при этом быть хорошим руководителем, предпринимателем, делать своё дело не только справедливо, но и эффективно? Ваше мнение каково: бизнес — это всё-таки болото, которое деморализует в любом случае, и оттуда надо бежать? Понятно, ваш случай особый, вы — священнослужитель, но возьмём любого христианина, который воцерковлённый, верующий и хочет жить по Евангелию и своей совести не изменять. Бизнес противопоказан такому человеку, или всё-таки возможно вести бизнес, который не будет убыточным, но рентабельным, эффективным, и при этом оставаться христианином, действовать по совести? Ваше мнение особенно интересно, потому что вы имеете опыт и практику.
Диакон Максим Горшков
— Вопрос хороший, я с удовольствием отвечу. Есть священнослужители, совмещающие служение в храме, и бизнес. Из моих личных наблюдений: у кого бизнес идёт в гору, эти люди всё-таки больше в бизнесе, нежели в Церкви. В моём случае наоборот: я в Церкви, а в бизнесе я, поскольку должен выполнять свои обязательства, вот и всё. Но это наблюдение я увидел не в одном человеке, не в двух и даже не в трёх, а у большого количества людей. Я не буду называть имён и фамилий, естественно.
Мария Сушенцова
— Конечно, мы же в рамках программы обсуждаем смысловые вещи и хотим понять, возможно ли это в принципе совместить. И получается из ваших слов, что всё-таки нельзя служить Богу и мамоне. Если я вас правильно услышала, то речь идёт не о том ракурсе, что человек неизбежно нравственно портится, если вникает сильно в свой бизнес, пытается им хорошо руководить, а о том, что у человека ограниченное количество часов в сутках и ограниченный спектр внимания. Но чтобы что-то делать хорошо, надо всё своё внимание, сердце, ум, энергию прикладывать к основному поприщу, которое считаешь главным. Соответственно, перевес внимания в область либо бизнеса и управления, либо служения создаёт то, о чём вы говорите: он больше там, а не здесь. Или это уже процессы некоторой нравственной коррозии, которые происходят в человеке, потому что он вник больше в бизнес-процессы, чем в служение?
Диакон Максим Горшков
— Вы сказали очень правильные слова по поводу «невозможно служить Богу и мамоне». Не то чтобы невозможно, а вообще нельзя, потому что в Евангелии чётко сказано об этом: «нельзя служить двум, Богу и мамоне». Это истина в последней инстанции, тем более большая часть написанного в Евангелии — слова Христа. Я так это и воспринимаю. Есть просто православные бизнесмены мощные, а есть православные бизнесмены —меценаты, там много категорий, подкатегорий. Из моих личных наблюдений очень немногие, ничтожный процент, кто действительно из них живёт по-евангельски, то есть помогает ближним, накормит голодного на улице, обогреет холодного, поможет больным детям. Как правило, всё это делается предпринимателями более мелкими, которые поступают так, что их левая рука не видит того, что делает правая. А тот, кто громко заявляет и декларирует, что он такой помогальщик, по факту этого не делает. Важно содержание, а не красивая обёртка. Сейчас многие ведут каналы, блоги, рассказывают, какие они хорошие, но из общения с людьми я вижу, что поистине готовы откликнуться и помочь в трудную минуту — я говорю не о том, чтобы помочь мне, а помочь просто ближним, поступить по-евангельски — это люди, как правило, бедные, простые, те же православные христиане. И часто бабушка — «белый платочек», как мы называем, принесла в храм больше и сделала для храма больше, чем какой-нибудь так называемый меценат, бизнесмен и так далее.
Мария Сушенцова
— Знаете, я слушаю вас — и целый пучок вопросов возникает. Это всё абсолютно в дискуссионной плоскости. Здесь нет однозначно правильных и неправильных ответов, потому что у всех они немного разные, преломлённые.
Диакон Максим Горшков
— У каждого своя правда, как говорят.
Мария Сушенцова
— У нас же нет чётких канонов, как должен вести себя православный предприниматель. Эта повестка только формируется, поэтому наша программа является одним из многих каналов, где это можно и нужно обсуждать с людьми-практиками. Знаете, какой вопрос у меня возник? Получается, что для человека, который занимается бизнесом или находится на крупных руководящих позициях, от которого многое зависит, его христианская составляющая измеряется или проявляется в том, насколько он продолжает быть живым, откликающимся к ближнему и к Богу в первую очередь: «возлюби Бога и возлюби ближнего своего», как мы знаем.
Мария Сушенцова
— А с другой стороны, можно посмотреть иначе: хороший управленец, который мыслит и хочет строить свой бизнес по-христиански, может так его и построить — создать систему с хорошим климатом, дружелюбными отношениями между сотрудниками, социальной, материальной помощью, но это будет не на уровне его непосредственного отклика в моменте, а на уровне выстроенной им системы, которая обеспечивает справедливость, поддержку сотрудников и так далее. Такой человек, может быть, не откликнется в какую-то конкретную минуту — мы этого не знаем, дело совести каждого. Но можно ли сказать, что его проявление христианской любви к ближнему в том, как он выстроил эту систему, которая работает не на уровне живого отклика, а на уровне системных настроек, которая является его детищем?
Диакон Максим Горшков
— Я же не сказал, что таких людей нет. Они есть, и среди моих знакомых тоже есть те, которые стараются поступать по-христиански со своими подчинёнными и партнёрами: не обманывать, не лукавить, не красть, не делать ничего противного христианским и просто нравственным ценностям и устоям. Такие люди есть, слава Богу, их немало. Просто всё отрицательное, как правило, всегда на поверхности, мы это видим. А такие люди часто остаются за кадром, но они живут по-евангельски: их добрые дела есть, но остаются незамеченными для всех остальных, они их не афишируют, просто спокойно делают. Таких людей много, но, по моим наблюдениям, это люди простые, которые не гонятся за сверхприбылями, фабриками, заводами, пароходами. А людям с очень большими деньгами тяжело, за них надо молиться, потому что каждый день новые вызовы. Большие деньги, как говорят, это большие проблемы, поэтому лучше маленькие.
Мария Сушенцова
— Кстати, интересный вопрос: как вам кажется, есть ли душеполезный, абсолютный порог значений прибыли или нормы прибыли? Вопрос не праздный, вспомним Фому Аквинского — у него был порог 13%, например, если мы говорим о кредитной ставке. А выше — уже нечестно, несправедливо. Но сам факт того, что обсуждается некий порог допустимого: не то что вообще нельзя давать кредит под проценты, а есть допустимый порог, выше которого явно недушеполезно, и уже в душегуба можно превратиться по отношению к другим людям, которым ссужаются деньги. Вот нечто подобное прозвучало рефреном в ваших словах, что масштаб дела тоже является фактором, влияющим на нравственное качество человека. Мы понимаем, что масштаб компании и число прибыли различаются в десятки и сотни раз.
Диакон Максим Горшков
— Конечно, это зависит и от регионов. У нас есть Москва, есть в Питер — в меньшей степени, и есть всё остальное. В Москве сосредоточение крупных игроков во всех сферах — промышленности, бизнеса и так далее, головные офисы самых крупных компаний, все деньги в Москве. Поэтому сравнивать московские компании, которые имеют доступ к большему пулу заказчиков, и местный калининградский бизнес, например, мелкий и средний, — это небо и земля. Например, предприятие с оборотом 30 миллионов и чистой прибылью 30% — это хорошее предприятие, которое нормально функционирует. А есть предприятия с миллиардными прибылями — это уже крупный бизнес, и там просто больше ответственности: за сделки, за людей, за своё внутреннее состояние, кстати. Чем ты становишься богаче, тем у тебя больше доступа к тем или иным благам этого мира. Например, кто-то может стоять перед выбором: открыть приют для детей с пороками сердца, с медицинским обеспечением и развитием, или купить яхту длиной 150 метров и разъезжать на ней по миру, снимая красивые ролики о богатой жизни. У человека с большим количеством денег такие дилеммы возникают постоянно. Мы не говорим, что он должен жить бедно, впроголодь, не покупать дорогую одежду — пожалуйста. Просто тут, как мне кажется, либо должен быть какой-то баланс, либо этот выбор будет грызть изнутри и доведёт до того состояния, когда всё христианское, православное, любовь к ближним угаснут со временем. Ты будешь жить в своём круге людей, близких, с которыми даже можешь быть не близок, потому что появляется огромное количество соблазнов, и ты начинаешь уделять меньше времени самым родным и любимым. Тут много вопросов и много постоянного морального выбора. А когда ты живёшь так, чтобы была возможность прокормить семью, обуть, одеть, оплатить школу, детский сад, кружки, но при этом регулярно, искренне ходишь в храм хотя бы на воскресную литургию, причащаешься Святых Христовых Таин, — у тебя больше шансов пройти сквозь игольное ушко. Вот так.
Мария Сушенцова
— Спасибо большое. Это очень глубокий и исчерпывающий ответ. Мне вспомнилась общая мысль преподобного Паисия Святогорца, который рефреном говорил через все беседы, что все тревоги и проблемы современных людей оттого, что они имеют слишком многое. Их сердце и внимание начинают утекать туда: «что мне делать с пятой машиной, с огромным трёхэтажным коттеджем?» Это начинает съедать. Преподобный говорит, что нужно избавиться от этого и жизнь сразу станет веселее, радостнее, потому что станет проще.
Диакон Максим Горшков
— Помните, как в Евангелии: молодой человек подошёл ко Христу и спросил, что ему сделать, чтобы войти в Царствие Небесное. Христос говорит: «Возлюби ближнего своего, возлюби Господа Бога» и так далее. Он отвечает: «Всё это я сохранил от юности своей, но у меня есть имение». Тогда Христос сказал: «Раздай имение и следуй за Мной». А тот осунулся и ушёл в сторону. То есть не каждый может отказаться и сделать правильный выбор.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам большое за искренние рассуждения. Я напомню, что в этом часе с нами был диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии, руководитель группы «Кипер Телеком». У микрофона была Мария Сушенцова, и мы рассуждали в рамках цикла «Вера и дело», где мы пытаемся наводить мосты между христианской этикой, верой, экономикой и бизнесом. Спасибо вам, отец Максим, за этот разговор, за искренность.
Максим Горшков
— Спасибо большое, Мария, очень интересно было. Хорошие вопросы.
Мария Сушенцова
— Всего доброго.
