«Святоотеческое русское богословие». Артем Малышев

У нас в гостях был кандидат теологии, преподаватель богословского факультета Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Артем Малышев.

Разговор шел о святоотеческом богословском наследии и о том, как оно связано с академическим богословием. Мы вспоминали таких выдающихся богословов, как святитель Филарет Московский, святитель Филарет Черниговский, святитель Иннокентий, архиепископ Херсонский и Таврический, святитель Феофан Затворник, святитель Игнатий, епископ Кавказский, праведный Иоанн Кронштадтский, святитель Иннокентий, епископ Пензенский и святитель Тихон Задонский.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных путям русского богословия в истории русской культуры.

Первая беседа с диаконом Николаем Антоновым была посвящена формированию русской богословской мысли (эфир 27.04.2026)

Ведущий: Константин Мацан

---

К. Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья. У микрофона Константин Мацан. Мы продолжаем цикл бесед, которые на этой неделе у нас в часе «Светлого вечера» с 8-и до 9-ти выходят. И говорим мы о путях русского богословия в истории русской культуры. Вот такая у нас, на первый взгляд, загадочная тема. Ну на самом деле тема о русском богословии о том, как в истории русской мысли богословствовали, какие были типы богословствования, почему про эти типы уместно говорить именно как про типы и что это говорит нам о нашей вере и Церкви. Это разговор не отвлеченный, не только исторический, а всегда такой личностный, экзистенциальный, потому что, наверно, плох тот богослов, который богословствуя, создавая тексты, или обсуждая какие-то догматические или вероучительные моменты, не имеет в виду в конечном итоге личное спасение человека. Вот ради этого происходит богословствование. И об этом сегодня мы поговорим. И напомню, мы в нашем цикле выделяем разные типы богословия в истории русской культуры. И вот сегодня поговорим про богословие святоотеческое и академическое. И проводником в мир всей этой проблематики станет для нас Артем Малышев, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. Добрый вечер.

А. Малышев

— Здравствуйте.

К. Мацан

— Ну давайте с этого и начнем. Мы подробно об этом вчера говорили, но все-таки давайте напомним, а какие типы богословий можно выделить в истории русского богословия в целом, и в чем между ними разница?

А. Малышев

— Типы богословий можно выделить и правильней выделить при разговоре о русском богословии синодального периода. Вот как вчера мы слышали, в досинодальный период в русском богословии нету разветвлений. То есть это поток идей, концепций, линий, которые в общем-то друг друга посменяют. В русском богословии синодального периода скорее даже в XIX веке мы видим, как минимум 2 таких определенных потока: это академическое богословие и внеакадемическое богословие. Ну по крайней мере такое можно выделить. Можно выделить третью струю, вот не поток, а струя такая, как монашеское богословие. Ну в чем отличие? Ну отличие уже в понятиях. Академическое богословие — это то богословие, которое формулировалось представителями духовных академий, в широком смысле слова, то есть выпускниками, во-первых, духовных академий. Ну даже можно сказать, наверное, шире, духовных учебных заведений, семинарий. То есть те, кто получили духовное богословское образование, конечно. Внеакадемическоек образование — это богословие дворян, так в широком смысле слова, это богословие тех, кто не учились, не учились в школе.

К. Мацан

— А кто это в истории русской мысли? Первыми на ум приходят славянофилы.

А. Малышев

— Славянофилы. Алексей Степанович Хомяков — это такой символ. Киреевский, ну в меньшей степени, наверное. Вот Алексей Степанович Хомяков — это символ, наверное, внеакадемического богословия. Как направление, оно выделялось и в XX веке, и даже в конце XIX века о нем стали говорить в историографии. И называется чаще, наверное, богословие мирян. Вот это богословие мирян. И еще есть такое немецкое понятие, технический термин — Laientheologie, лаическое богословие — богословие тех, кто не относится к клиру. Хомяков, Николай Васильевич Гоголь, отчасти, Достоевский, то есть вот, наверное, самый влиятельный внеакадемический богослов, влиятельный на всех — это Федор Михайлович Достоевский.

К. Мацан

— Ну вот отец Павел Хондзинский, имя которого, наверное, у нас еще ни раз прозвучит в этом разговоре, как такой мыслитель, без преувеличения сказать, мыслитель, наш современник, который вот является одним из тех, кто, собственно, концептуализирует вот эти пути богословия, вводит идеи этих типов и активно приводит в подтверждения разные данные, разные тексты, разные исследования, свои какие-то подходы, чтобы отличать одно богословие от другого. У него же есть целая книга, которая называется «Церковь ни есть Академия», и там помимо, если я правильно помню, тех, кого вы перечислили из именно неакадемических, то есть вот этих мирских богословов: Хомяков, Гоголь, Достоевский, еще Владимир Соловьев.

А. Малышев

— Владимир Сергеевич, конечно, да, Соловьев.

К. Мацан

— Это фигура на столько большая, что она и в богословии, и в философии, и, не знаю, в публицистику, политологическую мысль, куда угодно. Не посмотри, в XIX век, вторую половину, везде мы так или иначе мимо Соловьева не пройдем. А вот само, вы сказали, есть монашеское богословие.

А. Малышев

— Монашеское, да, такое. Ну либо монашеское, может быть даже точнее было сказать: богословие монашествующих, потому что у нее нет своего определенного, наверное, лица. То есть это богословие, которое сохраняло пришествующую традицию такую аскетической письменности. То есть нету концепции. Это богословие такой жизни.

К. Мацан

— А вот резонен вопрос в этом контексте. Для человека, который не погружен вот в эти тонкие различия, а разве есть, если угодно, разница: из какой позиции человек богословствует? Ну Бог один, догматика одна. Не одна ли она и для академических авторов, и для внеакадемических, светских, мирян, кого вы перечислили, и для монашествующих?

А. Малышев

— Я бы скорее сказал, что догмат один для христиан, православных христиан, а догматика обрисовывается разная. Отчасти у нас есть катехизис святителя Филарета Московского с определенной догматикой, и Церковь одна — катехизический опыт Алексея Степановича Хомякова. И это разные догматики.

К. Мацан

— Как вы различаете, разделяете догматы и догматику?

А. Малышев

— Догматика — это описание, догматы — это труд. Ну строго говоря, это труд школьный, если не сказать, учебный. Догматическое богословие — это дисциплина, которая как бы формирует школу, это базовая дисциплина. Ну опять школа в широком смысле слова: это и школа подготовки богословов, служителей слова Божия, пастырей, иерархов. Ну и школа, как та стержневая линия Церкви, наверное. И да, то есть догматики бывают разные. Ну вот у Алексея Степановича Хомякова своя, наверное, догматика, со своими акцентами. При том, что, конечно, он был совершенно православный христианин, герой войны и замечательный там помещик, изобретатель. Ну как бы система взглядов, акценты, методология, язык , то, что делает систему догматику, у него была своя, наверное. У святителя Филарета своя, более традиционная догматика. У Федора Михайловича Достоевского тоже своя догматика. В известном письме он как бы говорит о том Христе, в которого верует, о том христианстве, которое принимает. Тоже как бы. Ну Федор Михайлович Достоевский, он как бы тоже был абсолютно православный человек и мыслитель. Вот тут как бы такое различие проявляется между академическим богословием и внеакадемическим богословием, такая как бы краска выступает в их образах.

К. Мацан

— Ну мы сегодня с вами решили поговорить про академическое богословие, вот про эту часть, про этот аспект русского богословия. И его нужно соотнести еще с одной фразой, одним понятием, которое мы ввели, святоотеческое богословие. Вот вообще для человека, опять же не погруженного в эти тонкие различия, кажется, что в общем-то, что святоотеческое богословие — это все. Ну кто у нас главные богословы? Ну конечно, святые отцы. Как эти области, вот два понятия: академическое богословие и святоотеческое сочетаются?

А. Малышев

— Тут к ответу на ваш вопрос можно по-разному подойти. Ну я бы может быть подошел с той стороны, что вообще разговор о русском святоотеческом богословии синодального периода, вот мы о нем говорим — это вопрос как бы нетривиальный. И он был поставлен, сформулирован, как ответ на концепцию известного великого русского богослова, протоирея Георгия Флоровского. Вот я бы начал бы с Флоровского. Может быть это не самый лучший такой ракурс, но я бы с этого начал. Согласно Флоровскому истинное богословие — это богословие византийское, богословие, сформулированное на классическом таком античном языке с помощью, ну там говоря философски, категорией, философией Аристотеля. Ну так условно назовем. Это богословие древнее, то богословие эллинистическое. Это богословие там Василия Великого Кесарийского, Григория Богослова, Максима Исповедника, Иоанна Дамаскина. И этим богословием должны проверяться все остальные богословия: богословские направления, богословские течения эпохи. В том числе и русское богословие. Об этом он пишет в 11 главе своего известного труда «Пути русского богословия», о котором вы упомянули в самом начале, русское богословие должно пройти строгую школу эллинизации. Оно должно очиститься вот от этой, от одурманивания своего, которое там в высшей степени выразилось в Серебряном веке. То есть строго говоря, опять же так немножко обобщаю, огрубляю, согласно Флоровскому русского святоотеческого богословия XIX века быть не может, потому что это богословие на сваях, как он в другом случае говорит, это богословие, далекое от Византии, от древних отцов, от античности. Это богословие такое, вот с западным налетом, такое схоластическое, такое немножко так угловатое, так сказать.

К. Мацан

— Собственно, ведь, если отец Георгий Флоровский — автор этой фразы, этого понятия «западное пленение».

А. Малышев

— Ну он скорее популяризатор.

К. Мацан

— А кто ее изрек впервые?

А. Малышев

— Ой, это в славянофильских кругах она была произнесена. Ну я не знаю, может Самариным. Вот где-то, где-то вон там, вот это время, вторая половина XIX века.

К. Мацан

— Да, западное пленение вообще русской мысли, русского богословия, что вот то самое такое богословствование и философствование в тисках схоластики, такой рассудочности в духе Фомы Аквинского.

А. Малышев

— Да, неживое, мертвое.

К. Мацан

— Да, такое неживое, вот с какими-то схоластическими доказательствами бытия Бога, и так далее. А где жизнь, где, собственно, биение веры, где вот этот, как потом будут в XX веке говорить, вот эта опьянненость Христом?

А. Малышев

— Да, святитель Илларион (Троицкий)), вот может быть он: «Нужна нам война, освободительная война немецким засилием.». То есть оно западное и еще как бы такое как бы немецкое ,такое, университетское. Вот, собственно говоря, начали издалека, чтобы прийти к этому понятию: русское святоотеческое богословие. И, наверное, вот, во-первых, мы говорим о русском святоотеческом богословии синодального периода благодаря может быть, полностью благодаря трудам, проекту отца Павла Хадзинского. То есть вот это представление о том, что русское богословие, оно может быть святоотеческим в принципе, то есть может быть святоотеческое богословие не византийское, не греческое, не эллинизированное, этот ответ дал отец Павел Хадзинский своими трудами, в своих книгах. В том числе в своей последней монографии «Очерки святоотеческого богословия синодальной эпохи». То есть это был ответ такой: что есть отцы, есть святость жизни, истина вне границ вот этих византийских античных категорий.

К. Мацан

— Артем Малышев, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Вот сразу вопрос: когда отец Павел говорит о том, что возможно святоотеческое богословие на русской почве, не эллинизированная, не связанная именно с византийскими образцами, говорим ли мы только о языке, вот на каком он пишется? И кажется, не такая большая разница, на каком языке ты пишешь: на греческом или на русском. И можно в общем-то и быть носителем русского языка и писать по-русски, но вот духом принадлежать к тем самым греческим отцам, о которых отец Георгий Флоровский говорил. Нет?

А. Малышев

— Ну тут язык на самом деле имеет большее значение, чем просто средство выражения истин, перенесение древних понятий на новые понятия. И я думаю, отец Павел говорит о русском святоотеческом богословии синодального периода, в том смысле, что православное богословие истинное и святоотеческое, тут как бы между истинным и святоотеческим можно поставить знак равенства, оно продолжается у нас в нашей среде: там в нашем Отечестве, в наших краях нашими в общем там не предками, нашими мыслителями. Не то, чтобы они как бы какой-то такой оригинальное русское богословие дают миру. Нет, скорее они продолжают вот ту древнюю линию и святости, и православия, которой придерживались, которую развивали и каппадокийцами: Кирилл Александрийский, Иоанн Златоуст, Иоанн Дамаскин. То есть оно как бы, богословие, предание Церкви живет, течет, как река горная. Она имеет там и спады, и пороги там, и повороты. И вот в какой-то момент она завернула к нам и потекла у нас в XIX веке.

К. Мацан

— А отец Георгий Флоровский вот это не признавал?

А. Малышев

— Он не признавал. Вот для него истинное богословия — это богословие греческое: эллинизм, историзм, соборность.

К. Мацан

-А он как-то это обосновывал? Ну просто, или просто, вот не на греческом вы пишите опять же не на греческих землях вы живете. Вы живете в другое время и позже, в другой стране. И вот в среднерусских равнинах поэтому там никакого богословия по определению не может быть не может. Такое получается едва ли не географический принцип.

А. Малышев

— Тут надо сказать, что, конечно, отец Георгий Флоровский был сложнее, чем часто мы представляем. И на самом деле последние исследования, в том числе самого отца Павла, посвященные Экклезиоло́гии, христологии отца Георгия Флоровского, они новые грани вскрывают в его мировидении, в его концепции. Тут, конечно, у нас Флоровский такой обрезанный немножко, как такой вот, то, от чего мы отталкиваемся.

К. Мацан

— Мы его схему берем.

А. Малышев

— Схему, да, берем. Ну, во-первых. Во-вторых, все-таки он довольно определенно говорит, вот у него есть такой другой лозунг: «Вперед к отцам!». То есть «вперед к отцам» — это вперед к отцам древним, вот тем самым, которых я перечислил. Отец Павел отвечает: вперед к святителю Филарету. То есть у нас есть отцы тоже, тоже отцы, но ближе к нам наши отцы, которые вот понимали нас опытом, как вот на послушании Сын Божий, так вот эти отцы, они опытно познали слабости нашей русской природы. И, конечно, он был не просто отец Георгий Флоровский, и вот на самом деле, как показывают последние исследования, для него вот эти рамки эллинизма, они расширяются вплоть до немецкой классической, как говорят, философии, на самом деле, то есть XIX века. Можно так тоже провести, вот границу расширить.

К. Мацан

— Тут можно сказать, что у нас, просто нашим слушателям напомнить, что у нас на Радио ВЕРА выходила отдельно программа, не так давно, порядка двух месяцев назад, про, собственно, отца Георгия Флоровского, и у нас был цикл по русскому богословию XX века, эмигрантскому в основном. И в том числе мы говорили вот с Аркадием Марковичем Малером про отдельно отца Георгия Флоровского. Можно эту программу найти и переслушать, чтобы познакомится глубже с проблематикой и самого этого мыслителя, о котором мы сейчас говорим. А мы больше сегодня так о нем прицельно не будем, но он больше скорее, как такая реперная точка. Но, и одновременно выходила программа, тоже какое-то время назад с вашим коллегой из ПСТГУ, с профессором ПСТГУ Петром Борисовичем Михайловым, собственно, про эллинизм как явление, про христианский эллинизм как школу и как такой важный аспект, важный момент в истории богословия. Тоже подробно об этом можно послушать программу с Петром Борисовичем Михайловым. Ну а мы возвращаемся, собственно, к нашей теме про святоотеческое академическое богословие. Все ли представители святоотеческого богословия синодальной эпохи были связаны с академией?

А. Малышев

— Нет, не все. Как минимум, святитель Игнатий Кавказский (Брянчанинов) он не был связан, как известно с академиями. Он заканчивал инженерное училище в Петербурге. При этом он богословствовал, при этом был подвижником, оставил нам очень ценные труды. Но, наверное, ну большинство, конечно же, из святых отцов синодальной эпохи — это выпускники и деятели, сотрудники академии. Тут тоже слышится некоторый ответ Флоровскому. Вот для Флоровского академическое богословие, оно не просто не святоотеческое, это богословие чуждое православию. То есть это богословие на сваях, это богословие привнесенное, нам не прижитое, нам и как бы такое мертворожденное, если можно так выразиться.

К. Мацан

— В силу чего, в силу схоластичности?

А. Малышев

— Ну в силу того, что сам принцип такого академическо-университетского универсуума знаний, он не соответствует византийскому духу.

К. Мацан

— Ну там преподавали на латыни в основном.

А. Малышев

— Ну да, в том числе, вот тут, кстати, вопрос про язык. То есть язык — тоже это не просто как бы такая, ну как бы инструмент коммуникации. Язык — это то, что отражает.

К. Мацан

— Стиль мышления.

А. Малышев

— Да, и дух. Поэтому представители, отец Павел Хандзинский показывает, что оно, во многом святость богословов и православности их учения связано с теми началами, которые они приняли в школе, их пережили, их оживили, их оплатили на практике.

К. Мацан

— Например?

А. Малышев

— Вот, например, святитель Филарет Московский, возьмем его, как камертон эпохи, как такой, наверное, тот, кем делится русское богословие дофиларетовскую и постфиларетовскую эпохи. У него, как мы тоже говорили, интересное и ценное учение о слове, о слове Божиим и слове человеческом, между которыми есть существенная связь. Слово Божие — и постное, отражается в творческих словах, Божие — в глаголах Божиих, которыми держится тварь, которые в свою очередь отражаются в слове человеческом тоже, творческом. Вот это представление о слове божиим, оно тесно связано со Священным Писанием, тоже словом Божиим. Святитель Филарет был служителем слова Божьего: перевод Священного Писания на русский язык, освещение русским языком, точнее освещение вот библейским нарративом русского языка, русской культуры, русской жизни. Вот такие идеи, мы о них говорили.

К. Мацан

— Я даже напомню, где мы о них говорили. Тоже некоторое время назад на Радио ВЕРА вышел цикл тоже по русскому богословию, но именно синодальной эпохи и там начала XX века. Мы говорили тогда о святителе Иннокентии Солунском, о святителе Филарете, митрополите Московском и о других из этой плеяды этого периода. И, собственно, с нашим сегодняшним гостем Артемом Малышевым мы говорили как раз в том числе про Филарета Московского. Эту программу можно тоже найти, переслушать на сайте https://radiovera.ru.

А. Малышев

— Да. То есть вот такое святоотеческое, безусловно, учение о слове Божиим. Казалось бы, вот с чем оно может быть связано? Оно связано именно с принципами школы, заложено в школу представлением об укоренённости, точнее долженствование быть укорененнным богословию в Священном Писании.

К. Мацан

— В школах, в смысле, собственно, в духовных академиях — школы.

А. Малышев

— Да, даже шире. Духовные школы, как такое систематическое православное богословие. Ну шире потому, что в начале XVIII века еще не было академий, были семинарии и УМЫ — такие при епархиальных домах училища. Академий не было. Но, уже вот эта школьное богословие, оно распространялось. Систематическое богословие: все должно проверяться Священным Писанием. Священное Писание есть принцип богословия, это, об этом говорится в пролегоменах. Самый такой, может быть по мнению там славянофилоф такой в схоластической системе архиепископ Феофан (Прокопович). Вот он первый такой крупный систематик русский, автор большой системы. Правда, он не все написал, но проекты его, там больше 10 книг его система, с вот очень такими тонкими вопросами, поднимаемыми там. Ну принцип такой: все должно быть основано на Священном Писании, проверяться Священным Писанием, Священное Писание есть основание. Вот эта идея фундирования богословия Священным Писанием, оно притворяется у святителя Филарета вот в такой жизни, в его словах. Вот в словах уже совершенно таких живых, с которыми обратился с амвона. То есть у него есть определенный язык библейско-русский, как вот отец Павел определяет, то есть, когда его русские слова, выражения переплетаются с библейскими микроцитатами, с библейскими аллюзиями и получается такой вот русско-библейский нарратив. Ну это вот как святитель Филарет, человек школы и человек, который не просто там вышел из школы, а который ректор там и надзиратель духовных училищ был, и без которого духовные школы в его эпоху просто как бы не существовали, проверял который духовные школы, вот как он, собственно говоря, сделал вот это, казалось бы такое мертворожденное богословие, принцип в Священное Писание. То есть ну скажут: Ну это же протестантизм, как бы Sola scriptura, ну вот Петр I принес вместе вот с Синодом из Германии, Голландии. Но, как-то эта идея, она стала потом таким подлинно русским систематическим богословием, которое соотносится вполне с паламизмом. Слово можно соотнести с энергиями Божиими, что как бы более живое и практичное богословие. Вот с богословием праведного Иоанна Кронштадтского тоже в том числе, который был человеком школы, выпускником школы, и вот свое опытное богословие он во многом разбивал на тех началах, которые освоил в школе. Это психология опытная, это саморефлексия, это выведение из себя каких-то важных практических ориентиров, самоанализ. Это он получил в школе, и это он потом вот в своем евхаристическом богословии представил.

К. Мацан

— Вот вы сказали, что во главе стоит принцип: что богословие проверяется Священным Писанием. Может показаться, что это принцип достаточно, ну самое очевидное: а чем еще христианин может проверять и поверять себя, как ни словом Божиим. Ну раз это требовалось подтвердить, значит какая-то была альтернатива. Вот в чем она была?

А. Малышев

— Конечно. Нет, ну если мы вспомним там «Стоглав», как он начинается: во время там царствования Ивана Васильевича при митрополитах таких-то, таких-то, согласно Божественному уставу и святым отцам, чудотворцам, дальше приводятся имена двух авторитетов, ну уже ушедших, но тем не менее: это Иосиф Володский и Фотий Киевский, решаем следующее. То есть о Священном Писании ничего, вот есть Божественный устав — вот как бы то, чем поверяются, проверяются практики.

К. Мацан

— Это документ какой-то, или это традиция просто, устав?

А. Малышев

— Устав — это нечто большее. Есть, понятно, документ, и тоже Иосиф Володский автор духовной грамоты, там устава, и Нил Сорский, автор устава есть, там в Кирилло-Белозерском монастыре устав этого времени, там XVI века. Но, это нечто большее. Устав — э это некоторый идеал, такой платоническая идея, которую мы имеем и которую мы взяли, как образец, и которую мы проверяем вот богословием. То есть как бы огрубляя можно сказать, что вот для XVI века и кризисного XVII века неким поверочным принципом это был устав. А говоря шире: это было предание, то есть предание, в которое входит этот устав, предания отцов: как положено отцами, так тому и быть. Вот как бы идеология вот этого времени. Ну старообрядческая идеология, понятно, о чем мы говорим. И в начале XVIII века появляется, восходит другой принцип как раз проверки предания Священным Писанием. То есть как бы, если предание не имеет основания Священного Писания, то тогда оно ложное. То есть, как бы альтернатива была. Как раз-таки это XVI век. И в XVII веке во многом проблемы такие непринятия реформ, связанных с этой вот концепцией предания, устава, такой платонической немножко... Вот на фоне там ареопагитики...

К. Мацан

— Ну потому, что предание, как некий, так верили всегда отцы, оно, его очень трудно ну как-то подтвердить. Это сложилось в большей степени, ты его воспринимаешь по инерции, или чуть-чуть более иррационально, чем вот тексты Писания, которое можно взять, прочитать.

А. Малышев

— Конечно, да.

К. Мацан

— Указать на слово, на букву.

А. Малышев

— Священное Писание, оно открывает просторы для критического метода. То есть мы проверяем. То есть ля XVI — XVII века критический метод — это метод ну как бы неприменимый практически. То есть открытие чего-то нового, проверка изменения, обновление, правка текста — это что-то такое вот очень странное, такое вот почти недопустимое в логике русского богословия XVI века.

К. Мацан

— Мы вернемся к этому разговору после небольшой паузы. С нами сегодня в программе «Светлый вечер» Артем Малышев, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. Дорогие друзья, не переключайтесь.

К. Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона Константин Мацан. У нас сегодня в гостях Артем Малышев, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета. Я напомню, на этой неделе наши программы в часе «Светлого вечера», в часе с 8-ти до 9-ти посвящены путям русского богословия в истории русской культуры мы выделяем разные темы, сюжеты, разные аспекты того, каким было русское богословие, какие темы для него характерны и как они решались. Вот сегодня говорим про святоотеческое академическое богословие, ну наверно, в каком-то смысле про такую основную центральную, самую крупную часть в русском богословском наследии. Ну вот вы упомянули имя, которое во многом олицетворяет русское богословие — святитель Филарет (Дроздов), митрополит Московский. Какие еще имена важнейшие вот в эту группу, в этот тип богословия, святоотеческое академическое попадает?

А. Малышев

— Ну академическое богословие — это богословие XIX — начала XX века, когда появляется система духовных академий. Эта система связана с реализацией устава 1814 года, одним из творцов которого был святитель Филарет. То есть это, понимаете, система духовной академии. 4 духовных академии, духовные семинарии под ними.

К. Мацан

— 4 — это Московская, Петербургская, Киевская и Казанская академии, правильно?

А. Малышев

— Да, да, под ними семинарии, округа образуются вокруг академий, и духовные училища, которые подчиняются округам семинарий. Вот, собственно, с этого момента, наверное, начинается такое именно академическое русское богословие в строгом смысле слова. Ну и заканчивается оно с революцией, с закрытием академий, то есть примерно 100 лет. Кто это? Святитель Филарет Московский; святитель Иннокентий Пензинский, ректор Санкт-Петербургской семинарии, коллега святителя Филарета, очень близкий ему по духу; это святитель Иннокентий Херсонский, о котором мы говорили, тоже выдающийся богослов, творец двух идей; это праведный Иоанн Кронштадтский, если там брать по назначению; это святитель Филарет Черниговский, ученик святителя Филарета Московского; это Макарий (Глухарев), преподобный, тоже отчасти, такой больше практик, чем теоретик. Ну, наверное, по XIX веку, наверное, все. Но, можно вот это академическое богословие понимать шире. Это богословие школы, так, как я сказал. Все-таки школа начинается в XVIII веке с Феофана (Прокоповича), с реализации его проекта научного богословия, богословия, основанного на принципах. Ну и тогда можно еще можно включить в эту плеяду святителя Тихона Задонского, тоже во многом такого богослова практики, богослова жизни, при этом преподававшего в семинарии; святителя Георгия Конисского, проповедника, теоретика тоже; и так с оговорками святителя Дмитрия Ростовского. Хотя он богослов еще досинодального периода, скончался до как бы введения системы коллегиального управления Церковью. Ну тоже как будто бы предвосхищающего собой плеяду святых русских отцов, как бы сдающего некоторую планку такой святости, планку жизни, планку учения. Ну вот, наверное, вот все, кого я перечислил.

К. Мацан

— А все, кого вы перечислили, они канонизированные святые.

А. Малышев

— Да, да, они канонизированы. Это как раз-таки был критерий их отнесения к русскому святоотеческому богословию, мы вот о нем говорим. Канонизированы, наверное, большинство из них не очень давно. Вот, например Иннокентий Херсонский и Филарет Черниговский канонизированы буквально вот там лет 10 назад, вот тоже благодаря отцу Павлу Хадзинскому. Вот там, понятно, святитель Дмитрий Ростовский канонизирован еще в XVII веке. Поэтому м как бы отдаем ему такое особое место. Там Филарет Московский канонизирован в конце XX века. Да, это святые прославленные, которым молятся, чудотворцы.

К. Мацан

— А вот мы много раз, вернее вы много раз уже сказали, рядом со словом «богословие» слово «святость». То есть важна, получается, сама жизнь для ббогословствования.

А. Малышев

— Конечно. Это принципиальный момент. То, что мы говорим не о теории, не о правильной теории, не православной русском богословии, а именно святоотеческом, которое связано с подвижнической жизнью вот тех, о ком мы говорим. То есть это богословие такого синтеза, синергии Духа Святого, преподаваемого в таинствах людям и их личной вот такой святости, их личного подвига. Вот я еще не упомянул Феофана Затворника, может быть не случайно. Вот пример: как бы затворник, подвижник, безусловный авторитет еще при жизни своей, вот почитаемый святой, вот по смерти точно почитаемым святым, и при этом выдающийся антрополог, автор очень ценной для русского богословия концепции человека.

К. Мацан

— А вот мне всегда было интересно, все-таки мы можем как-то проследить или увидеть на каком-то примере, на каких-то темах эту связь святости жизни и богословствование. Если спросить так совсем грубо, а что человек, который не подвижник, вот не живет святой жизнью, не в смысле, что он там грешник, ну вот он как-то там, не знаю, просто священник, или просто там преподаватель Академии, никакой-то человек особого подвига духовного, что ему что-то не открывается? Он будет хуже богословствовать, хуже тексты писать? Не хуже, а как-то в какую-то меру не вместит, я не знаю, перо не такое талантливое у него, вот если совсем грубо спрашивать?

А. Малышев

— Это, собственно говоря, наличие таланта и дара Божественного, вот такой тварной гениальности и благодати. Вот как бы в этом отличие. Ну конечно, там мы знаем замечательные работы научные, богословские работы, концепции, там модели богословские XIX века, XX, XXI даже века людей, которые в общем-то там грешники, ну как бы вот живут без каких-то признаков святости, во-первых. Во-вторых, все-таки тут о святости тоже трудно как бы размышлять. То есть мы же не можем до конца ее проверить. То есть почему там священник или преподаватель Академии, он как бы нами определяется как святой, соответственно, его богословие, оно особенное. Вот тоже по канонизации, но канонизация тоже такой критерий не абсолютный. То есть возможно, что есть святые неканонизированные. То есть тут довольно многогранный вопрос, к которому можно по-разному подойти. Но, при этом ответ все-таки, если так смотреть в корень, он один: богословие православное, оно неотделимо от личного подвига. Вот это то, что можно сказать утвердительно. То есть, если нет в жизни подвига и нет в жизни самоотдачи Богу, то тогда богословие, даже если внешне оно кажется таким абсолютно таким вот правильным, новаторским, заполняющим лакуны в контексте, то внутри, наверное, все-таки оно будет, наверно, не таким совершенным, чем богословие тех, кто свою жизнь предает Богу.

К. Мацан

— А вот очень интересно вы сказали про новаторство в богословии и про заполнение лакун. Надо полагать, речь не идет о какой-то модернистской революции в богословии, особенно, если мы говорим про русское богословие синодальной эпохи, то есть XVIII — XIX веков. Ну очень интересно, действительно, было ли какое-то у тех авторов, которых мы обсуждаем, вот такое новаторство, какие-то темы, которые им Духом Святым были открыты, которые они осмыслили так, как может быть до них, не осмысляли. Вот расскажите об этом.

А. Малышев

— Да, новаторства в какой-то степени было у всех. Собственно говоря, поэтому мы их выделяем, тех 12 святых отцов синодального периода. У них есть что-то, чем они как бы вкладывают в традицию святоотеческого богословия. Даже если мы посмотрим на традицию святоотеческого придания, то каждый из отцов вот какой-то кирпиче кладет свой. Также и в русском богословии. То есть каждый какой-то кирпичик свой кладет. Там есть, конечно, большой вклад святителя Филарета Московского, вот такой вот основной, наверное, вклад. Как бы говоря также более абстрактно, вот мы знаем богословов синодального периода, может быть даже более оригинальных, чем о ком мы говорим, святых отцах, с такими именно новаторскими концепциями, идеями и точными системами, которые при этом не принадлежат вот этому святоотеческому русскому богословию, и как из академической, так внеакадемической среды. То есть новаторство, оно в принципе не является таким определяющим критерием для отнесения богословия к такому святоотеческому, к такому ценному православному. Ну по поводу конкретных новаторств, вот мы говорили про святителя Иннокентия Херсонского, у него довольно своеобразная, такая новая для православной традиции христология. Вот он говорит, рассуждает о сознании Христа, о самосознании Христа, о лице Христа, об отношении в Нем природ. У него концепция такого постепенного проявления божества в человечестве Христа. Он отвечал Канту. Вот как бы такое новаторство в плане языка, в плане заполнения лакун. У святителя Филарета Московского новаторство вот этой идеи освящения бытия, словом, как энергией. Тио есть слово творческое, божественное отражается в слове человеческом.

К. Мацан

— Артем Малышев, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Итак, мы заговорили о новаторстве. Какие еще нужно отметить имена и темы?

А. Малышев

— Святитель Феофан Затворник. Вот мы о нем мало говорили, хотя он, наверное, после святителя Филарета фигура, следующая по масштабу. Антропология, конечно — учение о человеке, о соотношении души и тела, о страстях.

К. Мацан

— Его называют первым христианским психологом.

А. Малышев

— Психолог, да. Душа, самосознание, совесть, дух — вот те темы, которые он разрабатывает на таком, наверное, самом высоком уровне в принципе, наверное, в христианской православной традиции, вот в восточной, русской. Преподобный Макарий (Глухарев) — проект Церкви миссионерствующей. Святитель Игнатий Кавказский — аскетика, выдающаяся такая. Может не для всех, но при этом замечательная. Иоанн Кронштадтский — во-первых, евхаристия, как центр жизни, учение о простоте у Бога, учение о слове. Вот формула известная «Имя Божия есть Бог», тоже как такое выражение его богословия.

К. Мацан

— «Ну Бог ни есть Его имя».

А. Малышев

— да, да, ну я не стал комментировать, просто как бы для колорита. Дмитрий Ростовский — представление о страстотерпевчестве, о страдании, как пути соединения со Христом, уподобление Христу в страстотерпевчестве, о народе, о крестьянстве, о мариологии у Дмитрия Ростовского тоже яркое: Богородица покрова, защитница рода христианского.

К. Мацан

— Вот про темы, вами перечисленные не могу не спросить отдельно. Как раз-таки святой праведный Иоанн Кронштадтский и то, что вы упомянули про центральность евхаристии. Опять же сегодня, я думаю, кому-то из наших слушателей, кто с церковной жизнью знаком, это может показаться вещью, в хорошем смысле слова, самоочевидной. Ну что еще главное в жизни церковной общины, как не евхаристия, как не таинство причастия, как не еженедельное участие верных в литургии. Получается, тоже было время и не так давно, вот 100 лет назад в нашей Церкви, когда нужно было утверждать, как бы обосновывать то, что сегодня кажется самым очевидным.

А. Малышев

— Да, конечно, если мы вот опять вернемся к святителю Филарету, он вот совершенно определенно пишет «Пространный христианский Катехизис», всем известном, что: «Христианину нужно обязательно, -и христианке, тут я как бы прокомментирую, — нужно причащаться раз в год. Хорошо и много, если 4 раза в год, или каждый месяц» — вот прям цитата оттуда. Во-первых. Во-вторых, он говорит, что само присутствие на божественной литургии, оно важно, оно имеет благотворное влияние на состояние человека, и нужно молиться на литургии, как бы вот просто присутствовать на ней. Вот такое богословие. При этом как бы сказать, что святитель, он чего-то не понимал, вот как бы хуже нас понимал, что евхаристия — это наше все, тоже не скажешь. То есть какой ответ? То есть праведный Иоанн Кронштадтский, он уже жил во времена тех проблем, которые очень близки к нашем проблемам. То есть конец XIX — начало XX века — это то время, которое больше похоже на наше время, чем эпоха святителя Филарета. Святитель Филарет родился в 1783 году, там Александровская эпоха, Николаевская эпоха, это другой мир, другое общество и другой взгляд на служение человека, и другой взгляд на Церковь даже.

К. Мацан

— А как это связано с частотой причащения?

А. Малышев

— Иоанн Кронштадтский уже жил во времена, когда мир стал, дошел до какого-то придела расцерковленности. Расцерковленности, в смысле воинственности против христиан и против Церкви. Мир как бы приобрел силу противостояния христианству и стал уже как бы нападать на христианство, но только без конкретных примеров. Соответственно, нужно оружие сопротивления все увеличивающемуся и увеличивающемуся злу. Это оружие для христиан — святая евхаристия. То есть это как бы то питание, без которого мы ослабеваем в жизни, вот в нашем вот этом мире. Во времена святителя Филарета мир еще не был таким. Особенно там в Александровскую эпоху общество, оно было просто, оно вот в другом состоянии своего развития российского общества. Тут можно вспомнить Леонтьева, наверное, «Цветущая сложность», которая предшествует умиранию такому, выгоранию, она вот как раз характеризует эпоху отца Иоанна Кронштадтского. Собственно говоря, это и наша тоже проблема: вот это противостояние, противоречие христианства, христиан и мира, вот которая может не ощущаться, но при жизни по заповедям, жизни по Евангелию она начинает ощущаться. И тут помощь в евхаристии.

К. Мацан

— Вот интересно, речь именно о помощи, и это очень высокая миссия и цель, действительно стяжать такую помощь в евхаристии. Я почему-то подумал, может быть это тоже самое, но другими словами, что прежде всего что такое евхаристия? Это принципиальное действие самого Бога в мире. Мы каемся, мы исповедуемся, мы молимся, мы стараемся очищать сердце, блюсти себя от греха, но таинство совершает сам Бог. И это некое Его действие в мире и через сердце человека, в том числе через Его действии в нас. И видимо во, когда какая-то мера борьбы мира с Церковью, как вы сказали, к XX веку повышается, становится такой более острой эта фаза, я почему-то подумал, что просто в каком-то смысле человеческих сил самих по себе не хватает. Ну нужно дать больше действовать самому Богу, больше Ему места оставить в себе и вокруг себя. Вот поэтому больше евхаристии. Если там когда-то сто лет назад еще может быть, ну сейчас очень грубо скажу, достаточно было раз в месяц впустить Бога вот в свою жизнь, в общину в таинстве, вот эту благодать какую-то, Его таинственное присутствие, а сейчас уже этого мало.

А. Малышев

— Да нет, совершенно правильно. Да, мы с Ним, потому что благодать, она не потухала в христианском обществе, вот в консервативном обществе, где император — это там незыблемая величина, непререкаемая, там глава Церкви, где империя существует в таком вот традиционном ключе, по законам, в общем в основе закона христианство. Да, это вот впущенная раз в месяц благодать, она как будто особо не растеривается в жизни христианина. Начало XXвека — тут как бы бурление, острая фаза, противостояние, тут вот-вот как бы монархия и вся внешняя Церковь, она вот-вот уже рухнет, в буквальном смысле слова.

К. Мацан

— Меня, кстати, в этом смысле очень поразило в свое время рассуждение отца Павла Хандзинского в одной из его книг, такое в защиту некоего бытового такого исповедничества, бытового христианства. Вот мы иногда так говорим: Ой, ну вот это такое бытовое христианство, вот человек просто привык, там не знаю, встать, перекреститься, в церковь прийти, перед едой помолиться. А где же здесь вот это экзистенциальное горение веры, это, мол, привычка. И отец Павел показывает, что: ну вот во многом, во-первых, вот эта укорененность христианства в быту, ей нужно ставить знак не минус, а плюс, потому что она, собственно, была тем, что не давало расплескиваться и утериваться вот этому огню евхаристии, даже если человек причащался раз в месяц или 4 раза в год. Потому, что вся жизнь, весь быт был выстроен вокруг этого, вокруг некоей веры и церковности, и это тоже помогало, собственно, и держаться. И обществу держаться. Через 100 лет, уже в годы революционных событий это бытовое христианство превратилось в бытовое исповедничество. Потому, что человек шел по улице, мог перекреститься и за это принять смерть мученическую. Но, ничто не заставляло его перестать креститься, потому что на столько была свята и освящена привычка, что это была не просто привычка, а это был уже выбор, это было свидетельство, это было мировоззрение, выражение мировоззрения, за которое люди стояли и готовы были за него отказываться.

А. Малышев

— Да, да, совершенно, верно. То есть это другой уровень. Вот мы говорим про богословов, а это уровень святости, святоотеческого богословия, скажем так, не на пиках академии, а вот внизу. То есть оно тоже было, безусловно, конечно.

К. Мацан

— А какие еще темы, связанные со святоотеческим богословием академическим вам, кажется, нужно было бы затронуть, осветить, а я может быть не догадался спросить?

А. Малышев

— Наверное, мы мало говорили о святителе Тихоне Задонском, хотя он и заслуживает, безусловно, большого внимания. Чем замечательно его богословие, его подход к принесению духовной жизни, наверное, такой, переакцентирую, духовной жизни из внешнего христианства во внутреннее христианство. Вот, наверное, это то, что он так определенно сделал. У святых отцов вот это внимание к личному христианству, к личной связи с Богом через Христа, и, соответственно, уподобление Христу, Его жизни, соучастию в Его страданиях. Это принесение некоторых свойств храмового богослужения на личную духовную жизнь. Он вот так мог говорить: «Где храм? Внутри нас алтарь, жертвенник, слово Божие есть, меч, которым мы закалаем самих себя. Каждый из нас внутри себя священник.». Вот это тоже важно было, тоже был такой некоторый ответ на вопросы, или так реакция на вызовы современности. Это саморасцерковление. То есть Церковь, она же не только вот потеряла свое такое влияние и определенный характер в революционные годы, в начале XX века, но уже во второй половине XVIII века начинается секуляризация, и такое как бы разделение единого христианско-русско-духовного общества на такое светское, условно говоря, и такое православно-церковное, грубо говоря. И Церковь, она вот требовала, точнее не Церковь, христиане нуждались в таком как бы самоуглублении для защиты своей христианской идентичности, наверное. И Тихон Задонский в этом смысле, его главная работа «Об истинном христианстве» посвящена вот личной духовной жизни. Если перейти к другому полюсу, такому общественно—христианской жизни, то тут Иннокентий Пензинский, наверное, вот тот, кого можно вспомнить его концепции русской истории, как длящейся такой священной истории вот в нашем Отечестве, в наши годы на наших землях совершаются судьбы божии, в том числе через благословенного монарха. Без русской истории, истории русской Церкви, вообще истории русского Отечества эта история правления Господа Иисуса Христа в нашем царстве, в наших краях, в нагих землях. Вот два таких полюса. В одном подчеркивается личная связь с Богом. А в другом общественная связь с Богом. Вот Тихон Задонский и Иннокентий Пензинский. Вот, наверное, основные такие концепции. То есть вот тут особенность русского святоотеческого богословия синодальной эпохи — это не в его такой оригинальности, может быть в какой-то концептуальности, а это то, что она может тихим голосом, осторожно отвечала на какие-то глубинные вопросы, глубинные вожделения. Вот я думаю, тут так сказать.

К. Мацан

— Ну что ж, спасибо большое за этот разговор, за это погружение в святоотеческое академическое богословие. В основном мы сегодня говорили про синодальную эпоху: про XVIII и XIX, ну и начало XX века. Напомню, на этой неделе мы все «Светлые вечера» в этом часе с 8-ти до 9-ти посвящаем теме: О путях русского богословия в истории русской культуры. Нас ждет разговор отдельно про русское богословие священства, про богословие, которое было порождено средой новомучеников и про богословие в эмиграции. Вот такие разные области одного большого, единого потока русского богословия нас будет интересовать. А за наш сегодняшний разговор я вас благодарю. Артем Малышев, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета сегодня был с нами в программе «Светлый вечер». Спасибо большое за этот разговор. Дорогие друзья, до новых встреч на волнах Радио ВЕРА.

А. Малышев

— Спасибо. До свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Город Туров». Сергей Алексеев
• «Как говорить с неверующими?». Священник Александр Сергеев, Даниил Костромин, Виктория Галкина
• «2-е воскресенье по Пятидесятнице. Все святые». Священник Николай Конюхов

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов