«Священномученик Герман (Ряшенцев)». Священник Анатолий Правдолюбов

У нас в гостях был клирик храма святителя Иова на Можайском шоссе в Москве священник Анатолий Правдолюбов.

Разговор шел о судьбе священномученика Германа (Ряшенцева), епископа Вязниковского, о его жизни, служении и о мученической кончине в 1937 году.

Родившийся в Тамбове в купеческой семье, он с детства был окружён верой, красотой и трудом. Став преподавателем и инспектором духовных школ, Владыка Герман считал, что красота — путь к Богу, а внимание к гармонии внешней помогает душе раскрыть красоту внутреннюю.

Прошедший фронт Первой мировой, он не оставил служения и в годы гонений. Ссылки, тюрьмы, болезни не смогли погасить его духовного света. В письмах, написанных в годы испытаний, Владыка Герман призывал помнить: «Если стало меньше храмов — сам будь храмом Божиим».

В память о святителе, сохранившем веру и достоинство среди страданий, — разговор о стойкости, красоте духа и подлинной христианской верности.

---

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА.

Здравствуйте, дорогие друзья!

В студии — Марина Борисова и наш сегодняшний гость, клирик храма Святителя Иова, патриарха Московского и всея Руси — священник Анатолий Правдолюбов.

И мы продолжаем знакомиться сами, и знакомить вас, с нашими духовными друзьями, с нашими заступниками, молитвенниками — новомучениками и исповедниками Церкви Русской.

И сегодня мы предлагаем поговорить о священномученике Германе Ряшенцеве, епископе Вязниковском.

Я не знаю из своих друзей, практически, никого, кто знал бы об этом удивительном святителе, но... когда начинаешь знакомиться с его жизнью... вы знаете... мне кажется, что она достойна... такого... толстого тома описания. Потому, что это... во-первых, это очень интересно, а, во-вторых, он... как-то... своей жизнью откликнулся на все болевые точки, которые были в его время — до Революции 1917 года, после неё, — и которые фантомными и не фантомными болями отзываются, по-моему, до сих пор в нашей собственной судьбе.

Поэтому, мне кажется, что нашим радиослушателям будет не только интересно, но и очень полезно узнать об этом человеке.

О. Анатолий

— Да. И, действительно, это удивительный совершенно пастырь, святитель, о котором почему-то, действительно, мало, кто знает. Но... так сложилось, и мне посчастливилось познакомиться не просто с личностью этого владыки, но и... я с детства знаком с человеком, который был лично знаком с Натальей Александровной и Верой Тимофеевной Верховцевыми — это духовные дочери... это мама и дочь... духовные дочери самого владыки. И большинство писем, которые, слава Богу, сохранились, и, трудами Натальи Александровны, были переписаны огромное количество раз, распространялись и в самиздате, и... так скажем... передавали друг другу рукописные варианты... и протоиерей Михаил Осколков, настоятель храма Афанасия и Кирилла на Сивцевом вражке, он был знаком с Натальей Александровной Верховцевой, и, до её кончины в 1991 году, они общались, поддерживали отношения. Именно поэтому владыка Герман Ряшенцев известен мне, и я про него слышал от моего... вот... с детства знакомого мне протоиерея Михаила, за что ему очень благодарен.

Потому, что это, действительно, совершенно удивительная фигура. Этот человек посвятил свою жизнь не просто... как, вот... выбрал монашеский путь служения Богу... а этот человек, наделённый невероятными талантами, имеющий удивительное глубокое вИдение красоты мира, эстетическое чувство... он был образован, он был начитан... он пытался рисовать... то есть, у него были какие-то совершенно удивительные таланты...

М. Борисова

— На фисгармонии играл...

О. Анатолий

— ... играл на фисгармонии... то есть, он был образованным, развитым человеком.

Родился он в Тамбове, в семье купца. Казалось бы... да? То есть... мы скольких священномучеников обсуждали... как правило, в основном, они выходцы из сословия. То есть, они, как правило, дети священнослужителей. А здесь — удивительный случай для того времени. Потому, что купеческое сословие — это другое сословие, не священническое, и это — другая жизнь. Это — другие взгляды и другое восприятие мира.

Многодетная купеческая семья. Он был шестым ребёнком.

М. Борисова

— А всего было их — восемь...

О. Анатолий

— Всего их было — восемь. И... это очень интересная история — как он, вообще, выбрал этот путь и стал монахом.

М. Борисова

— До того, как он стал монахом, там было много всего интересного в его жизни! И... ну, и в детстве — было на кого посмотреть.

Мы... пережили многие из нас... увлечение книгой Ивана Шмелёва «Лето Господне», и, когда читаешь о владыке Германе, представляешь себе, приблизительно, вот, такое детство.

О. Анатолий

— Да. И... как раз, вот, Вы хорошо сказали... такое детство... потому, что книгу Ивана Шмелёва «Лето Господне» мама нам читала в детстве, за что я ей очень благодарен. У меня тоже — с детством это, всё-таки, ассоциации... и для детства эта книга, прямо, очень подходит. И примечательно, что у владыки Германа детство было, именно, по этой книге, что называется... То есть, то, что он рассказывает, вспоминает... то, что сохранилось в записях о нём — это, действительно, удивительное совершенно... такое... купеческое Тамбовское детство.

М. Борисова

— И, с одной стороны, очень... такое... традиционно религиозное, а, с другой стороны, ведь... практически, почти все дети из семьи владыки Германа получили высшее образование, даже девочки.

О. Анатолий

— Да. И, ведь, там своя была история... что... отец скончался, и мама, не справляясь с воспитанием такого количества детей, с ведением хозяйства, была вынуждена идти... так скажем, жертвовать условиями бытового характера. То есть, они лишились сначала роскошного купеческого дома, и прочая, и прочая... то есть, там у них были испытания, такие, непростые... но, при этом, они получили образование, и... что мне очень нравится... у владыки Германа есть в одном из писем такое... даже не замечание, а... как совет. Ему, видимо, духовная дочь задаёт вопрос по поводу воспитания детей, и он так это формулирует, что — ни в коем случае нельзя давить, и нельзя насильно насаждать... вот, этот, вот... религиозный момент в жизни детей. Потому, что это вызовет обратный эффект. Но в доме обязательно должно быть благочестивое устроение — то есть, дети должны видеть, и расти на этих примерах. Иконы обязательно должны быть в доме, должна гореть лампада, должна быть свеча, должна быть — молитва. Но эта молитва должна быть не показной, а, именно... таким... жизненным укладом. Который он, собственно, видел у своих родителей.

Я думаю, что... и он пишет, что «мама часто срывалась и могла как-то повысить голос, и сил её не хватало на воспитание всех детей. Но, при этом, владыка вырос невероятно верующим, глубоко верующим человеком. Я думаю, что это — заслуга, конечно же, его родителей, в первую очередь.

М. Борисова

— Ну, и надо сказать, что характер — видно. Хотя, специально о нём... как-то... ни воспоминаний не осталось таких, вот, интимных... каких-то близких друзей... да и сам владыка как-то не проявляет себя в описании собственных переживаний.

Но, мне кажется, очень показательно — он ведь учился сам в Духовной Академии в самое неподходящее для этого время. И у него потом... когда он стал инспектором, когда его переводили из семинарии в семинарию, он имел возможность в полной мере хлебнуть... этого... бурсачьего духа... поскольку, к тому времени, духовные школы превратились в нечто малопохожее на, именно, духовные школы. Скорее, это... такая... малоуправляемая студенческая среда была, где появление монаха вызывало желание... ну... того, что сейчас называется буллингом. Это — в лучшем случае.

Но сам он, когда... приблизительно в это же время, чуть пораньше... попадает в Духовную Академию, он участвует в студенческих кружках совершенно иного толка. То есть, начиная с собственного обучения, он пробует то, чем будет потом заниматься, став уже пастырем. То есть, это — попытка... как бы мы сказали... внеклассной деятельности... внеслужебной деятельности — попытка просветительства в самых разных средах. Ну, я думаю, что это любому священнику полезно. По крайней мере, он научится говорить проповеди так, что это будет понятно тем, к кому он свои слова обращает.

О. Анатолий

— Да, это именно так. И я не просто согласен с Вами... я искренне удивляюсь, как ему удалось сохранить тот внутренний мир — причём, невероятно богатый и очень красивый.

Этот внутренний мир можно немножко подсмотреть в его письмах, которые сохранились. То есть, как он, вообще, описывает происходящее вокруг, как он описывает ссылки свои, как он описывает свои страдания и мучения, как он описывает явления природы, как он описывает какие-то, казалось бы, детали незначительные, но для него имеющие огромное значение... то есть, это удивительно... какая-то... такая... глубокая и очень тонко чувствующая душа.

Как он сохранился, вот, в этой атмосфере, именно, бурсы такой, вот... причём, такого, предреволюционного толка? Я, может быть, повторюсь, но... меня, в своё время впечатлило в книге митрополита Вениамина Федченкова «На рубеже двух эпох»... он повествует о том, что когда он стал инспектором — как, собственно, и владыка Герман, но только в Тульской семинарии, — он пытался запретить курение ночное в кельях, и семинаристы поднимали бунт против него, и там была целая история с тем, чтобы с этим бунтом справиться. То есть, запрет — совершенно понятный для религиозного человека — на курение в ночное время в кельях, вызвал не просто недовольство, а целый был бунт поднят в Тульской семинарии. То есть, на тот момент, эта атмосфера, внутри духовных учебных заведений, она была, действительно... такой... очень сложной. И заразиться этим духом и... что называется... изменить своё отношение ко всему, наверное, не составляло труда.

Но владыка Герман — будущий владыка Герман — он не просто избежал этого, а в нём... ни в одном из его писем нет ни тени или намёка на какой-то сарказм или на какую-то... такую... на какое-то подтрунивание над такой ситуацией того времени, или, вообще, в принципе, в своём каком-то вИдении и отношении к духовному сословию. То есть, это — совершенно удивительно. Он — искренний и глубокий верующий человек.

Глядя на его фотографии, понимаешь, что это какой-то непростой совершенно человек. У него — очень интересное выражение лица, глаз... то есть, он — удивительный... редкий такой... яркая личность! И, действительно, очень жаль, что не сохранилось большего.

То есть, письма, конечно, действительно — это невероятный клад и ценность. И — огромная благодарность тем, кто собрали и издали эти письма. И печально, что, конечно, нет бОльших свидетельств. Но из этих писем становится понятно, что человек — совершенно удивительный и неординарный.

+++

М. Борисова

— Священник Анатолий Правдолюбов, клирик храма Святителя Иова, патриарха Московского и всея Руси, проводит с нами сегодня этот светлый вечер. Мы говорим о священномученике Германе Ряшенцеве.

И... мне кажется, как раз, письма-то — это тот самый ключ, который может заветную дверь в то волшебное царство открыть. Мне, просто, очень хочется привести одну цитату... причём, удивительно — это объяснение, почему он начал свою деятельность в качестве инспектора Вифанской семинарии с ремонта.

Ну, казалось бы... ну... ремонт — дело такое... вполне житейское, но тут же — целая философия. Он пишет: «Я знал, что внешняя изящная простота непосредственно влияет на душу и полагает в ней путь к влиянию, или, по крайней мере, помогает влиянию другой, более совершенной красоты — красоты духовной. Поэтому, я глубоко страдал — не как хозяин, а как художник и педагог, когда всё это чистое и изящное стало очень и очень скоро ломаться, заплёвываться, грязниться и разрушаться.

То или иное отношение к красоте говорит об известной глубине души, об её чуткости к более сложным явлениям высшего порядка. Душа, зачарованная красотой, всегда чутка, гибка и нравственно подвижна. Обратное явление говорит о её холодности, рассудочности, замкнутости и чёрствости.

Теперь вам станет понятно, почему я так странно болезненно реагировал на всякую небрежность и на неряшливость в одежде воспитанников, в обращении с казёнными вещами и помещениями. Человек не может жить без красоты! Но он, сознательно или безсознательно, раболепствуя самодержавцу-рассудку, притупляет и уничтожает в себе то, что я называю чувством красоты.

В этом чувстве заложено начало истинного духовного аристократизма. Вне его — та узкая область духовного мещанства и повседневных будней, в которой топчутся люди в атмосфере, которой задыхаются и звереют.

Мы не воспитываем в себе этого чувства, отсюда — мы мало и плохо чувствуем безобразие греха и порока. И ещё меньше чувствуем красоту добра, и совсем почти не понимаем высшего средоточия этой красоты — красоты веры и молитвы».

Мне кажется... вот... он весь — в этом.

О. Анатолий

— Да. Это — удивительный гимн красоте. Я, когда читал книгу о нём, я тоже обратил внимание именно на эту его... такой... я бы даже сказал, такой крик души, касательно, как раз, Вифанской семинарии, в которой он пытался, вот, эту всю красоту и воплотить.

И, что удивительно... всем известная книга «Добротолюбие» — точнее, корпус книг, собрание святоотеческой мысли — если мы возьмём греческое название — «Филокалия», то, дословно, оно переводится, как «любовь к красоте». Именно, к красоте. И владыка Герман здесь, рассуждая об этом, абсолютно в святоотеческой духовной традиции её понимает, эту красоту.

То есть, это не просто некое эстетическое наслаждение и выстраивание каких-то деталей художественных, а это, действительно, умозрительное понятие и представление о том, что красота — пускай, даже в мелочах — и отношение к красоте и внимание к ней приводят, в итоге, человека к возвышенному пониманию и представлению о красоте божественной... да... и красоте веры... о красоте молитвы. То есть, это — совершенно удивительное и невероятное объёмное зрение и представление о красоте. Начиная о ремонте здания и представления о строении, как о, вообще, красивом сооружении, и заканчивая внутренним духовным устройством.

М. Борисова

— Но его юность, его первые шаги, в качестве пастыря, тоже — они какие-то все... он производит впечатление совершенно неуёмной натуры. Потому, что его хватало не только на, непосредственно, служение и обязанности, сначала, инспектора, потом — даже ректора Духовных школ, но ещё и на постоянное, вот, это... внеклассную работу — то, что его занимало, мне кажется, судя по письмам, иногда гораздо больше, чем работа преподавателя.

Потому, что — то, сколько он сил... вообще, проблема борьбы с пьянством и алкоголизмом кажется нам иногда... такой... немножко анекдотичной. Но, ведь, посмотрите, как серьёзно относился к этому отец Иоанн Кронштадтский, насколько наиболее духовно высокие люди в конце XIX — начале ХХ века серьёзно относились к необходимости что-то с этим делать! Потому, что это... судя по тому, что писал владыка Герман — это ключ, который открывает бездну. И к этому, собственно говоря, привели именно годы, когда алкоголь входил... ну... даже, как некий атрибут народной культуры. И, в результате, то, о чём мы с ужасом говорим, вспоминая предреволюционные и революционные годы, и годы Гражданской войны — то есть, полный отход человека... вот... расхристанность человека русского, которая, вообще, никакого удержу и уёму не знала, это постепенная — то, что они видели, то, о чём они говорили, с чем они пытались бороться — именно, алкоголизация людей... ну, скажем так... наиболее простых и открытых. Потому, что, по письмам владыки, можно сказать, что он чётко различал городскую публику... причём, такую... ну, как бы мы сейчас сказали, консервативную... и он к этой публике относил рабочих. Не то, что говорили большевики — «пролетариат», имея в виду «люмпен», а, именно, рабочих, видя в них, как раз, тот самый «средний класс» — квалифицированный рабочий, человек, занимающийся мелким и средним бизнесом — вот, это всё, вместе взятое, составляло, судя по письмам владыки, в его представлении, позитивную городскую среду.

И была удивительно любимая им простая, иногда до наивности, сельская среда, которая, именно, благодаря своей незащищённости и этой, вот, своей наивности — она была наиболее уязвима.

И, к тому моменту, когда владыка ощутил себя обязанным каким-то образом воздействовать на эту ситуацию, с ней уже трудно было что-то сделать. Потому, что, помимо просто ломки устоев каких-то, помимо пьянства, были ещё, естественно, на протяжение последних десятилетий XIX века, и политические агитаторы, и люди, которые полностью меняли у неподготовленных крестьян картину мира, и с этим всем — нужно было что-то делать. Хотя, как показывает история, сделать уже, практически, было ничего невозможно.

О. Анатолий

— К сожалению, да. Но... тут ещё, как мне видится, владыка Герман остро, особо остро осознавал проблему пьянства русского крестьянства... и не только русского крестьянства, а и, вообще, как таковое, явление... их можно... вот, здесь хочется процитировать слова апостола Павла, что «ничто не должно обладать мною»... то есть, вот, эта, именно, особенная, такая... особенность, скажем так, употребления этого продукта — что человек становится не человеком... да? То есть, вот, эти последствия, и все те грехи и чудовищные трагедии, которые развивались в русском народе... в общем... владыка это видел в... то есть... ну... причину он своими духовными очами очень хорошо видел.

Что можно было с этим сделать? Он старался сделать максимально всё, что мог. Но, к сожалению, в том масштабе, в котором это уже было — конечно, вряд ли это можно было как-то изменить и спасти. Потому, что не только владыка Герман — об этом говорили многие владыки, и писали, и устраивали Общества трезвости, и призывали к тому, чтобы вообще не употреблять ничего подобного. И отец Иоанн Кронштадтский положил на это огромное количество сил, энергии, средств и всего... и, к сожалению, ничего не получилось.

М. Борисова

— Ну, вот... смотрите... как интересно складывается развитие личности: человек идёт учиться сам, потом становится преподавателем и инспектором, и ректором. Но начинается война — и он включается в жизнь, совершенно далёкую от академических коридоров.

Ну... 1917 год — самый трагический для восприятия событий на фронте. Потому, что постоянно висело в воздухе, вот, это, вот, предощущение поражения. И он добровольно, в качестве священника, едет на фронт, когда, казалось бы, вот... фронт уже, практически, не сегодня завтра, рухнет... когда оттуда бегут дезертиры... когда не понятно, вообще, что там происходит...

Но, вот... я очень хорошо понимаю стремление увидеть своими глазами. Потому, что невозможно дышать в унисон с твоей паствой, если ты не участвуешь в самых, вот, этих... болевых точках.

О. Анатолий

— Да. Не пройдя эти испытания вместе с людьми, то... даже невозможно об этом говорить. И, естественно, ни о каком доверии или открытости не может быть и речи.

И я думаю, что... как мне кажется... могу ошибаться... владыка Герман — будущий владыка Герман — он руководствовался в этот момент желанием помочь и участвовать в страданиях русского народа... вот... всем, чем он мог. То есть, он едет на фронт, становится полковым священником, именно, для того, чтобы быть полезным всем, чем он может быть полезен. То есть, это — человек, который разделяет до конца все эти трудности, испытания. То есть, он едет не за наградами, и не за какими-то красивыми строчками в послужном списке, а это — именно, желание быть на краю. Вместе с теми, кто там страдает и мучается.

М. Борисова

— Но, знаете, вот, что самое для меня было удивительное? Вернувшись с фронта... казалось бы, вот, это... кровь, грязь, политизированность, постепенное забвение всего человеческого... чем он занимается? Он пишет стихи.

От этих, вот, последних месяцев 1917 года осталось несколько стихотворений в прозе. Но, более того — он участвовал в работе над акафистом Преподобному Даниилу Московскому.

Ну, вот... это — приблизительно, так же, как Максим Грек, который оставил на стенах своей темницы акафист Святому Духу.

Ну... просто, вот... реакция — совершенно парадоксальная, но, для христианина, очень понятная.

О. Анатолий

— Именно, для христианина — очень понятная. Потому, что... как правило, да... из горячих точек люди возвращаются искалеченными — именно, в таком... психоэмоциональном смысле. А владыка Герман не просто... ну... так скажем... нельзя про него сказать, что он пострадал там как-то... а он был способен после этого ещё писать стихи. И это, действительно, характеризует его, как невероятно сильную личность.

То есть, этот человек, во-первых, прекрасно знал, на что идёт, для чего он идёт, и, вернувшись оттуда, он не потерял и не поколебался в своей вере, хотя огромное количество людей, как известно, проходя испытания — особенно, испытания своей веры — фронтом, возвращались людьми... если не атеистами, что называется... но... такими... скептиками... и... с которыми сложно было, вообще, говорить на эти темы.

Владыка Герман — как... что называется... как был верующим человеком, так им и остался.

М. Борисова

— Священник Анатолий Правдолюбов, клирик храма Святителя Иова, патриарха Московского и всея Руси, проводит с нами сегодня этот светлый вечер.

В студии — Марина Борисова.

Мы ненадолго прервёмся, и вернёмся к вам, буквально, через минуту. Не переключайтесь!

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается.

Ещё раз, здравствуйте, дорогие друзья!

В студии — Марина Борисова и наш сегодняшний гость — священник Анатолий Правдолюбов, клирик храма Святителя Иова, патриарха Московского и всея Руси, и мы говорим об удивительном человеке — о священномученике Германе Ряшенцеве.

Мы подошли, в предыдущей части, к тому рубикону, за которым начинается Голгофа каждого новомученика, о которых мы вспоминаем в этих своих передачах.

Меня потрясла совершенно формулировка... Собственно, вернулся с фронта будущий владыка Герман опять в свою семинарию, и, собственно, к тем же самым занятиям, что и были. И мужественно пытался во всём этом хаосе, который происходил вокруг, удержать, хотя бы, отчасти, насколько было возможно, какой-то разумный порядок, какое-то течение вещей, которое было изначально запрограммировано для духовной школы.

Иногда ему даже что-то удавалось. Потому, что... я представляю себе ретроспективно, что первые... вот... эти годы безумия революционного и Гражданской войны — они были настолько неструктурированы, что очень много зависело от каких-то совершенно непросчитываемых ситуаций. И, несмотря на то, что можно найти массу историй, когда человека совершенно нелепо и ужасно лишали жизни, даже иногда и сами не понимая, зачем, в то же время, можно найти не меньше историй, когда... верующие не давали закрыть храм какой-нибудь, несмотря на то, что рядом... там... закрывали их один за другим... или какого-нибудь священника арестовывали, потом верующие требовали, чтобы его отпустили — и его отпускали. То есть, вот, эта неразбериха и абсолютное отсутствие какой бы то ни было логики и системы — она создаёт... такое... с одной стороны, ещё, может быть, более драматичный мир того времени, но и — фантасмагорию ситуаций, которые невозможно ни просчитать, ни придумать.

И, вот... меня потрясло, когда первый арест случился с будущим владыкой. Там формулировка... то есть, там нагородили, естественно, каких-то контрреволюционных обвинений... куча всего... год ещё такой — 1919-й, когда, там, вообще, совершенно ничего непонятно... кто побеждает... кто не побеждает... но в приговоре, который был оглашён в мае 1920 года, в конце, говорится: «Волоколамский райком считает необходимым просить секретно-оперативный отдел ВЧК перевести епископа Германа в концентрационный лагерь до полной победы трудящихся».

Вот. Это, на мой взгляд, просто... эмблема времени! В результате, его выпустили — потому, что вся паства просто вопила, чтоб его отпустили.

О. Анатолий

— Да. И, более того, это попытка обвинить человека непонятно в чём, непонятно за что — просто, для того, чтобы его убрать. То есть, он... его не должно быть.

Там, в другом месте, сказано, что он своим присутствием, своей личностью настолько влияет на разум окружающих людей, что люди становятся, как будто бы, не способными к каким-то предпринятиям своих действий, своих собственных волеизъявлений. То есть, это совершенно... какая-то нелепость. Ну... как так, в принципе, можно написать? Но, при этом, обвинение сработало — его арестовывают и увозят.

И, что меня, вообще, в судьбе владыки Германа удивляет... у него... как-то, почему-то это... все его какие-то аресты и заключения — они какие-то... как будто... непродолжительные, такие... рваные. То есть, его тут арестовали, увезли... потом, через какое-то время, вдруг отпускают... потом, опять, его, не успев отпустить, его опять берут и арестовывают, везут... Когда он оказывается в Архангельской ссылке, уже после Соловецкого лагеря, за три года он меняет 12 мест жительства. То есть, его там... что с ним только ни делают!

То есть, у него какая-то особая, такая, судьба. То есть... не 25 лет лагерей, там, без права переписки — всё, посадили и увезли, и больше никто его не увидел... а, вот, его как-то особенно истязали и мучили этим.

М. Борисова

— Но, насколько я понимаю, читая жизнеописания новомучеников, это очень распространено было тогда. То есть, если человек вступал на эту дорогу, то... административная ссылка сменялась ссылкой... потом — новым каким-то арестом... потом отправлением в лагерь... из лагеря — опять в ссылку... это была... ну, как... это — стезя, которую человек уже не мог... единожды выбрав, он с этих рельсов сойти уже не мог.

Другое дело, что у каждого складывалось это по-разному. Но... от того, что владыка Герман чаще попадал в ссылки, и только один раз попал в лагерь в Соловецкий, где, через несколько месяцев, практически, стал инвалидом, и его оттуда отправили на материк, потому, что толку от него в этом лагере не было... но, от этого...

В нашем представлении, ссылка — это, всё-таки, нечто непонятное. Мы в школе учим про ссыльных декабристов... мы проходим по истории народовольцев... мы можем даже прочитать, если сильно захотим, роман Льва Николаевича Толстого «Воскресение»... и, в нашем представлении, ссылка — она, какая-то, вот... не совсем настоящая тюрьма. Но это же, ведь, не для тех времён!

И, собственно, владыка Герман, как раз, и пишет, пытаясь иронизировать, что... вот... так давно не было такой практики, что административно-ссыльных сажают в те же самые пересыльные тюрьмы, вместе с уголовниками, и ни мало не сомневаются, и даже особо сильно и не размышляют — можно политическим и уголовным осуждённым быть в одном месте, и как это на них сказывается...

Всё, что мы знаем о советской тюрьме — это, как раз, постоянное творческое преобразование всех тюремных правил.

О. Анатолий

— Да... к сожалению, это, именно, так и называется. А ещё... знаю... и слышал воспоминания людей, непосредственных участников этих событий... это и Волков об этом пишет, об этом и у Солженицына есть, и у людей... и у Шаламова тоже... что это был — особый приём. Чтобы поместить в одно пространство уголовных и политических. Для чего? Уголовный мир, совершенно страшный и чудовищный, перемалывал и уничтожал человеческую личность в считанные дни. И, именно поэтому, и лагерное начальство, прекрасно об этом зная, применяло эти методы, и пересыльные тюрьмы, и все прочие... вот, эти, вот... скажем так... этапы... ну... можно сказать, круги ада, которые проходили политические заключённые — это было специально призвано к тому, чтобы уничтожить человека, как личность, как можно скорее.

Мой дед, который на Соловках сидел, вспоминал, и говорил такие слова: «Никто так не пострадал из простых людей... таких, вот... политических заключённых и тех, кто не из уголовного мира, как от уголовников. Не пострадали так даже и от советской власти и от советских конвоиров». То есть, уголовный мир искалечил и уничтожил огромное количество людей, и он был этому свидетель. То есть, это было — на его глазах, и он сам страдал и испытывал очень серьёзные сложности от этого мира, что называется, и соприкосновения с ним. И потом всю жизнь вспоминал... и... для него сложно было даже просто слышать... вот... эту манеру... этого разговора... и... приёмы... так скажем... лексические уголовного мира. Для него это было совершенно невыносимо.

То есть, действительно, это — страшно. И владыка Герман проходил все эти... круги... по уничтожению личности, но, при этом, сохранил, до самой своей смерти, совершенно удивительный тот самый внутренний мир, который не поколебался от всех этих испытаний. Вот, это меня в нём — восхищает.

И, опять... смотрите... какая интересная ситуация. Он заболевает тифом в 1930 году, в Соловецком лагере. И его отправляют на материк. Но там же есть Голгофо-Распятский скит — тифозный карантин, куда отправляли людей просто умирать! То есть, он попадает не на остров Анзер, где должен был бы погибнуть неизбежно, а его отправляют на материк, и у него ещё опять продолжается цепочка каких-то ссылок и репрессий.

М. Борисова

— Ну... почему сохранил себя? Да не сохранил он, собственно говоря... он себя строил, я так понимаю, совершенно сознательно, но... если судить, опять-таки, по его письмам... он пишет: «Совершенно справедливо и то, что теперь — не благоухание роз, а крепкий аромат помойки и такие чудные произрастания, как крапива и репейник... И как парализовать воню помойки? Конечно, логика христианской правды должна каждому из нас говорить: стало меньше храмов? Сам будь — и ты должен быть храмом Бога. Стал неудобен вход ко многим святыням? Сам стань этой святыней и живой иконой. Не стало многого внешнего, многого, влияющего на внешних и младенцев в вере? Дай им то, что, несомненно, выше этого, и одинаково понятно и близко и мудрому, и младенцу — дай им теплоту искренней и нерассеянной молитвы, и высшее изящество веры, простоту и глубину благоговения и смирения».

Это — из письма, датированного 1925 годом. То есть, это... ну, это, собственно, жизнь... ну... то, для чего люди крестились. Или я чего-то не понимаю?

О. Анатолий

— Да. И не просто — то, для чего люди крестились, а то, для чего люди осознанно выбрали вечность. И шагнули в неё.

То есть... к сожалению, особенно сейчас, у нас, в нашем современном обществе, представление о вере и о Таинстве Крещения, не говоря уже о других церковных Таинствах... такое... какое-то... немножко, так... видоизменённое: что это нужно сделать, чтобы... ну... в жизни всё было хорошо... чтоб здоровым был... чтоб, значит, там... Ангел-Хранитель появился... и чтобы, вот... ну... чтоб всё хорошо было.

И, особенно, вот, на фоне таких размышлений, читая письма владыки, понимаешь, что... вот... это человек-то пишет... там... не просто ничего хорошего, а его — уничтожают. Его изощрённо, планомерно, из одной перегоняя ссылки в другую, уничтожают. А он, при этом, находит — и в окружающем мире, и в окружающих людях — не просто утешение, а он радуется этому миру, он видит красоту, он видит — людей. Он, будучи регентом в храме Казанской Божией Матери, когда он там подвизался... при том, что он имел уже владычний сан, ему не было позволено служить — он был регентом, управлял клиросом. Собирал людей, желающих петь, с ними как-то... что называется... работал. То есть... вот, это, ведь, удивительно!

Нам иногда кажется, что в нашей жизни необходимы условия для того, чтобы начать плодотворно работать. Здесь же — у человека не было никаких условий для плодотворной работы, но, при этом, он абсолютно полностью себя посвящал, и целеустремлённо не просто работал, а старался как можно больше успеть сделать. Не смотря ни на что.

+++

М. Борисова

— Священник Анатолий Правдолюбов, клирик храма Святителя Иова, патриарха Московского и всея Руси, проводит с нами сегодня этот светлый вечер.

Мы говорим о священномученике Германе Ряшенцеве.

Вот... мы, потихонечку, подходим к самой трагической части жизнеописания владыки.

Удивительно, помимо, вот, этой внутренней работы, которая требовала и сосредоточения, и сил... ну... всё-таки, ещё и хватало сил на какие-то абсолютно юмористические зарисовки, когда он писал, что расположили его хорошо — близко и ГПУ, и друзья, и базар. Вот... такое отношение к тем условиям жизни, которые постепенно становились всё более узкими.

Мне очень хочется подчеркнуть, что... вот... очень тяжёлым испытанием для героев наших передач стало всё, что начало происходить после кончины патриарха Тихона. И принятие, и непринятие Декларации митрополита Сергия, и то или иное отношение к тем людям, которые, фактически, в те или иные периоды, руководили Церковью — потому, что и владыка Сергий попадал в заключение, и его замещали.

То есть... там... учитывая, что патриаршество только-только было — на живую нитку — восстановлено, ещё люди не почувствовали, как должно биться это сердце. И тут, постоянно, какие-то смущения, связанные с так называемой «живой церковью»... и люди, которые уклонились в раскол живоцерковников — тоже, многие, находятся в полном смятении, и, в результате, спустя какое-то время, возвращаются в лоно Матери-Церкви... То есть, вот, смятение в умах — оно ещё усугубляло внешнее гонение, внешнее давление со стороны власти. И, на этом фоне, все эти испытания становятся ещё более тяжёлыми, на мой взгляд. Потому, что очень трудно было хоть на что-то опереться.

Вот, владыку Германа обвинили, что он... там... несколько раз попил чаю в Даниловом монастыре с монахами, а обвинили его в том, что он — член какого-то тайного «Даниловского синода»... то есть, безумию нет предела! А в этом во всём нужно жить, и нужно каким-то образом выстраивать отношения не только с паствой, но и со своими собратьями, и всё это — очень и очень непросто.

О. Анатолий

— В Священном Писании есть фраза такая: «Поражу пастыря и разыдутся овцы...» — то есть... вот... как раз, смерть патриарха Тихона... и, как сейчас говорят абсолютно открыто, что это была смерть насильственная, что он был... ну... что он умер не своей смертью... мученическая смерть. Это, действительно, момент, совершенно... такой... трагичный, и, что называется, как последняя капля.

То есть, только был избран патриарх Тихон, только Русская Церковь получила Первоиерарха и стала полноценной, самостоятельной Церковью — проходит совсем немного времени, и, учитывая весь контекст исторический и все происходящие события... это, действительно, конечно, совершенно даже сейчас трудно представить — как, в тот момент, люди, просто, сами себя ощущали.

Мы сейчас избалованы абсолютной информационной доступностью. То есть, у нас информация о происходящем вокруг... да, там, есть к ней вопросы по поводу её актуальности или неактуальности, правдивости и неправдивости, но мы ей — обладаем. А, в тот момент, люди, просто даже, искренне не знали и не понимали, что происходит, как происходит. Почта, письма и способы коммуникации, которые были на тот момент — они были очень... такими... сложными. То есть, письма шли даже месяцами, и узнать... как, в одном из писем, владыка пишет, что «я от вас не получал больше года письма», потому, что они были задержаны, как потом выяснилось, и к нему пришло сразу 13 писем. И для него это — не просто повод для беспокойства, а, как он... он переживает об этом очень сильно — потому, что понимает, что, видимо, что-то случилось... писем нет... а выяснить что-либо — нет никакой возможности.

И, действительно, вот, эта атмосфера, и состояние — невозможно себе представить, как эти люди, находясь во всех этих условиях, не просто твёрдо стояли в своей вере и в своей преданности новоизбранному патриарху, а как они, вообще... так скажем... сохраняли присутствие духа, и, действительно, были по-настоящему... настоящими столпами веры и примерами невероятной твёрдости в этой вере. И это и есть то самое «свидетельство», мученичество — о том, что эта вера... это не просто какое-то слово или какое-то, такое, традиционно-историческое представление о чём-то, а это настоящая сила и невероятное основание для того, чтобы стоять до конца в своих убеждениях.

М. Борисова

— Ну, вот... заканчивался срок очередной ссылки, и была надежда, что хоть несколько месяцев, как это уже повелось в его трагической судьбе, владыке Герману дадут передышку.

Но — не тут-то было. Потому, что заканчивался 1936 год, и начинался год 1937-й. И, вместо того, чтоб получить передышку, он получил новый арест и приговор, который привёл его к расстрелу.

Но... вы знаете, мне кажется, что трудно журналистам, занимающимся... рассказывающим людям о новомучениках и исповедниках Российских... очень трудно найти что-то удивительное для себя в их жизнеописаниях. Потому, что уже, вроде, как, весь абсурд, так или иначе... об этом читал, или слышал, или каким-то образом зафиксировал, что — и такое было.

Но, когда я читала о владыке Германе, я была удивлена. Потому, что... вместе с ним ещё 12 человек арестовали, и, среди прочих стандартных обвинений, было обвинение в контрреволюционной деятельности, которая выражалась в рассказывании снов антисоветского содержания... вот... до такого ещё...

О. Анатолий

— Такого ещё не читали!

М. Борисова

— Да... до такого изящества... я ещё не видела, чтобы доходили!

О. Анатолий

— Да... при том ещё их... 13 человек было расстреляно... обвинялись они ещё в том числе и в фашистской деятельности тайного общества. То есть, ты читаешь и, действительно, думаешь: а оно — зачем... для чего — так? То есть, вот, казалось бы... Почему нужно было изобретать что-то, и, да — рассказывание снов антисоветского содержания... то есть... это, ведь, кто-то же придумал... ведь, кто-то это вписал туда!

И, опять же, читая письма владыки, понимаешь, что уж чем, чем, а рассказыванием снов антисоветского содержания вряд ли он занимался. Это, прям, совсем на него не похоже. Не говоря уже о фашистской деятельности «тайного общества», в которой обвинили его и ещё 13 человек, и они были расстреляны.

М. Борисова

— Причём, и расстреляны как-то... ну... как было принято в те времена... как сказано, «вблизи города Сыктывкара». Это, вот, как... где там? Вблизи...

О. Анатолий

— Очень интересно... на сайте «Православие.ру» есть статья Натальи Прокофьевой, которая, со своим супругом, нашла на старом кладбище предполагаемое место. Там это долго устанавливалось, там участвовали краеведы, люди, которые занимались историей этих мест.

Им, каким-то образом, удалось найти предполагаемое место расстрела владыки Германа. По одной информации, которую я нашёл в интернете, сообщалось, что на том месте, где их расстреляли, теперь находится аэродром. Но, вот, в статье Натальи Прокофьевой я прочитал, что они — нашли, и были на этом месте, и там стоит Крест, там даже есть список заламинированный — список людей, которые были расстреляны на этом месте и погибли. И предполагаемое место — и есть место его расстрела. Это — старое кладбище вблизи города Сыктывкара.

Но... есть даже предположение, что есть возможность поднять его мощи. Помоги, Господи, чтобы это удалось и получилось! Есть... так скажем... люди неравнодушные, которые, действительно, относятся к нему не просто с почитанием и восхищением, а, действительно, желают, чтобы владыка Герман стал известен намного большему числу людей.

И 15 сентября, в память владыки Германа, те, кто неравнодушны к его личности, так исторически сложилось, собираются в Москве в храме Афанасия и Кирилла Александрийских на Сивцевом вражке. И, именно, в силу того, что настоятель храма протоиерей Михаил Осколков был знаком, при её жизни и до самой её смерти, с духовной дочерью владыки Натальей Александровной Верховцевой, в этом храме есть икона владыки, которая была написана по ходатайству и радению, так скажем, отца Михаила в мастерской Свято-Тихоновского университета, и там это изображение есть, владыка Герман присутствует в этом храме. И сохранился — реликвия есть — сохранился Крест напрестольный, который... так скажем... участвует в Богослужении в этот день.

Это очень удивительно... и я был на этой службе несколько лет назад, и был рад видеть потомков... не совсем... родственников, правильнее сказать, владыки — Ряшенцевых, которые являются прихожанами храма Девяти мучеников Кизических, но в этот день, 15 сентября, они приходят в храм Афанасия и Кирилла.

И, насколько я сейчас знаю, в Волоколамске тоже проявляется интерес к личности владыки — потому, что он был Волоколамским какое-то время, и сейчас тоже там активно люди интересуются и пытаются найти информацию... какую-то возможность устроить и музейную экспозицию, и как-то... так скажем... привлечь внимание к личности владыки.

М. Борисова

— Меня поражает, что эти люди верили, что мы будем более христианами, чем они. Вот... представить себе, как это можно, и на чём этот оптимизм основывался...

Вот, из письма владыки Германа, написанного в 1934 году: «Мне кажется, происходит не только одно разрушение твердыней и того, что для многих — святая святых, но происходит очищение этих святынь, их освящение через огонь жестоких испытаний и проверок.

Не знаю, что это — мечта ли, родившаяся из души, придавленной тяжёлыми развалинами прошлого, розовый ли оптимизм, капризно вспыхнувший из суровой мглы настоящих холодных будней, или — чутьё, которое может быть верным предощущением грядущего, даже и не прозорливого? Но, только, внутри себя ношу непоколебимую пока ничем веру, что очень многие, если не большинство „от звезды учащихся“ будут кланятися Солнцу Правды! Да, не так, как их отцы и мы, их современники — по ленивой традиции и инерции, а придут с дарами, и всё самое лучшее, и, особенно, верность слову в деле принесут Незримому и теперь Властителю душ и благородных стремлений».

Вот, откуда эта уверенность в нас... честно говоря, после того, как читаешь эти строки, не очень понимаешь, как же быть дальше?

Вот, смотришь на себя в зеркало и думаешь: «Ну, хорошо... никакого отношения лично ко мне эти слова иметь не могут. Но, как же так? Получается, что... мы не дотягиваем... мы обманываем их ожидания?»

О. Анатолий

— Нет, мы не обманываем их ожидания. Тут — что очень важно...

Во-первых, мне очень нравится, как он вплёл текст тропаря праздника Рождества Христова в своё размышление — завуалированно, что называется, но очень понятно, и как он говорит о том, что наша вера будет крепче — потому, что мы будем искреннее, и это будет не следование традиции и какому-то, вот... он прекрасно это формулирует. Он двумя словами высказывает основную беду и проблему верующего общества того времени. И, ведь, он прекрасно понимает — и он об этом в письмах тоже пишет, — что мы страдаем, и наше страдание является неким искупительным страданием. То есть, это, именно, ради того, чтобы очистилась вера, и, действительно, люди, которые будут уже после — потомки — они, действительно, в этих страданиях увидят не просто смысл... а это, именно, то, что и даст им, вот, этот, вот, невероятный порыв!

То есть, знаете, как... вот... я, помню, слышал от людей — свидетелей того времени, когда, вот, в начале 90-х начали открываться храмы, и, вот, как взрослые люди... я, на тот момент, ещё был юным... а взрослые люди говорили, что — невероятное духовное возрождение! Как второе Крещение Руси! То есть, вот, этот подъём... это, вот, чувство невероятного внутреннего... какого-то, такого, подъёма и... желания, что называется, расправить крылья!

Это — именно то, что невозможно было бы, если бы не было подвига священномучеников и мучеников ХХ века. И владыка, как человек умный, духовный, верующий — он это прекрасно понимает.

Он это не просто понимает — он это, видимо, и... дар прозорливости какой-то у него тоже был... то есть, он это прозревает своим духовным вИдением.

Но... что нам сделать, чтобы не подвести его? Он сам об этом же нам подсказывает — искренность должна быть. Это должна быть настоящая вера, должна быть настоящая молитва — не по традиции, не ради соблюдения каких-то общепринятых норм... или несоблюдения каких-то норм... а, именно, это должно быть внутренним горением каждого русского православного человека, его личным отношением ко Господу нашему Иисусу Христу.

То есть, его личное участие и переживание в Крестных Страданиях и Смерти Господа. То есть, это — то, чем и является вера. Это — не просто какая-то психологическая стабильность или успокоенность, а это абсолютное принятие и осознанное отношение к загробной жизни. К шагу — в будущее.

Если бы у владыки Германа не было этого внутреннего понимания, он не смог бы перенести все эти страдания и испытания, которые перенёс.

То есть, его детская вера, которую он приобрёл ещё в своей многодетной семье от родителей — она не просто выросла и окрепла в нём... он сделал всё — для того, чтобы она стала, действительно, непоколебимым столпом и утверждением истины.

М. Борисова

— Так и хочется закончить нашу беседу словами: священномучениче Германе, моли Бога о нас!

О. Анатолий

— Аминь.

М. Борисова

— Спасибо огромное!

Иерей Анатолий Правдолюбов, клирик храма Святителя Иова, патриарха Московского и всея Руси, был сегодня в студии программы «Светлый вечер».

С вами была Марина Борисова.

До свидания! До новых встреч!

О. Анатолий

— До свидания!

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Измайлово от Петра Первого до современного музея». Иван Федорин
• «Примеры предпринимателей прошлого». Сергей Иванов
• «Измайлово до царя Алексея Михайловича». Иван Федорин

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов