Поделиться
Олег Нестеров
Фото: Оксана Канивец
У нас в гостях был музыкант, лидер группы «Мегаполис» Олег Нестеров.
Разговор шел о 30-летии группы «Мегаполис», о духовной составляющей творчества, и о том, что дает человеку жизнь в Церкви и помощь ближним.
К.Мацан:
— «Светлый вечер» на радио «Вера». Здравствуйте, дорогие друзья! В студии Константин Мацан. У нас сегодня в гостях Олег Нестеров — музыкант, композитор, певец, лидер группы «Мегаполис», а ещё писатель, продюсер и — множество ипостасей. Здравствуйте!
О.Нестеров:
— Здравствуйте, Константин!
К.Мацан:
— Рад Вас приветствовать! Вы уже не первый раз у нас в гостях, и это хорошо, что гости у нас постоянные, к нам возвращаются. Сегодня постараемся поговорить, может быть, о том, о чём раньше не удавалось поговорить. Ну, и конечно, все те интересные темы, связанные с Вашим творчеством — музыкальным и писательским — затронем. Сейчас принято так у журналистов: перед интервью читать фэйсбук человека, которого предстоит спрашивать, и вот, я вижу — пусто у Вас сейчас на странице. Вы анонсируете концерт, и задаётесь вопросом — а как к нему песни выбрать? Вот, 30 лет группе «Мегаполис» — как из этого обилия выбрать песни? И пишете, что те, которые пришли, неведомо откуда — будете играть. Откуда приходят песни?
О.Нестеров:
— Ну, я отвечу словами Геннадия Фёдоровича Шпаликова, стихами, 80-летие которого мы в этом году отпраздновали, и который является одним из главных героев, как раз, нашего спектакля «Из жизни планет», который мы традиционно играем в конце декабря, 30-го и 31-го, в Центре Мейерхольда, музыкальное посвящение неснятым фильмам. Геннадий Фёдорович это очень ясно выразил:
По белому снегу я палкой вожу.
Стихи — они с Неба, я — перевожу.
В общем, любой честный человек, который что-то этакое сделал, он скажет вполне ясно, что... ну... я настраиваюсь на какую-то волну, и через меня что-то проистекает. И вот, я сейчас, по дороге к вам, читал в метро слова Шнитке на эту тему. О том, что существуют, как бы, он — маленький, и Нечто — большое. И когда, собственно говоря, у него происходит вот этот вот творческий процесс, естественно, вот это Нечто большое... он маленький настраивается на это Нечто большое, и эта настройка может длиться час, может, там, полтора, может — 40 минут, может — 30. И, в общем, я подтверждаю. Со мною это происходит абсолютно так же. Потом, естественно, всё это рассыпается, но всё, что в этот момент через тебя прошло — ну, всё остаётся. А там уже — твоё дело, как художника, материализовывать это в форме чего-то — стихотворения, или, там, музыки, записав это на ноты, записав эти ноты с оркестром в студии. Он говорит о неизбежных потерях — я знаю об этих потерях, когда мысль, даже произнесённая... собственно, «мысль изречённая — есть ложь», и насколько она огрубляется, огрубляется словом это... такое... проявление духа. И он говорит... ну... в свою очередь, для того, чтобы это точно донести, иногда это приходится делать. То бишь, огрублять, и заключать в ноты, или в слова — если ты работаешь со словом. Он говорит только о некоторых вещах, где это не происходит. Он несколько раз присутствовал в моментах интуитивной импровизации, когда, собственно, человек мог... повторю — это не джаз, не импровизация, так сказать, на заданную гармонию, на заданный квадрат, это совсем нечто другое. Это такая интуитивная музыка, где, в общем-то, этого упрощения и огрубления не происходит. Я тоже Шнитке очень хорошо понимаю, потому что у меня есть проекты, которые называются «Зеро-лайнс». Мы приняли эту музыку в 2000 году, издали только в 2016.
Но просто это было настолько прекрасно, что ты с этим в сердце жил, но не знал, что с этим делать. Потому что твои человеческие усилия были слишком ничтожны для того, чтобы к этому прикасаться и с этим что-то делать. А прикасаться было нужно. Для того, чтобы... не то, что как-то... отрезать начало и конец, или сделать лёгкий монтаж внутри вот этого сэйшена, но и нужно было переписать вокал и дописать, условно говоря, барабаны. И мне нужно было встретить самого себя, который к тому моменту потерял голос. Ну, то есть, я потерял свой голос... ну... я пел, я говорил, ноя пел не своим голосом. Потерял я свой голос в 1993, мне кажется, году... или в 1994, не помню... и начал петь уже не своим голосом, и я его...
К.Мацан:
— А что это значит? Это физически не своим голосом? Или это какое-то метафизическое явление?
О.Нестеров:
— И физически... ну... это — и то, и то. Одно от другого не... и в физическом смысле, конечно, и в метафизическом смысле ты поёшь не своим голосом. И я обрёл его, слава Богу, вот, к 2010 году, к «Супертанго», к моему альбому, и после этого я смог просто записать в этот проект — «Зеролайнс» — вокалы. Я опять превратился в тысячелетнего музыканта.
К.Мацан:
— Что такое тысячелетний музыкант? В этом контексте.
О.Нестеров:
— В этом контексте? Ну, смотрите... Есть опыт человеческий. Играет... Ну, смотрите... Что значит — мы говорим об интуитивной музыке как музыке, не имеющей начала и конца. Она — самая точная, она принадлежит нашей интуиции, нашим... И это не ты играешь, тобой ведёт какая-то невидимая сила, которая... и нет неправильных нот. Там время проистекает по-другому, и всё как-то выстраивается кристально ясно, и более счастливого состояния в своей жизни я, пожалуй, не встречал. Но, собственно, это мы говорим про... ну, говоря таким... языком светским — технологию творчества. А если говорить языком нормальным — это о том, как художник служит Высшему проявлению, и его служение заключается в том, чтобы эту идею донести, материализовав и... Ну, человек может это понять сам, ощутить сам, самостоятельно, эту связь. А иногда для того, чтобы это ощутить, ему нужны помощники. Он может пойти в Храм, или может послушать какую-то музыку в концертном зале, посмотреть фильм, или почитать хорошую книгу, и тогда это происходит.
К.Мацан:
— А вот, смотрите, я сейчас пытаюсь встать в позицию такого обыкновенного человека, не искушённого в музыке, в музыкальном творчестве. Мы часто слышим от художников, что «конечно, это не я, это вот мне диктуют Сверху, я просто записываю». И в некоем, наверное, таком гиперболизированном виде это представляется так, что вот человек просто в отключке, и вот, значит, неведомо как рука что-то выводит на листе бумаги — и вот, получается стихотворение гениальное. Но, если более трезво на это смотреть, Вы же играете ноты какие-то... извлекаете, Вы же участвуете в этом, у Вас же в руках инструмент. У человека у руке карандаш — как происходит это Взаимодействие, эта синергия, со-работничество художника и Другого? Или здесь вообще никакой ответственности художника нет? Что получилось, то получилось.
О.Нестеров:
— Нет, а здесь...
К.Мацан:
— Я почему это спрашиваю, потому что, просто, вот, в том посте в фэйсбуке, который я процитировал, Вы говорите: «Песни, которые пришли ниоткуда». Получается, есть другие песни, которые пришли откуда-то, которые Вы написали именно, а не поймали в сачок?
О.Нестеров:
— Конечно, конечно. Есть одни, есть другие. Например, есть песня, которую я написал, когда обратился к тексту другого человека. Но это же не значит, что они «пришли ниоткуда». В общем-то, всё Оттуда. Конечно же, всё Оттуда. Всё остальное... Идея первична, художник — вторичен. Идея ищет художника, тема ищет художника. А не художник ищет идею. Если художник ищет идею и тему, он рисует грушу и идёт на Крымский мост — с этим всё, в общем-то, понятно. Во всех остальных случаях, по правде, происходит ровно наоборот. И, говоря о том, что «то, что пришло неведомо откуда» — это действительно... это так и происходило, и мы долго учились это делать — играть музыку саму по себе, и не для чего. В этом — градации. Ты можешь играть для себя, ты можешь играть для людей. Но, когда ты играешь для Бога, у тебя иное качество. Мы учились эту музыку пропускать через руки, через голову — потому что пришла-то эта музыка в сердце, и с тех пор мы этим пользуемся, во многих наших альбомах музыка... большинство этой музыки написано именно... то есть... не то, что написано — воплощено именно через этот подход. И даже есть проект специальный, который называется «Зеролайнс», о котором я сказал, где только интуитивная музыка, музыка с низким горизонтом событий и такая, морфирующая, ландшафты...
«СВЕТЛЫЙ ВЕЧЕР» НА РАДИО «ВЕРА»
К.Мацан:
— Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», сегодня проводит с нами этот светлый вечер. Вы затронули эту тему — того, что есть какая-то идеальная, если угодно, идея, хотя это, такая, тавтология — «идеальная идея». Что-то, что Приходит, это приходится выражать потом в конкретных нотах, в конкретных звуках, записывать на пластинку, или на диск, пропускать через компьютер и так далее. И это — некое огрубление первоначального замысла. Вот, если не ошибаюсь, у Николая Бердяева такая мысль встречается, что творчество — всегда некая неудача, потому что идеальный замысел...
О.Нестеров:
— Конечно. Да.
К.Мацан:
— ... никогда не воплощается полностью, всегда он с какими-то оговорками. Вы с этим согласны, Вы это чувствуете?
О.Нестеров:
— Конечно, конечно, конечно! И задача художника — приблизиться, и дать проистечь через тебя вот этому идеальному замыслу как можно с меньшими потерями. Это моя задача как музыканта, как продюсера, как писателя. И моя задача как преподавателя — научить этому моих студентов.
К.Мацан:
— Вот, к Вашей писательской ипостаси я хотел бы обратиться. Недавно вышла Ваша книга, уже получившая признание и какой-то ряд наград, если я не ошибаюсь, «Небесный Стокгольм». Я, честно говоря, не читал целиком, читал только отрывки — то, что было опубликовано в Интернете.Очень интересно теперь это прочитать целиком. Само название — уже ставит некий вопрос. «Небесный Стокгольм». На слуху слова о Небесном Иерусалиме. Как эти вещи сочетаются для Вас — вот, в Вашем замысле.
О.Нестеров:
— Вы знаете, на страницах моего романа, где... Это Москва, 1962-1968 год, это выход из эпохи, которая называется... то есть, пик эпохи, которую мы называем Оттепелью — 1962 год, и медленный... подлый выход из этой эпохи. На страницах моего романа методично я прощаюсь с химерой, так сказать, «Небесного Стокгольма». Вообще, Москва на пике оттепельного времени, мечтала превратиться в такой «Небесный Стокгольм» — столицу Государства с идеальным общественным строем. Идеальный общественный строй... социальной сферы, забота о ближнем, нет безработицы, ну, и так далее, и тому подобное. В общем, шведы зашли туда справа, а мы туда шли слева. И, когда Хрущёв приехал в Стокгольм во время своей последней зарубежной поездки летом 1964 года, он, в общем-то, это всё своими глазами и увидел. Он увидел изобилие, а изобилие — это материальная составляющая к построению нового общества, творчески преобразующего мир. Ни в одной стране мира Государство не взяло на себя такую задачу — построить общество, которое бы творчески преобразовывало мир. В 1961 году наше Государство эту задачу на себя взяло. И тут Хрущёв видит, что шведы... Ну, так вот: одна составляющая — это изобилие, ну, то есть, материальная составляющая общества, и, с другой стороны — это новый человек, воспитание нового человека.И здесь, конечно, была палка о двух концах. Не будем говорить о всех противоречиях, всё это зашло в тупик, потому что... ну, как можно... Но, тем не менее, Хрущёв увидел нечто подобное, к чему он, так сказать, пытался завести нашу страну слева — он увидел, что шведы пришли справа, и он, после Стокгольма, сделал ряд громких заявлений... там... об отмене паспортной системы, об открытии Границы, даже о буржуазном перерождении, до которого он хотел бы дожить, если... увидеть всё своими глазами. Ну, в общем, ограничение прав карательных органов, ну, и так далее, и тому подобное... сроков у власти... И «Небесный Стокгольм» — это вот такая штука, к чему... во что мечтала превратиться Москва в начале 60-х. И на страницах своего романа я эту химеру медленно развенчиваю. Мои герои, которые работают не где-нибудь, а в Комитете Государственной Безопасности — они креативщики, их главная задача — работать «противопожаром» с вброшенной информацией. Это была эра анекдотов, их можно было рассказывать, и через анекдот, и через, вообще, смех, шутку — очень многое можно... ну, можно влиять на общество и людей очень легко. Не имея доступов к официальным каналам массовой информации, можно влиять именно через это, и очень эффективно, и, в общем, что и началось, и поэтому ответом был «противопожар» — анекдоты, не усиливающие агрессию, а наоборот, сужающие — есть два вида анекдотов. Нужно было придумывать ответные, и серийные анекдоты, и так далее, и тому подобное — это фабула. Ну, и потом Оттепель заканчивается. Они — каждый из моих героев остаётся, в общем, наедине с самим собой и с тем, как, вообще... как быть, и что делать. Они теперь работают в Отделе дезинформации, делают неправедное дело, и, в общем, каждый из них выбирает, и главный герой, в том числе. И я оставляю моего главного героя в таком... в ночном троллейбусе... в утреннем троллейбусе 1-го января. Он едет по заснеженной Москве, и видит вокруг, из окна, только белое и своё отражение в стекле троллейбуса, и прощается с Небесным Стокгольмом. Вот, такая вот штука. Не знаю, я достаточно сумбурно ответил на Ваш вопрос, что за «Небесный Стокгольм» в моей книжке. Ну, надеюсь, слушатели радио «Веры» меня, всё-таки, поняли.
К.Мацан:
— Я, быть может, сейчас чересчур радикальный поворот предложу, но, если уж заговорили мы о Небесности, и об образе Небесного Стокгольма — как некая отсылка здесь идёт к Небесному Иерусалиму, то... мы знаем, что Небесный Иерусалим, в принципе, достижим.
О.Нестеров:
— Конечно.
К.Мацан:
— Через Церковь. А, получается, Небесный Стокгольм, как попытка построить идеальное место не земле, обречена на провал.
О.Нестеров:
— Конечно. Но, каждый раз, попытки построить идеальное общество оборачивались миллионом личных катастроф. И, что значит — «идеальное общество»? Общество, где все равны. Но, в этом есть, с одной стороны — глобальный тупик, как говорил тот же Бердяев. Равенство — это зло. Потому что... равенство — это ничто, абсолютный хаос. И мир возник из неравенства из некоего — свет от тьмы отделился через неравенство. Любой творческий акт — это неравенство. Даже эпоха Возрождения, которая дала самые, может быть, значительные произведения искусства, это эпоха жесточайшего неравенства. Требование равенства — это возвращение к изначальному хаосу. Это, в общем, мысль Бердяева...
К.Мацан:
— Аристократа духа.
О.Нестеров:
— ... к которой я возвращаюсь на страницах моего романа. Да, Вы абсолютно правы.
К.Мацан:
— Я так сказал, что Небесный Иерусалим достижим через Церковь. Вы сказали: «Да». Насколько, в принципе, эта тема Вам важна, интересна, даже не применительно конкретно только к роману, а, в целом, в контексте творчества? Ведь, творчество, как мы сегодня уже услышали, связано с Источником любых идей.
О.Нестеров:
— Ну... Вы имеете в виду мои взаимоотношения с верой...
К.Мацан:
— Ну, например.
О.Нестеров:
— Или с Церковью? Ну... мои взаимоотношения с верой — они абсолютно ясны. Это произошло один раз, на Новом Арбате, году в 1987. Я встретил двух молодых людей, и они оказались швейцарцами. Я шёл тогда в клуб «Метелица», или... я не помню, как это... кафе «Метелица» тогда называлось, на какой-то рок-концерт, и мы поговорили очень коротко... ну, тогда было много иностранцев любопытных в Москве... и они сказали: «Олег, ты на пороге очень важного события в твоей жизни». Вот, кто это? Я их не придумал, они действительно были — два молодых человека... ну, постарше меня. Они сказали... Я говорю: «А какого события?» Они сказали: «Ты знаешь, вот — Иисус войдёт в твоё сердце». Ну, я иду на рок-концерт: «Ну, да. О’кей. Может быть — войдёт, может быть — не войдёт... Хорошо. Спасибо». Потом прошло полгода, и, в купе плацкартного вагона, это действительно произошло. Не буду объяснять, каким образом — у каждого это по-разному, но с тех пор... в общем... как-то... очень многое в моей жизни поменялось. И мне с этим очень легко жить. И главное — не сбиваться. Как раз, мои взаимоотношения с музыкой помогают мне фазироваться с этим.
К.Мацан:
— Что это значит?
О.Нестеров:
— Фазироваться... ну... находиться в ладу. Ну, как бы, в одной фазе. Не в разных фазах: один рукой сделал в одну сторону, а другой — в другую. Это как есть фильм братьев Коэнов «Изнутри Льюина Дэвиса» — про кантри-музыканта. Действие происходит в 1962 году. Очень хороший музыкант, очень хороший голос, красивый парень, очень талантливый, но ничего у него не клеится. А не клеится у него потому, что он — то опережает, то опаздывает, то опережает, то — опаздывает. Абсолютно ясно... Коэны — они даже завернули в восьмёрку свой сюжет, чтобы нам, бестолковым, ещё раз показать, что он — не сфазирован с этим миром. Он не живёт с ним в ладу, не живёт с ним в гармонии — со всеми вытекающими последствиями.
К.Мацан:
— Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», сегодня проводит с нами этот светлый вечер. В студии, напомню, Константин Мацан. Мы прервёмся, и вернёмся к вам, буквально, через минуту.
«СВЕТЛЫЙ ВЕЧЕР» НА РАДИО «ВЕРА»
К.Мацан:
— Ещё раз добрый вечер, дорогие друзья! Это «Светлый вечер» на радио «Вера». Мы продолжаем наш разговор с Олегом Нестеровым — музыкантом, композитором, певцом, писателем, продюсером, преподавателем и лидером группы «Мегаполис».
Вы начали потрясающе интересные вещи рассказывать, и спасибо Вам за такую открытость, потому что не все и не всегда готовы о своей вере говорить, а, между тем, это, может быть, самое важное, что человека наполняет, в каком-то смысле. И Вы тоже сказали о том, что Вам стало с этим легко. Это как-то вот... не знаю... что-то в жизни изменилось. А Вы можете рассказать, что это за ощущение, что с этим стало легче? Почему вдруг с верой становится легче? Кто-то скажет наоборот ведь: вот, значит, там, надо теперь как-то что-то в себе менять, что-то в себе как-то... отказываться от чего-то, ради этого пути. А Вы говорите вот — легче стало.
О.Нестеров:
— Ну, а как может быть по-другому, я не понимаю? Вот — объясните мне, пожалуйста! Как может быть по-другому, когда всё так? Когда всё так, что бы ни случилось — всё так.
К.Мацан:
— Я знаю, что у Вас есть дружеские тёплые отношения с Храмом Живоначальной Троицы в городе Электроугли. В том числе и силами этого Храма проводится ежегодный фестиваль «Троица. Всё живое», на Троицу. И группа «Мегаполис» регулярно участвует, и Вы, в общем-то, у истоков этого фестиваля стоите. И вокруг этого Храма, как и вокруг любого, на самом деле, почти Храма, происходит то, что называется «социальная деятельность». Помогают больным, обездоленным, всем тем, кому нужна помощь. И Вы тоже в этом участвуете, и нередко это может даже ставить для стороннего наблюдателя вопрос: а вот зачем, грубо говоря, на такие вещи тратится время? Зачем идти к человеку, там, в больницу? Очень часто эта деятельность больше даже помогает не тому, кому помощь оказывается, а тому, кто эту помощь оказывает.
О.Нестеров:
— Конечно, конечно! Это для того, чтобы понять лучше себя — кто ты, что ты, зачем ты, почему ты, как ты? Такие вещи — они самые важные в этот момент. И важно их делать легко, по доброй воле, с улыбкой. Конечно, удивительные люди служат в этом Храме — отец Андрей, отец Александр, с кем я изначально и познакомился. Их история, их судьба, наши разговоры, и вообще — Электроугли я наблюдал почти всю свою жизнь из окна электрички, когда ездил на дачу. Это такое закопчёное кирпичное было здание, с чёрной трубой — самое страшное место на земле, и отцы-то мне и говорили о том, что «когда мы приняли приход — всё было не очень...» И они начали вот такую вот деятельность, и, очевидно, что всё по-другому в этом месте, и Храм, как это, в общем, и должно происходить — из него идут вот эти вот лучи, которые, в общем, кого нужно — притягивают, кому-то помогают, кого-то заставляют задумываться.
К.Мацан:
— Вы сказали о том, что вот эта... такая... деятельность, что мы называем «социальной деятельностью» — помощь ближним, проще говоря — помогает тому, кто помогает, лучше понять себя. И этот аргумент, в принципе, в пользу вот этой помощи ближним, действительно, часто приводится в пользу необходимости волонтёрства. Часто можно услышать, что вот, если у тебя проблемы, иди к тому, кому хуже — вот, к обездоленным — и ты увидишь, что у тебя, на самом деле, нет проблем. Но очень часто этот аргумент и не срабатывает. Потому что, ну, если кому-то хуже, чем мне, почему мне от этого должно стать лучше? Вот, как это происходит? Как меняется взгляд на себя в таких ситуациях? Как это у Вас было, если было?
О.Нестеров:
— Вообще, я очень часто задумываюсь... ну, вот... особенно вот в год столетия русской революции, о том, что пережила Россия, и вообще — что пережил мир в ХХ веке, и пытаюсь... ну, как-то... через себя понять, на уровне просто таких, личных ощущений, что проживал конкретный человек, находясь в водовороте тех, порой страшных, событий. Тактильные ощущения, осязательные, все эти неизбежные вопросы выбора — ну, в общем, вот... голод, смерть ближних, и так далее, и мне кажется, что... Читаю воспоминания, например, княжны Васильчиковой «Берлинский дневник» — это 1940-45 год. Наша русская княжна, 20-летняя девушка Мисси, из хорошего рода, в общем, проводит в Берлине это страшное время, и видит, как под воду уходит целая цивилизация. Как медленно — а это дневник, она пишет его каждый день, и видит, как меняется жизнь окружающих людей, и друзей, родственников, родных. Какой ужас начинается там в 1944-м. Как она принимает решение, и участвует вот в этом заговоре летом 1944 года. И как она тщательно маскирует в своём дневнике, а потом, задним числом, расшифровывает... ну, в общем, все эти вот ощущения... Я хочу сказать, что каждому из нас посильно нужно эти ощущения в себе пробуждать и стараться проживать для того, чтобы каких-то страшных вещей в нашей жизни не происходило. Потому как революция как общественное явление, или историческое явление, или война как историческое явление — это одно, а война, которая касается тебя самого, и что ты испытываешь каждый день и час — это совсем другое. И говорят, что когда память поколений умирает, это предшествует новой войне и новым катаклизмам. И, может быть, своей какой-то очередной задачей я вижу — не знаю, как, я музыкант — именно это. И я ещё как-то не сформулировал, в чём я смогу этой идее служить, но, тем не менее, я должен это делать. Ну, например, говорить сейчас на радио «Вера» об этих вещах. И это, отчасти, ответ на Ваш вопрос. Когда ты идёшь к людям, с кем... ну, не всё в порядке в этот момент, кто нуждается в твоей помощи, и ты становишься частью их, и ты им помогаешь, и ты приобретаешь свой личный опыт. А что это такое, когда я не могу пойти, а что это такое, когда умерла мама, а что это такое, когда... ну, и так далее, и тому подобное. И ты не читаешь это в книге, не слышишь это через, там, третьих людей, а ты просто — рядом с этим, и это случается тоже с тобой, и это делает... ну... это, в очередной раз, ну... фазирует тебя с этим миром. Вот.
К.Мацан:
— Вот, Вы сейчас говорите о приобретении этого опыта, о попытке по-новому на себя посмотреть. Не знаю... опять-таки, может быть, я тут как-то чересчур обобщаю, и, может быть, Вы меня поправите, но для меня, в принципе, вот та эпоха 60-х, которой ваши спектакли «Из жизни планет» посвящены — тоже нечто, очень близкое этому. Когда люди вдруг стали искать на волне оттепели ( а, может быть, оттепель в виду этого наступила, не знаю ) какие-то иные смысловые основания. Вот — кто я? Зачем — я? Что я делаю? И этот поиск дал великое кино — снятое...
О.Нестеров:
— Да.
К.Мацан:
— ... и великое неснятое кино, которому Вы посвятили...
О.Нестеров:
— ... проект «Из жизни планет».
К.Мацан:
— Вот, я прав вот в этой оценке? Это, вот, некий поиск дал такие плоды? Поиск нового себя, новых смысловых оснований.
О.Нестеров:
— Человек получил возможность, действительно, заглянуть в себя. Он остался наедине с собой, с одной стороны. А с другой стороны, население нашей страны превратилось в большой ансамбль — даже не в оркестр, а в ансамбль, с множественными обратными связями. Физики перекрёстно опыляли лириков, лирики — космонавтов, спортсменов, исчез страх, наша страна получила неимоверную прививку антихрупкости, после войны. Антихрупкость — это способность становиться сильнее, против любого отрицательного события, с тобой происходящего. И этот странный чёрно-белый лидер, Никита Сергеевич Хрущёв, который, с одной стороны, позакрывал половину Храмов и так далее, а с другой стороны, он дал человеку перспективу и свободу быть самим собой и заглядывать в себя. Что, в общем-то, и стало происходить, и стало происходить резко, внезапно и на всех уровнях. Космос, математика, спорт, кино и музыка. Москва начала 60-х — это Мекка классической музыки. Международный конкурс Чайковского... она, действительно, Мекка! Сюда приезжали доучиваться после европейских консерваторий, потому что здесь было именно то, что нужно. И это время, когда вдруг — всё стало получаться! Это время, когда всё получалось. И мой проект о неснятых фильмах, о невоплощённых замыслах — как ни странно, посвящён времени, когда всё получалось. Перестало получаться на выходе из этой эпохи, когда мы стали вползать совсем в другое время, когда изменились разговоры, изменились смыслы, и вот тогда-то всё, в общем-то, и поменялось, и эта эволюция, прекрасная эволюция, была прервана сверху — и не случилось... Говоря о фильмах — тех, которые должны были случиться — это, действительно, были бы великие фильмы. Если бы Шукшин снял «Степана Разина», к примеру, мы бы вообще по-другому сейчас ощущали русского человека. Это был главный фильм его в жизни. А художник такого калибра как Шукшин — такой художник приходит к нам раз в столетие. Я могу перечислить ещё ряд имён: Панфилова с «Жанной д’Арк», с Чуриковой в главной роли, или... ну, и целый ряд примеров, с которыми можно ознакомиться на нашем интернет-портале «Из жизни планет» planetslife.ru, где это всё очень подробно исследовано. И прошивка у страны была бы иная, и иные пословицы и поговорки, иные герои, если бы это произошло. Но, с другой стороны, эти невоплощённые замыслы — они... миссия их оказалась совсем иная. Они рассказывают, собственно, о той эпохе. И делают они это, может быть, лучше, чем замыслы воплощённые, потому как мы можем о той эпохе судить по фильмам, которые были сняты. Но, в какой-то степени, эти фильмы уже мифологизированы. Мы знаем каждую фразу, каждый взгляд, каждый жест, и не воспринимаем их так точно и свежо. Неснятые фильмы могут рассказать об эпохе... ну... как, например, не выживший в кораблекрушении мог бы рассказать куда глубже, чем тот, кто выжил. Потому как, неснятые фильмы именно поэтому и были не сняты, потому что они были острее, живее, точнее, радикальнее — поэтому им и не было суждено воплотиться. Ну, тот, кто выжил в кораблекрушении скажет о том, что — да, было очень страшно, я бежал на палубу, наверх, у меня был спасательных жилет, свисток, нас погрузили на шлюпку, через 2 часа — вертолёт... Но это совсем не то, что бы рассказал не выживший в кораблекрушении: какой это был ужас, как в трюм медленно поступала вода, медленно уходил воздух, медленно наступала смерть. Вот, это был бы совсем иной рассказ про кораблекрушение. Вот, в спектакле «Из жизни планет», который мы играем в Центре имени Мейерхольда 30 и 31 декабря в 7 часов вечера... Это старая, вообще, московская театральная традиция, которая даёт возможность, например, женщинам надеть красивое платье в 5 часов вечера, а не в 12 ночи, сходить в театр, а потом уже идти к праздничному столу, к друзьям — собственно, эти спектакли мы играем в Новый год по одной простой причине: на эти спектакли родители приводят своих детей, а дети — своих родителей. Когда мы с этим столкнулись, мы очень порадовались, потому как — это такая, нулевая, точка, встреча поколений. Потому как и для тех, и для других — это всё очень важно. Потому как это не ретро, и не ностальгия, это — «настоящему, чтобы обернуться будущим, требуется вчера». Это — обретение уклада, который у нас, периодически... мы теряем, потому как у нас не эволюция, а войны и революции. А уклад — это очень важно. Это — с чем молодой человек... ну... это система координат, и, имея эту систему координат, тебе очень просто идти дальше и делать свои уже шаги. А когда уклада нет и... то можно бить бутылки у реки. Ну, и так далее.
«СВЕТЛЫЙ ВЕЧЕР» НА РАДИО «ВЕРА»
К.Мацан:
— Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис» сегодня проводит с нами этот светлый вечер. Знаете, я помню, как я впервые узнал о проекте «Из жизни планет». В 2016, если не ошибаюсь, году. Это был март, вот такое первое солнышко появляется, очень такое весеннее настроение, и, как раз, прогремела новость про то, что скончался Валентин Распутин. И я как-то, в связи с этим, пересматривал фильм «Рудольфио», по его рассказу, Динары Асановой, и это тоже — кино вот тех лет. Здесь же рядышком и «Июльский дождь» Хуциева, и вот эта вся атмосфера... Я попадаю на сайт «Из жизни планет», включаю музыку, и понимаю, насколько точное попадание. Вот, абсолютно точное попадание мелодики, и всего, и вот самой этой атмосферы, которая создаётся — вот в то, что я чувствовал тогда. Один из героев Вашего спектакля — это Геннадий Шпаликов. Кто-то, я помню, рассказывал, что, по-моему, когда Михаил Козаков искал героя на главную роль в фильм «Покровские ворота», ему сказали: «Тебе нужен шпаликовский мальчик». И вот, он искал типаж «шпаликовского мальчика». То есть, некий даже вот... нового героя создал Шпаликов в своих работах. Вы говорите о традиции, о преемственности, об обретении уклада. Что это было за явление — «шпаликовские мальчики», и сам Шпаликов, и возможно ли появление таких «мальчиков» сегодня? Кем бы они были сегодня?
О.Нестеров:
— Ну, конечно, возможно! Но Шпаликов родился в то время, и он совпал с тем временем. И когда он перестал совпадать, Шпаликов закончился. Как сказал Павел Финн про своего друга, сценарист и друг Шпаликова: «В конце 60-х время разлюбило Шпаликова, потому что оно всё больше наливалось свинцом». Шпаликов... вообще, страна своего героя, мне кажется, ещё обретёт. И Шпаликов не до конца... не то, чтобы изучен... фигура Шпаликова пока ещё... ну, то есть, должно пройти время, прежде чем. И Шпаликов... через Шпаликова... Шпаликов оттепель-то и артикулировал, она назвал вещи своими именами. Он кое-что придумал, с одной стороны, но, с другой стороны, он ничего не придумал. Ну, говорят, вот, Шпаликов придумал оттепельную Москву в кинематографе. До него она была помпезная в кино, и очень серая и скушная в жизни. А вот Шпаликов такую её придумал, и она... когда мы говорим о Москве 60-х, мы вспоминаем все эти кинематографические образы. С одной стороны, это так, но Шпаликов именно такой Москву и видел, такой Москве и улыбался, а значит, эта Москва на самом деле и существовала. И, я вас уверяю, существует до сих пор. Если вы встанете летом в 4 часа утра и пройдётесь в районе Таганки, где он снимал некоторые свои кадры, вы даже сейчас увидите шпаликовскую Москву.
К.Мацан:
— Вы увидите ту баржу, которая плывёт у него в неснятом фильме...
О.Нестеров:
— Ну, к примеру... Да, если... в общем...
К.Мацан:
— Девочку Катю.
О.Нестеров:
— И девочку Катю. Собственно, Шпаликов — это такой герой надежды. Герой надежды, который к некоторым вещам, например, относился очень серьёзно. Проще, я думаю, что будет нашим слушателям почитать воспоминания очевидцев, или обратиться, собственно, к... или придти на спектакль...
К.Мацан:
— Да. 30-31 декабря, да.
О.Нестеров:
— ... 30-31 декабря. Собственно, спектакль начинается Шпаликовым, Шпаликовым и заканчивается. Собственно, 4 пути для художника, 4 пути для человека. И когда мы делали этот спектакль, я до конца и не понимал, почему мы взяли 4 неснятых фильма, почему мы сделали это музыкальное посвящение, написали музыку к этим неснятым фильмам, и почему я исследую судьбы этих художников, и эти невоплощённые замыслы. И ответ пришёл сам собой, понятно Откуда, что это — компас. Что у каждого из этих художников были диаметрально противоположные пути — север, юг, восток и запад — и каждый шёл этим путём, и каждый был прав...
К.Мацан:
— Напомните, что это за пути?
О.Нестеров:
— Ну, давайте, если Вам интересно... Например, Геннадий Фёдорович Шпа... Владимир Китайский, кто должен был снимать фильм по сценарию Шпаликова «Причал», 1960-61 год, был любимчиком у Михаила Ромма, и, вообще, первым учеником во ВГИКе. Он учился вместе с Тарковским и Шукшиным, но, тем не менее, считался фигурой номер один. После того, как этот фильм закрыли, и он не был снят, столкнувшись с реалиями жизни кинематографа, Мосфильма, и, вообще, как слишком, может быть, нежный художник, он выбрал для себя иной путь. Это был, с одной стороны, пророк, который напитал своими идеями целое кинематографическое поколение. С другой стороны, он понял, что он слишком слаб, чтобы идти на Голгофу. Тарковский, как сказал Савва Кулиш, вышел из-под влияния Китайского только к «Солярису». А Тарковский — у него были силы пойти, и он — пошёл. А Китайский выбрал для себя совсем иной путь. Он как-то философствовал с ещё одним начинающим режиссёром Гордоном о роли Иуды Искариота, как ни странно, и они фантазировали на тему, как бы они сняли его смерть, во всех подробностях, как бы они просто поставили, по-режиссёрски, этот эпизод. И, двумя годами позже, Китайский абсолютно так режиссирует свою собственную смерть. И этот путь — не делать, и не бороться. Путь Владимира Мотыля, который потратил несколько лет на хождение по коридорам, и на то, чтобы пробить свой замысел «Семь пар нечистых». Это история про начало войны, и про баржу, которая уголовников и политических заключённых везёт к отдалённому острову. Но фашисты... ну... самолёт уничтожает охрану, заключённые предоставлены сами себе, и вопрос выбора — можно пристать к острову и встать вместе с солдатами, взять оружие и стоять до конца, а можно уплыть в Норвегию и попросить политического убежища. И, собственно, путь Мотыля — это делать и бороться. Он сказал, что... в конце концов, он сказал что не стоит тратить время на хождение по высоким коридорам. Нужно брать любой, мало-мальски приличный, замысел, и делать из этого свой фильм. Что он и воплотил в фильме, например, «Белое солнце пустыни» или «Женя, Женечка и «катюша». Это путь такой — делать и бороться. Путь Андрея Смирнова, который у нас, собственно, в проекте и в спектакле, его фильм «Предчувствие», где он вспоминает своё послевоенное детство, и 1953 год, хмурую школу, уголовный двор на Сретенке, и такое, беспросветное, одиночество малыша во враждебном мире больших, путь Андрея Смирнова — это бороться и не делать. Он первый подал в суд на Государство, подал в суд на Госкино — и выиграл. Но за это — на 30 лет он был отлучён от профессии. Ему было отказано в праве быть советским режиссёром. И путь четвёртый, наконец, это путь Шпаликова — делать, но не бороться. По семь, по восемь раз переписывать, опять приносить, опять переписывать. В конце жизни он будет кричать на Мосфильме, в коридорах: «Я не раб!» Какой из этих путей правильный? Вот, на эти темы мы рассуждаем в спектакле «Из жизни планет», мы играем музыку к этим неснятым фильмам, мы рассуждаем на тему «художник и власть», «свобода и несвобода», мы говорим о невоплощённых замыслах и их жизни после смерти. Но, самое главное, мы, конечно, говорим про каждого из тех, кто присутствует в зале. Поэтому и дети приводят своих родителей, а родители — детей. Потому как, говоря про то время, мы говорим про каждого из нас.
К.Мацан:
— Последний вопрос, если позволите, всё-таки вернусь к нему: а «шпаликовские мальчики» сегодня — это состояние общества, или состояние души?
О.Нестеров:
— Вы знаете, я Вам такую вещь скажу про Шпаликова. Шпаликов в какой-то момент, по моим ощущениям, перестал верить. Вот. И с этим он и ушёл из жизни. И, как и любой человек, он переживает разные фазы в своей жизни. И, как говорил Шнитке про отсутствие финалов в своих произведениях, и, вообще, в произведениях ХХ века: «Как будто — раз, и всё кончилось. И часто жизнь человека — это именно, как раз, «раз — и всё кончилось». В худшем случае, это когдавсё распадается на какие-то незначащие части, и человек просто перестаёт существовать, распадаясь, ещё живя. А красиво, когда человек погибает... или умирает — с улыбкой на устах, когда он принимает свою смерть как торжество и великий момент перехода в иное состояние. Когда он родился — это была встреча на вокзале, а здесь — такая же торжественная... такие прекрасные и светлые проводы. И, возвращаясь к Шпаликову, мне хотелось бы, чтобы наши современные «шпаликовские мальчики» никогда не теряли веру — когда им было двадцать, и когда им будет и семьдесят.
К.Мацан:
— Спасибо огромное! Олег Нестеров, лидер группы «Мегаполис», сегодня был у нас в программе «Светлый вечер». Я напомню, что 30 и 31 декабря в Центре имени Мейерхольда, на Новослободской, в Москве, спектакли «Из жизни планет», о которых, в том числе, мы сегодня говорили. Спасибо за эту искреннюю беседу. В студии был Константин Мацан. До свидания! До новых встреч на волнах радио «Вера».
«СВЕТЛЫЙ ВЕЧЕР» НА РАДИО «ВЕРА».
Деяния святых апостолов
Поделиться
Деян., 21 зач., VIII, 40 - IX, 19.
Комментирует священник Дмитрий Барицкий.
Быть соработником Богу — именно такой призыв часто звучит со страниц священных книг. Но что для этого необходимо сделать? Ответ на этот вопрос находим в отрывке из 8-й и 9-й глав книги Деяний святых апостолов, который сегодня читается за богослужением в православных храмах. Давайте послушаем.
Глава 8.
40 А Филипп оказался в Азоте и, проходя, благовествовал всем городам, пока пришел в Кесарию.
Глава 9.
1 Савл же, еще дыша угрозами и убийством на учеников Господа, пришел к первосвященнику
2 и выпросил у него письма в Дамаск к синагогам, чтобы, кого найдет последующих сему учению, и мужчин и женщин, связав, приводить в Иерусалим.
3 Когда же он шел и приближался к Дамаску, внезапно осиял его свет с неба.
4 Он упал на землю и услышал голос, говорящий ему: Савл, Савл! что ты гонишь Меня?
5 Он сказал: кто Ты, Господи? Господь же сказал: Я Иисус, Которого ты гонишь. Трудно тебе идти против рожна.
6 Он в трепете и ужасе сказал: Господи! что повелишь мне делать? и Господь сказал ему: встань и иди в город; и сказано будет тебе, что тебе надобно делать.
7 Люди же, шедшие с ним, стояли в оцепенении, слыша голос, а никого не видя.
8 Савл встал с земли, и с открытыми глазами никого не видел. И повели его за руки, и привели в Дамаск.
9 И три дня он не видел, и не ел, и не пил.
10 В Дамаске был один ученик, именем Анания; и Господь в видении сказал ему: Анания! Он сказал: я, Господи.
11 Господь же сказал ему: встань и пойди на улицу, так называемую Прямую, и спроси в Иудином доме Тарсянина, по имени Савла; он теперь молится,
12 и видел в видении мужа, именем Ананию, пришедшего к нему и возложившего на него руку, чтобы он прозрел.
13 Анания отвечал: Господи! я слышал от многих о сем человеке, сколько зла сделал он святым Твоим в Иерусалиме;
14 и здесь имеет от первосвященников власть вязать всех, призывающих имя Твое.
15 Но Господь сказал ему: иди, ибо он есть Мой избранный сосуд, чтобы возвещать имя Мое перед народами и царями и сынами Израилевыми.
16 И Я покажу ему, сколько он должен пострадать за имя Мое.
17 Анания пошел и вошел в дом и, возложив на него руки, сказал: брат Савл! Господь Иисус, явившийся тебе на пути, которым ты шел, послал меня, чтобы ты прозрел и исполнился Святаго Духа.
18 И тотчас как бы чешуя отпала от глаз его, и вдруг он прозрел; и, встав, крестился,
19 и, приняв пищи, укрепился. И был Савл несколько дней с учениками в Дамаске.
Героем только что прозвучавшего отрывка является не только апостол Павел, но и Анания. Книга Деяний практически ничего не говорит о том, кем он был. Он не назван ни апостолом, ни диаконом, ни пророком. Он назван просто — «один ученик», то есть кто-то из учеников Христа. Позже, вспоминая о своём обращении в христианство, краткую характеристику Анании даст сам Павел: «Некто Анания, муж благочестивый по закону, одобряемый всеми Иудеями, живущими в Дамаске». Вот и всё, что мы о нём знаем из Писания.
Ситуация, в которой оказался этот простой и благочестивый человек, очень непростая. Только представьте, у Савла среди христиан дурная репутация. Он известен как свирепый и фанатичный инквизитор. И Анания знает об этом. Он знает, что этот кровожадный иудейский чиновник должен пребыть в Дамаск не просто так. Он спешит сюда с официальными письмами от первосвященника, которые разрешают ему хватать христиан и вершить над ними суд. И вот к этому то палачу его и посылает Господь. Анания не скрывает своего страха: «Господи! я слышал от многих о сем человеке, сколько зла сделал он святым Твоим в Иерусалиме». Однако Бог отвечает: «иди, ибо он есть Мой избранный сосуд».
Можно только представить себе, что творится на душе у Анании, когда он идёт по указанному адресу. Писание не говорит, что Господь забирает у него страх. Скорее всего, Анания сомневается, он исполнен тревоги, он боится, но он идёт и делает то, что ему сказано. Вопреки своим чувствам входит в дом Иуды, называет гонителя «брат Савл», возлагает на него руки. И происходит чудо — Савл прозревает, чтобы со временем стать первоверховным апостолом Христа. Интересная деталь. После этого эпизода Анания полностью исчезает из повествования. Он не становится знаменитым проповедником. Он сделал своё дело и вернулся в тень. И узнаём мы о нём только из церковного предания, которое говорит о том, что позже Анания стал епископом города Дамаск, а потом принял мученическую смерть за Христа.
Вся эта история — яркая иллюстрация того, как совершается Божий Промысел. Нередко для того, чтобы начать Своё великое дело, Господь выбирает не героев, а обычных людей, таких, как всякий из нас. Подчас робких, измотанных, уставших после работы, тех, кто думает, что «моё дело маленькое, незаметное, я ничего не решаю». Но Бог зачастую и не нуждается в наших талантах, смелости или известности. Гениальности у Него у Самого с избытком. От нас требуется всего лишь начать. Порой вопреки страху и сомнению с доверием Творцу сделать маленький шаг, сказать доброе слово, протянуть руку помощи. Иногда этого вполне достаточно, чтобы началась та цепочка событий, которую Бог Сам завершит великими и грандиозными свершениями.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«Богословие священства». Священник Алексей Чёрный
Поделиться
У нас в гостях был кандидат теологии священник Алексей Чёрный.
Разговор шел о том, что русские святые отцы 18-20 веков писали о священстве и как осмысляли это служение в соответствии с вызовами эпохи и ожиданиями прихожан своего времени. В частности, мы обсуждали, что о священстве писали такие известные богословы, как святитель Дмитрий Ростовский, святитель Тихон Задонский, святитель Филарет Московский, святитель Иннокентий Херсонский, праведный Иоанн Кронштадтский, святые Оптинские старцы, святитель Феофан Затворник и святитель Игнатий, епископ Кавказский.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных путям русского богословия в истории русской культуры.
Первая беседа с диаконом Николаем Антоновым была посвящена формированию русской богословской мысли (эфир 27.04.2026)
Вторая беседа с Артемом Малышевым была посвящена святоотеческому богословскому наследию (эфир 28.04.2026)
Третья беседа с Вячеславом Ячмеником была посвящена богословию в эпоху советских гонений на Церковь (эфир 29.04.2026)
Ведущий: Константин Мацан
Все выпуски программы Светлый вечер
«Вера и дело». Сергей Катышев
Поделиться
Гость программы — глава телеканала «КИНО ТВ», продюсер Сергей Катышев.
Разговор начинается с воспоминаний о юности, интересе к музыке и культуре, учёбе на факультете психологии и создании культурного центра «Лаборатория звука». Гость рассказывает о том, как ранние впечатления от музыки повлияли на его стремление «расширять границы» и искать своё призвание.
Отдельной темой становится путь к вере. Сергей Катышев вспоминает встречу с Тихвинской иконой Божией Матери, поездки в монастырь преподобного Александра Свирского, аварию, после которой он особенно остро задумался о Божием промысле, и первое путешествие на Афон. В беседе звучит рассказ о монастыре Дохиар, старце Григории, иконе Божией Матери «Скоропослушница», а также о встрече с духовником — епископом Нестором Ялтинским.
Также речь идёт о создании телеканала «КИНО ТВ», работе в кино и телевидении, восстановлении территории храма Архистратига Михаила в Алупке и фестивале «Явление».
Отдельное внимание уделяется фильму «Авиатор» по роману Евгения Водолазкина и планируемой экранизации романа «Лавр», а также разговору о прощении, покаянии и внутреннем изменении человека.
Ведущая: Наталия Лангаммер
Наталья Лангаммер
— Добрый вечер, дорогие радиослушатели! «Светлый вечер» на Радио ВЕРА и в эфире программа «Вера и дело». Меня зовут Наталья Лангаммер, а в гостях у нас сегодня глава телеканала «Кино ТВ», продюсер в разных сферах — Сергей Катышев. Добрый вечер.
Сергей Катышев
— Добрый вечер. Христос воскресе! Рад приветствовать вас, дорогие друзья, на одном из моих любимых радио.
Наталья Лангаммер
— Сергей, мы с вами перед эфиром обсуждали, о чём поговорить. И у меня к вам много интересных вопросов. Первое, что возникает у меня в голове, — это психология. Вы закончили факультет психологии Ленинградского государственного университета, причём тогда, когда это ещё не было модно. Но дальше вас всё-таки интересовала культура, вы искали себя. Как это выяснилось в процессе обучения?
Сергей Катышев
— Я бы начал ещё раньше — до того, как поступил в университет на факультет политической психологии. Когда мне было 14 лет, я не имел понятия ни о психологии, ни о православии, ни о музыке, ни о культуре. И вот мой школьный друг пригласил меня на концерт Джона Маклафлина (это было лет 25–30 назад). Концерт проходил в Петербурге, в ДК Ленсовета. Но у нас не было билетов. Мы пришли, и мой друг говорит: «Серёга, полезли через крышу?» Я отвечаю: «Всё что угодно, но через крышу я не полезу». Он говорит: «Ну тогда поехали домой». И вот мы уже собрались уходить, грустные такие, и вдруг выходит молодой человек в костюме, с контрамарками в руках. Он кого-то ищет глазами, не находит и протягивает эти контрамарки мне — а это билеты на первый ряд. Так мы попали на концерт Джона Маклафлина и Билла Бруфорда. И, знаете, именно тогда мой мир полностью перевернулся. Я не представлял, что такое вообще возможно. Что существует такая музыка, которая может настолько расширять границы восприятия. И с тех пор, с 14 лет, всё, чем я занимаюсь каждый день, связано именно с этим — с расширением собственных границ. Я стараюсь, чтобы каждый день становился для меня открытием. Потом был университет. Сразу после него мы вместе с друзьями и учителями открыли культурный центр. Среди них был Сева Гаккель — один из основоположников группы «Аквариум». Он же открыл один из первых легендарных панковских клубов Санкт-Петербурга — «Там-Там». Позже, когда я познакомился с Юрием Николаевичем Арабовым — нашим классиком, сценаристом и кинематографистом, — я узнал от него интересную мысль: что, вообще-то, панки и монахи имеют много общего. И те, и другие постоянно раздвигают границы. Разница в том, что у панков в центре — собственный протест и больше ничего, а у монахов в центре — воскресший Христос. Это огромная разница. Но само стремление к преодолению себя объединяет и тех, и других. Так вот, мы открыли культурный центр «Лаборатория звука» и привезли в Россию практически всех современных электронных музыкантов, повлиявших на культуру XX и XXI века.
Наталья Лангаммер
— А какие это были годы?
Сергей Катышев
— Это начало 2000-х, примерно до 2005 года. Мы привезли Филипа Гласса, King Crimson, группу Sabri Brothers с их суфийской музыкой...
Наталья Лангаммер
— То есть Россия тогда ещё не знала такого звука?
Сергей Катышев
— Это было впервые. Во всех смыслах такая культурная революция. Потом я работал с Брайаном Ино — лондонским музыкантом, композитором, основателем направления эмбиент. А позже ушёл из музыкальной индустрии и занялся телевидением, а затем и кино. Но между этим произошло, наверное, самое важное поворотное событие.
Наталья Лангаммер
— Расскажете об Афоне?
Сергей Катышев
— Афон случился не сразу. Однажды привезли Тихвинскую икону Божией Матери — из Чикаго, где я до этого много раз бывал. И этот образ меня поразил, я увидел его совершенно случайно. Мы с друзьями и коллегами были на вечеринке, и квартира, где была вечеринка, находилась напротив Казанского собора. Мы веселились до утра. Я подошёл к окну и увидел невероятную картину: вся площадь была в цветах, огромное количество людей, и прямо на меня двигался образ Тихвинской Божией Матери.
Наталья Лангаммер
— Это был крестный ход.
Сергей Катышев
— Тогда я ничего об этом не знал. Я позвал друзей и сказал: «Посмотрите, как вообще такое возможно?» После этого я много раз приходил в Казанский собор. Потом икону увезли в Тихвинский монастырь, и я ездил уже туда, просто не мог оторваться. До этого у меня были увлечения восточными религиями, буддизмом. Я читал Олдоса Хаксли, Карлоса Кастанеду — всё это было очень модно в нашей молодости. Но вот этот живой дух, живая личностная Божественная природа просто разрушили все мои прежние представления об этом мире. Потом я попал в Александро-Свирский монастырь. Удивительная история: мой дед был главным психиатром Военно-морского флота СССР и работал в Военно-медицинской академии. В детстве он водил нас туда на экскурсии. И только позже я понял, что тогда видел мощи Александра Свирского — они находились в музее академии. И когда я увидел их снова, уже в монастыре, я простоял рядом шесть часов и не мог отойти. Не знаю, как это объяснить — будто через тебя проходит какая-то энергия. Позже я часто возвращался туда. Потом, когда я уже работал на телевидении, зашёл в Троицкий собор и увидел фрески, они буквально выступали из стен. Их никто не реставрировал, но краски были невероятной насыщенности: ярко-синие, ярко-зелёные, жёлтые. Фантастика! Тогда у меня возникла идея оживить эту историю и сделать анимацию. В то время я работал с BBC, занимался дистрибуцией фильмов.
Наталья Лангаммер
— Это должен был быть мультфильм?
Сергей Катышев
— Да, мультфильм по фреске «Страшный суд», которая находится на выходе из храма. Она меня невероятно поразила.
Наталья Лангаммер
— Но там ведь нужен сюжет?
Сергей Катышев
— Да, сюжет Страшного суда, можно было строить его по житиям святых или по Апокалипсису. Но это была пока только идея. Я поехал в Александро-Невскую лавру за благословением (или всё-таки в духовную академию, она находится за Алекандро-Невской Лаврой). А вместо этого попал на очень жёсткую исповедь — совершенно не то, чего я ожидал. После этого я должен был лететь в Швецию на следующий день. Я опаздывал на самолёт, мчался по кольцевой и думал только о своих делах и пробках. Вдруг навстречу мне вылетает КАМАЗ с песком, и я понимаю, что столкновения не избежать. Следующий кадр — всё в тумане, кабина КАМАЗа лежит на мостовой, а от моей новой BMW, купленной неделю назад, вообще ничего не осталось. А я жив. И вдруг из бардачка начинает играть акафист преподобному Александру Свирскому: когда-то давно я вставил диск и забыл о нём. А тут магнитола сама включилась — видимо, что-то замкнуло, и на всю площадь звучало: «Радуйся, Александре Свирский, великий чудотворче...» И у меня слёзы на глазах. Казалось бы, машина разбита, на самолёт я опоздал, никакой фильм уже снимать не стал. Но я понял, что это была очень важная встреча — там, на кольцевой. Одна из главных встреч в моей жизни. Я почувствовал, что Бог явно хочет мне что-то сказать и решил обратить на это пристальное внимание. Как только зажили сломанные рёбра, я позвонил своему другу-путешественнику, и мы поехали на Афон — искать старцев и ответы на вопросы: кто я? И чего от меня хочет Бог?
Наталья Лангаммер
— Экзистенциальные такие вопросы.
Сергей Катышев
— Но ведь это и есть главный вопрос, который человек должен задать себе, вступая на духовный путь: кто я? И чего от меня хочет Бог? Если ты не понимаешь, кто ты, то как поймёшь, что от тебя хочет Бог и вообще выстроишь диалог с Ним? И вот мы приехали на Афон. Я говорю другу: «Давай возьмём путеводитель, посмотрим его». Он отвечает: «Ты что? Мы же к Божией Матери едем. Молись — и Она сама тебя выведет». Три дня мы ходили по монастырям: Пантелеимонов монастырь, Ватопед, Карули... Видели удивительных людей, которые по пятнадцать лет живут в затворе и буквально читают мысли, мы были свидетелями этого. И только в конце нашего путешествия попали в крайне странный монастырь для меня тогдашнего — это монастырь Дохиар, где находится икона Божией Матери «Скоропослушница».
Наталья Лангаммер
— А почему монастырь Дохиар показался вам странным?
Сергей Катышев
— Потому что там всё было совсем не так, как я представлял. Монахи не были в чистых одеждах, они не стояли по стойке смирно и не говорили какие-то правильные вещи. Там были настоящие панки. Настоятель монастыря, геронда Григорий, ходил в каком-то грязном подряснике, мог кричать, ругаться, даже ударить. Но когда ты смотрел ему в глаза, то видел столько любви, сколько никогда в жизни не встречал, и полностью растворялся в этом. Наверное, там я впервые понял, что такое любовь: не влюблённость, не гормоны, а Божественная эманация нетварного Святого Духа. Нас приняли там как родных. Мы сидели, пили чай, разговаривали о неформальных вещах, без каких-либо форм и правил, о музыке — о Бьорк, Поле Маккартни, Брайане Ино. И монахи с огромным интересом поддерживали этот разговор, делились своими мыслями. Тогда я ощутил себя свободным от рамок, когда можно быть самим собой, говорить всё, что я думаю и при этом ощущать невероятную теплоту и принятие. Я возвращался туда снова и снова. За десять лет был на Афоне, наверное, раз пятнадцать по две-три недели.
Наталья Лангаммер
— Интересный такой момент. Некоторые люди после таких поездок остаются там. Вот что Господь им откроет: кому-то укажется путь, что дальше делать. А что было для вас, кроме того, что вы поняли, что есть любовь? Вы поехали с запросом понять, что есть я, и что хочет Бог.
Сергей Катышев
— Когда человек влюбляется, он не хочет расставаться с объектом своей любви. Конечно, я не хотел уезжать с Афона, но старец сказал: «Нет. Ты поедешь домой и будешь трудиться там. У тебя будет другой духовник, он уже есть, и живёт он в Крыму». Знаете, мне тогда это показалось даже обидным, но я послушался. И с одним из русских монахов монастыря Дохиар поехал в Крым и встретил там замечательного священника, отца Николая Доненко (сейчас он епископ Нестор Ялтинский), и моя жизнь связалась с этим человеком. Потом я встретил будущую жену, мы обвенчались в Крыму, в храме Покрова Божией Матери в Нижней Ореанде. Уже пятнадцать лет мы рядом с нашим духовником, и это не просто формальные отношения, но дружеские и родственные. Я обрёл нового отца, а это крайне важно: для движения вперёд обязательно нужен учитель. Как у Данте в «Божественной комедии: всегда и каждому нужен Вергилий, чтобы пройти все эти девять кругов.
Наталья Лангаммер
— И дальше что всё-таки вам благословили делать? Стало понятно, чем заниматься? Что у вас было на тот момент — телевидение?
Сергей Катышев
— Тогда я занимался дистрибуцией (продажей) кино и телевизионных прав для российских каналов. Покупал фильмы в Америке, Англии и продавал здесь. А отец Николай сказал: «Это неинтересно. Надо что-то создавать». Я удивился: «Как неинтересно? Это же деньги — как они могут быть неинтересны? Тем более такие хорошие деньги!» Но он настаивал. И однажды жена предложила создать телеканал о кино и о всём, с ним связанным. Это было в шуточной форме: «Давай объединим всех киношников в России, сделаем платформу и создадим отличную коллекцию». Я говорю: «Ну давай сделаем; посмотрим, что получится». И мы стали делать, не придавая этому серьёзного значения. А потом поехали в Канны на кинорынок и совершенно случайно попали на презентацию телеканалов, и там предложили сделать презентацию нашего канала на острове Сент-Маргерит, который находится напротив Канн. Туда приехали мировые топ-менеджеры киноиндустрии и с большим интересом восприняли нашу идею о создании. Вернувшись в Россию, мы совместно с коллегами организовали этот канал, сегодня его смотрят уже 28 миллионов человек. Так появился телеканал «Кино ТВ». Мы вещаем с пяти спутников, практически во всех кабельных сетях. У нас одна из крупнейших киноколлекций в стране и большой портал kinotv.ru, который объединяет кинокритиков, рассказывает о мировых событиях и фестивалях.
Наталья Лангаммер
— Но ведь это уже были 2010-е, время онлайн-платформ. Почему именно телевидение, ведь оно уже не так модно было?
Сергей Катышев
— Изначально мы хотели создать экосистему. Ещё во времена «Лаборатории звука» у нас не было своего помещения, и мы с Севой Гаккелем мечтали о культурном центре со своим радио, телевидением и издательством. И сейчас эта мечта постепенно реализуется: у нас есть издательство, есть телеканал. В конце этого года мы открываем в Петербурге культурно-образовательный центр «Дом Кронкенгагена» — напротив Новой Голландии, набережная Адмиралтейского канала, дом 17. Это пять тысяч квадратных метров восстановленного нами пространства, дом 1900 года постройки, в стиле кирпичный модерн. Там когда-то уже было издательство, выходил журнал о культурно-социальной жизни того времени под названием «Отдых», мы хотим его возродить. И все пять тысяч метров мы хотим отдать под культурно-образовательные нужды. Там будут показы авторского кино с лекциями, мастер-классами. Мы хотим давать ключи для понимания того кинематографа, каким он был 20 и 30 лет назад, тем самым определяя, каким он будет через десятилетия.
Наталья Лангаммер
— А грядущий фестиваль в Крыму с 1 по 5 мая — тоже часть этой истории?
Сергей Катышев
— Фестиваль — это особое благословение. Нашему духовнику, епископу Нестору Ялтинскому, передали один из самых больших храмов южного берега — храм Архистратига Михаила в Алупке. На момент передачи храм был в полном запустении: капала вода с крыши, на территории стояли старые домики, которые сдавались в аренду. И мы стояли на этой горе (это Храмовая гора в Алупке), смотрели вниз, и везде какие-то сараи, запустение просто глаз некуда положить, но это прекрасное место. Вот я много говорю про Канны, но ведь Канны — это не только место общего притяжения, где проходит фестиваль. Мало кто знает, что на самом деле это центр христианства IV века, и там жили великие святые: святой Гонорат и его сестра, святая Маргарита. Два острова там напротив — это монастыри, где жили эти святые. Даже название улицы: Круазет — улица Крестного пути. А символ Каннского фестиваля — пальмовая ветвь, которой встречали Христа, христианский символ. И я думаю, что фестиваль уйдёт, а вот эта история останется. Пройдёт ещё сто лет, и мы не узнаем Канны. И вот история в Алупке мне открылась именно так: что есть замечательный маленький южный город на берегу тёплого Чёрного моря, в центре этого городка стоит величественный храм Архистратига Михаила на горе, и вокруг него происходит много разных событий — это главное там. Мы начали восстанавливать храм, отреставрировали фрески, это была огромная работа, приглашали мастеров из Москвы. Кроме этого, приводили в порядок территорию. Полтора-два года мы работали почти без остановки, своими силами всё восстанавливали. И два года назад, в Великую субботу, я выхожу после службы и понимаю, что работы ещё непочатый край, я не знаю, за что браться — везде ямы, кучи песка, и мы вкладываем-вкладываем, но всё больше и больше проблем открывается. А около храма есть кладбище, на котором похоронен священномученик Владимир Троепольский, построивший этот храм. Он был мученически зарезан красноармейцами на его ступеньках. И я встал на колени перед его могилой, говорю: «Отец Владимир, ну помоги! Если есть Божья воля, чтобы я тут что-то делал и вообще здесь находился, то благослови. А если нет, то убери меня отсюда, но тихо, без повреждений, по крайней мере внешних». А на следующий день, на Пасху, мы выходим после службы, и к нам подошла делегация представителей правительства Российской Федерации и банкиров с вопросом: «Чем вам помочь?» После этого всё стало меняться невероятными темпами и спустя два года это место совершенно не узнать. По сравнению с Каннами, у нас сейчас лучше, уверяю. Но нужно же всегда себя превозмогать и открывать что-то новое; каждый раз делать больше, чем ты сделал вчера. Мы решили ответить и сделать молодёжный музыкальный фестиваль «Явление» и пригласить самых разных музыкантов, писателей, кинодеятелей. В прошлом году это был первый фестиваль, проходил он с 1 по 5 мая и больше десяти тысяч человек его посетило. Знаете, я организовывал много концертов в разных странах, делал фестивали уличных театров во французском Лионе и других городах, и год назад меня будто машиной времени окунуло в те годы, а потом я увидел, что у нас-то интереснее, у нас лица живые, наполненные радостью, и это вдохновляет на продолжение. Сейчас мы делаем второй фестиваль, а он, как известно, тяжелее, чем первый.
Наталья Лангаммер (после перерыва)
— Возвращаемся в студию Светлого радио. В эфире программа «Вера и дело», и герой этой программы — глава телеканала «КИНОТВ» Сергей Катышев. Я Наталья Лангаммер. Мы ещё поговорим про фестиваль. Почему вы всё-таки решили делать именно музыкальный фестиваль? Почему не кинофестиваль, не поэтические вечера, а начали именно с музыки? И на какой площадке там происходит всё музыкальное действо?
Сергей Катышев
— Я считаю, что человек должен заниматься тем, что любит, и тем, в чём разбирается. Музыка — это то, что я люблю с детства.
Наталья Лангаммер
— Даже больше кино?
Сергей Катышев
— Это просто разные языки. Фестиваль проходит на территории храма Русской Православной Церкви, и язык музыки особенно важен, ведь в раю не разговаривают — в раю поют. Это одна из причин того, почему первый фестиваль мы решили сделать именно музыкальным. Но в планах у нас и молодёжный кинофестиваль, и театральный фестиваль. Мы будем это делать, безусловно.
Наталья Лангаммер
— Это всё — в Алупке, вокруг храма?
Сергей Катышев
— Да, на территории храма Архистратига Михаила в Алупке. Думаю, что наша территория будет расширяться.
Наталья Лангаммер
— А там есть специальные площадки для этого фестиваля?
Сергей Катышев
— Сейчас там уже четыре гектара благоустроенной территории. Создано общественно-культурное пространство: красивый парк, прогулочные зоны, образовательные пространства. Мы открыли детскую школу «Архангельский лад», там занимаются около шестидесяти детей. Это не системное образование, просто школа при храме. Там есть языковые занятия в игровой форме, театральная студия на разных языках: немецком, французском, английском. Кроме того, есть анимационная студия, где детей учат современной мультипликации; рисование, лепка. Обязательно учим читать книги и воспринимать их.
Наталья Лангаммер
— А как устроен сам фестиваль? Это будет конкурсная программа? И проходить он будет прямо в парке, и там можно будет слушать музыку тем, кто захочет прийти?
Сергей Катышев
— Сейчас заканчивается реконструкция нижней площадки территории храма в один гектар земли. Это финальная реконструкция всей территории. На площадку помещается полторы тысячи человек, мы установим стационарную сцену. И начнём с нашего фестиваля, а потом будем делать различные образовательные, музыкальные и театральные программы. Может участвовать любой в качестве зрителя, но мне вообще хочется, чтобы зрители постепенно становились участниками. И каждый зритель может стать частью этого сообщества большого под покровительством Архистратига Михаила и всего Ангельского войска.
Наталья Лангаммер
— Как попасть на ваш фестиваль?
Сергей Катышев
— Нужно желание. Это всё бесплатно, не нужно покупать билет, просто прийти, зайти в нашу школу, познакомиться с учителями и так далее.
Наталья Лангаммер
— А как стать участником музыкальной программы?
Сергей Катышев
— Через сайт фестиваля, школы или храма можно написать нам. Уже сейчас есть люди, которые просто выразили желание участвовать, петь и выступать, и мы их приняли. Сейчас у нас три сцены: две малые и одна большая. Уж место для желающих выступить мы обязательно найдём.
Наталья Лангаммер
— Класс! Давайте всё-таки ещё поговорим про кино. Вас благословили заниматься созиданием, и появился телеканал. Но, наверное, вы думаете и о производстве кино, или пока туда не ходили?
Сергей Катышев
— Знаете, меня настолько поразило византийское пение в монастыре, что я хотел привезти туда студию, сделать аналоговую запись и выпустить пластинку. Но во всё время нашего общения с герондой Григорием, настоятелем монастыря Дохиар, он говорил мне: «Нет, никаких записей не нужно. Вот молись, учись, и всё». А когда мы с ним прощались, он говорит: «А теперь делай всё, что хочешь. Записывай всё, что хочешь. Снимай всё, что хочешь. И вообще, ты должен снять фильм про людей и про покаяние». А я был такой окрылённый и так мне было интересно с самим собой, и в это же время мои близкие друзья начали снимать фильм о Дохиаре. Он называется «Где ты, Адам?».
Наталья Лангаммер
— Вот. Этот знаменитый фильм.
Сергей Катышев
— Это фильм про нашу историю, про то время на Афоне, когда я был там. Мой друг, отец Александр, снимал этот фильм, мы помогали ему как могли. Но как продюсер я там не участвовал — не хотел разрушать дружбу рабочими конфликтами, потому что творческая работа может испортить отношения. По крайней мере, это очень сложно всегда. Прошли годы, я открыл телекомпанию, она стала развиваться, и мы стали думать о кинопроизводстве. Я начал размышлять: что мне действительно интересно? И тогда мне попалась книга Евгения Германовича Водолазкина «Авиатор». Я прочитал её и понял, что это не просто роман: это психоделическое путешествие по памяти, по времени, по собственному детству. Там же не рассказано о детстве Водолазкина, там каждый человек, читая её, вспоминает что-то своё: бабушку, дачу, запах смородины, первый поцелуй и так далее. Мне показалось это интересным, тем более с детства я задавался вопросом: что такое время? И никто толком не мог на него ответить. В детстве взрослые отвечали: «Ну, время — часы, календарь, что тут непонятного?» В возрасте постарше я смотрел голливудские фильмы, и там истории о перерождении, о параллельных вселенных, о разных фантазиях. Но Евгений Германович Водолазкин оказался одним из первых современных авторов, кто начал говорить ясно и понятно о природе времени, о том, что оно сотворено, как и пространство, и сотворено оно Богом в одном моменте, со всеми его событиями. И наша задача — увидеть эти события, опознать их, найти себя в этих событиях и рассказать другим. Я решил этим заниматься. Мы познакомились с Евгением Германовичем, начали искать команду. Работали с Михаилом Михайловичем Шемякиным, великим художником нашим, потом встретили драматурга, сценариста Юрия Николаевича Арабова. Но, к сожалению, на тот момент он уже был тяжело болен. У него был рак, он не вставал с постели. Мы в жизни с ним ни разу не встречались, общались только по видеосвязи. Камера была направлена на Юрия Николаевича, он лежал и диктовал текст, мы задавали вопросы. Но такого мужества, проявленного Юрием Николаевичем в последние дни своей жизни, я, наверное, не видел никогда. Этот фильм стал для него последним. Через несколько месяцев после написания «Авиатора» Юрия Николаевича не стало. Для меня это не простой кинематографический образ или картина, это путешествие по своим снам, своим вселенным, мечтам, и фильм у нас получился.
Наталья Лангаммер
— Да, фильм получился. Я получила огромное удовольствие, когда его смотрела. И, честно сказать, серьёзно задумалась. А вот как бы вы сформулировали его главную мысль?
Сергей Катышев
— Знаете, я делал программу вместе с Сокуровым и Водолазкиным о Данте (ещё до начала съёмок фильма). И, готовясь к этой программе, я слушал разные лекции, и мне попалась лекция профессора Филоненко (любопытная лекция, очень рекомендую). Он сказал такую вещь: «Прощение, особенно христианское, — это не когда ты прощаешь что-то лёгкое («извини, я тебя ударил, обидел» и пошёл дальше). Христианское прощение — это тот акт, когда ты прощаешь то, что простить невозможно. Если ты переступаешь и прощаешь это, именно за этим прощением тебя ждёт встреча со Христом. Меня эта мысль настолько поразила, что я понял: фильм нужно делать именно об этом, потому что именно за этим прощением начинается покаяние, преображение всего внутреннего и внешнего. В книге акценты немного другие, а в фильме главным героем стал профессор Гейгер. У него молодая жена, которая ему изменяет...
Наталья Лангаммер
— И он это понимает?
Сергей Катышев
— Конечно. Он понимает, для него это трагедия. С одной стороны, он учёный, который сделал невероятное открытие; с другой стороны, у него личная трагедия: у него умер друг, ему изменяет жена. Между прочим, эту историю предложил Константин Юрьевич Хабенский. Мы думали, как всё склеить, как сделать финал? И Костя говорит: «Я сделаю финал на мосту, скажу: «А кто такой Платонов?» И я думаю: вот оно, пришло!
Наталья Лангаммер
— Это прямо точка такая в фильме была. Следующий ваш проект — «Лавр». На каком он этапе?
Сергей Катышев
— Сейчас мы на этапе сценария и подбора команды, которая пройдёт с нами долгий путь — три-пять лет. Интересно, что когда Евгений Германович писал своего «Лавра», как раз в эти годы я много раз бывал на Афоне, жил в монастыре Дохиар и только начинал прикасаться к этим святоотеческим истинам, а он, будучи уже профессором и одним из, наверное, главных специалистов святых и юродивых XV-XVI века, писал своего «Лавра». И «Лавр» — это же непростая книга, это непридуманная история, это собирательный образ, созданный из житий святых, юродивых XV-XVI века, Кирилло-Белозерского, Псковского, Нило-Сорского монастырей, то есть там ничего не придумано. Если взять, например, смерть Лавра и его завещание и сравнить с завещанием преподобного Нила Сорского, там вы можете найти много общего. Я вообще не встречал в сегодняшнем кинематографе разговора про святых и юродивых. Есть работа Терренса Малика «Тайная жизнь» про святого Католической Церкви — замечательная работа. Ну и, пожалуй, всё.
Наталья Лангаммер
— А «Остров»?
Сергей Катышев
— «Остров» был снят двадцать лет назад. В сегодняшнем кинематографе об этих вещах, к сожалению, говорят все меньше и меньше. Но как рассказать об этом, с одной стороны, — современным языком, а с другой стороны, — как донести именно смыслы этой книги, и вообще рассказать, кто такие юродивые и зачем они. Зачем люди отказываются от самого главного, что связывает их с человеческим образом — от своего ума? Ради чего? Вот такая задача у нас стоит. И, конечно, мы пойдем в это путешествие с теми людьми, которые будут разделять эти ценности с нами, и которые влюбятся в этот текст так же, как люблю его я и как любит его Евгений Германович.
Наталья Лангаммер
— Какие еще фильмы, на ваш взгляд, должны появиться сегодня? Почему у нас мало игрового христианского кино в России снимается? Ну вот мы назвали «Остров», «Поп» все назовут. Сейчас вышел с успехом греческий сериал у нас про Паисия Святогорца и, кстати, с жадностью его православная аудитория смотрит. Почему нет? Ведь это же форма проповеди тоже, доступная для душевного восприятия человека. На ваш взгляд, как-то это может меняться?
Сергей Катышев
— Вы знаете, во-первых, всего хорошего мало, и всегда недостаточно. Чтобы появился в свое время один Тарковский, нужно было, чтобы вокруг него была целая плеяда режиссеров, сценаристов, сотни. В советское время эта традиция была, и она дала свои результаты, как мы видим. Сейчас, к нашей радости, кино развивается, и авторское кино развивается. Много открывается новых молодёжных авторских фестивалей, которые знакомят зрителей с разным кино с совершенно разными темами, а они должны быть именно разные. Это как цветы на поле разноцветные, красные, синие, жёлтые, и тогда будет красота и Божественная полнота.
Наталья Лангаммер
— А сценарии? Есть у нас сценаристы, которые могут на эту тему писать — вот здесь и сейчас, сегодня?
Сергей Катышев
— Наш канал и наш портал kinotv.ru уже несколько лет подряд проводят совместно с Ясной Поляной, совместно с Московским кинофестивалем Школу кинокритики. Мы собираем талантливых ребят со всей страны, привозим их на выборгский кинофестиваль, либо московский кинофестиваль, либо в Ясную Поляну, будем привозить в свой культурно-образовательный центр Дом Кранкенгагена. И неделю-две, с полным погружением, вместе с мэтрами кино, вместе с уже состоявшимися кинокритиками смотреть кино, разговаривать о кино, учить о нем говорить, чувствовать его. Такие школы приносят плоды. За несколько школ мы получили, наверное, человек десять (и это немало, кстати говоря), они начали писать вполне себе состоятельные тексты, которые мы публикуем на наших ресурсах и на других, федеральных ресурсах страны.
Наталья Лангаммер
— Это критика?
Сергей Катышев
Да.
Наталья Лангаммер
— А сценаристы? А режиссёры?
Сергей Катышев
— Сценаристы получаются точно так же. Понимаете, есть разные подходы, и не печально, но факт, что кино, кроме всего прочего, это рынок. На этом рынке есть платформы, и они сейчас занимают первые места. Первые места, прежде всего, нашего человеческого внимания. Фильмов и контента становится больше, а учитывая генерацию искусственного интеллекта, их будет ещё больше. А нашего человеческого внимания не становится больше, от этого возникает стресс, выбор пугает. Конечно, в этом есть определённая проблема. Но я думаю, что будущее, особенно будущее в нашей стране — за авторским кино, за кино, в котором есть смысл, вот что самое главное. Смысл может быть христианский, он может быть не дословно христианский, а философский, но должен быть смысл, не всё сводится к такой развлекательной карусели и кассовым сборам. А сегодняшний рынок кинотеатральный — это развлекательная карусель, когда зритель приходит для того, чтобы выключиться из той реальности, в которой он находится, купить билет за 500 рублей и провести эти два часа беззаботно. И я вам хочу сказать, что если мы будем делать такую так называемую подмену и ставить Тарковского, фильм «Остров» или православные фильмы на эти большие аудитории, то ничего с вами не получим. Мы пробовали это делать на своём телеканале ещё в былые годы. Мы ставили в прайм Тарковского — «Жертвоприношение» (мой любимый фильм), но неподготовленный зритель воспринимает это как паранормальное явление, но картинка ничем не отличается. То есть если ты не подготовлен, если ты проходишь мимо — ты вообще ничего не улавливаешь. Всё-таки для того, чтобы увидеть православное кино, нужно сделать сначала первый шаг навстречу и открыть своё сердце, своё внимание, быть готовым к этому. Сейчас наш фильм «Авиатор», который мы сняли и премьера была в прошлом году, в ноябре, на сегодняшний день посмотрело пять миллионов человек. И какой процент из этих людей увидели и поняли, о чём мы говорим на самом деле в этом фильме? Потому что в этом фильме очень много слоёв: есть детектив, есть история влюблённости, есть приключенческая история, перемещение во времени: человек, заснувший сколько-то лет назад, просыпается через сто лет, в недалёком будущем. Но основной слой, когда погружаешься туда с широко открытыми глазами, ты понимаешь, что это фильм о прощении прежде всего и о покаянии. Но нужно быть к этому готовым, иначе...
Наталья Лангаммер
— Ну да. Просто не воспринято, не те эмоции, которые мы даём пережить.
Сергей Катышев
— Лента кадров, да. Я всё-таки настаиваю не на количестве, а на качестве. И мы с Женей Водолазкиным недавно говорили, о том, что если наш следующий фильм «Лавр» посмотрит хотя бы несколько человек, и в жизни этих людей что-то изменится, откроется сердце, то мы добьёмся того, чего хотим. Более того, если эти несколько человек будем мы сами, это тоже результат. Потому что для меня любой проект, если я вхожу в него одним человеком и потом, через пять лет, выхожу тем же — значит, я это время потратил зря, независимо от того, сколько я получил денег или сколько потратил. Должна быть внутренняя трансформация в любом деле, которым ты занимаешься, к которому ты прикасаешься.
Наталья Лангаммер
— О чём ещё будут ваши высказывания? Есть намётки? Высказывания в большом смысле — проекты какие-то новые?
Сергей Катышев
— Мы планируем в конце этого года открыть образ моей мечты — Дом Кранкенгагена. И главное, конечно, — создать там живое сообщество людей, которые хотят заниматься творчеством. Творчество — это такое слово, в корне которого стоит Творец, то есть быть подобным Творцу. Мне кажется, это очень важно и интересно. Вы знаете, ещё я думаю о том, что Господь создал этот мир не для чего-то, а ради радости. И подарил нас самих себе — не ради прибыли, не ради каких-то подсчётов, а просто так, даром, из-за переизбытка.
Наталья Лангаммер
— От любви, да.
Сергей Катышев
— И самое главное, что нам нужно сделать, — это хотя бы встретить этих самих себя, познакомиться с этим человеком, а потом уже познать Того, Кто создал это творение. И вот это то, чем я собираюсь заниматься следующие годы, десятилетия, если мне Господь отведёт. Но я считаю, что это прекрасное занятие и желаю всем слушателям радости, творчества и встретить на этом пути самих себя.
Наталья Лангаммер
— Давайте ещё раз скажем, что с 1 по 5 мая в Крыму пройдет фестиваль «Явление». Можно туда просто прийти без билетов и поучаствовать в мероприятиях, да?
Сергей Катышев
— Абсолютно верно. С 1 по 5 в Крыму, в Алупке, на территории храма Архистратига Михаила ждёт потрясающая музыка, в том числе классическая, солисты Большого театра будут выступать, фольклорные коллективы, причём из разных стран, с разной направленностью музыки. А также театральные коллективы, лекции, мастер-классы, то есть артисты, которые будут выступать на сцене, в другое время будут рассказывать и давать такие ключи к пониманию этих текстов и смыслов того творчества, которым они занимаются.
Наталья Лангаммер
— Спасибо большое, Сергей. Очень интересное было интервью. Я думаю, что оно принесёт пользу тем, кто его слушал; а может быть, и нам, кто его тоже прожил, какие-то открытия сделал. В гостях у Радио ВЕРА был глава телеканала «КИНОТВ» Сергей Катышев — продюсер самых разных проектов, кинопродюсер. В эфире была программа «Вера и дело», меня зовут Наталья Лангаммер. Мы с вами прощаемся, всего доброго и до свидания.
Сергей Катышев
— Спасибо вам. Всего самого доброго.
Все выпуски программы Вера и дело
