Патриарх Московский и всея Руси Алексий II и его семья
Поделиться
Фото: Hert Niks / Pexels
«Когда в семье жизнь построена на камне веры, неотделима от храма Божия, такая семья становится домашней церковью и малым ковчегом спасения», — говорил Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий Второй. Семья предстоятеля Русской Православной Церкви, по его словам, именно такой и была — дружной, объединённой духом православной церковности. О своих родителях и времени, проведённом рядом с ними, Святейший всю жизнь хранил тёплые воспоминания.
Будущий Патриарх был единственным сыном Михаила Александровича и Елены Иосифовны Ридигер. Родители его встретились в столице Эстонии — Таллине в середине 1920-х годов. Молодые люди познакомились на одном из собраний Русского Студенческого Христианского движения. Оба были его активными участниками. В 1926 году обвенчались. А в 1929-м на свет появился Алексей. Так нарекли мальчика в крещении, в честь преподобного Алексия, человека Божия. Первые детские воспоминания Алёши Ридигера были связаны с храмом. Вместе с отцом и матерью он посещал таллинский Александро-Невский собор и Симеоновскую церковь. По семейной традиции, каждое лето Ридигеры отправлялись в паломничество. Как правило, ездили в Пюхтицкую обитель или Псково-Печерский монастырь. А самым дорогим подарком стало для Алёши Евангелие, которое он получил на шестилетие от своей бабушки, Аглаиды Юльевны. «Алёше для чтения и назидания», — надписала она книгу.
Дома, в маленькой хозяйственной постройке, семилетний Алёша устроил часовенку — с иконами, свечами. И подражал там священникам, ведущим службу. Родителей это смущало: уместны ли такие игры, не стоит ли их запретить? Михаил Александрович даже съездил на Валаам — посоветоваться на этот счёт с монастырскими старцами. Монахи ответили: «Не препятствуйте!». А вскоре мальчик доверительно поделился с отцом и матерью: он хотел бы в будущем стать священником. А пока, в 1942 году, священный сан принял отец Алёши — Михаил Александрович был рукоположен во иерея в Казанском храме Таллина. Шла Великая Отечественная война. Священник Михаил Ридигер нёс служение — духовно окормлял русских военнопленных, которых немцы через Таллин перевозили в Германию на принудительные работы. Тринадцатилетний Алексей посещал пленных вместе с отцом, помогал и учился у него — состраданию, любви к ближнему. Мать, Елена Иосифовна, по воспоминаниям Патриарха Алексия Второго, в военные годы к своему ежедневному молитвенному правилу добавила акафист иконе Божией Матери «Всех скорбящих Радость». И сын часто молился вместе с нею.
Алексей принял священный сан в 1950-м, когда ему исполнился 21 год. Молодому священнику предложили на выбор несколько приходов. Алексей отправился в город Йыхви на северо-востоке Эстонии. «Это недалеко от Таллина, — объяснял впоследствии Патриарх, — И я мог часто навещать родителей». Священник Алексей Ридигер стал настоятелем йыхвиского Богоявленского собора. Спустя 8 лет его перевели в город Тарту, в Успенский собор, и назначили благочинным местного церковного округа. Вместе с сыном переехали и его родители. В Тарту, в августе 1959 года, отошла ко Господу Елена Иосифовна Ридигер. Кончина матери глубоко потрясла Алексея. Именно тогда он решил стать монахом. Спустя два года, в марте 1961-го, в Троице-Сергиевой Лавре протоиерей Алексей Ридигер принял постриг. В монашестве его нарекли тем же именем — Алексий, в честь святителя Алексия, митрополита Московского. А спустя год после пострига, скончался отец будущего Патриарха.
Патриарх Московский и Всея Руси Алексий Второй запомнился людям добротой и открытым сердцем.
В семье меня учили видеть доброе в людях, проявлять любовь и внимание к ближним. Так всегда поступали мои родители
Все выпуски программы Семейные истории с Туттой Ларсен
Павел и Прасковья Корины
Поделиться
Фото: Steve A Johnson / Pexels
Павел и Паша — так звали их друзья и знакомые. Панечка и Пашенька —сами они называли друг друга. Почти сорок лет они были неразрывным целым — Павел и Прасковья Корины. Знаменитый художник, автор эпохального триптиха «Александр Невский», и его супруга.
Павел и Прасковья познакомились в Москве, в 1916-м. У 24-летнего Павла за плечами были Палехская иконописная школа и Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Он расписывал Покровский храм Марфо-Мариинской обители милосердия на Большой Ордынке. Прасковья Петрова — ей тогда исполнилось шестнадцать — там воспитывалась. Прасковья очень любила рисовать. Настоятельница, великая княгиня Елизавета Фёдоровна, пользуясь случаем, попросила Павла Корина обучить девушку азам живописи. Прасковья Тихоновна так вспоминала первый урок: «В назначенный час пришёл молодой человек — приятный, скромный, симпатичный. Я стеснялась и не знала, что говорить. Он сказал, что его зовут Павел Дмитриевич, что он будет учить меня рисовать».
Уроки шли, учитель и ученица всё сильнее привязывались к друг другу. Вскоре Павел Дмитриевич сделал Прасковье предложение. А она... расплакалась и убежала. Прасковья Тихоновна в своих воспоминаниях так описывала этот эпизод: «Что со мной случилось! Мне казалось, я недостойна его, он художник, а я никто». Было это в послереволюционном 1918-м году. Через несколько месяцев арестовали и расстреляли настоятельницу Марфо-Мариинской обители, великую княгиню Елизавету Фёдоровну. Обитель милосердия превратили в трудовую коммуну.
Вновь встретились Павел и Прасковья лишь спустя семь лет. И снова Корин попросил девушку стать его женой. На сей раз Прасковья ответила согласием. Все эти годы она жалела о том, что раньше не приняла предложение Павла Дмитриевича. В 1925 году они обвенчались. Поселились в мастерской Павла Корина, на Арбате. Маленькая мансарда с низким потолком, заставленная холстами — другой крыши над головой у художника не было. Зато был грандиозный замысел — полотно-реквием по уходящей эпохе, по гонимому Православию. Работе над ним Корин посвятил всю жизнь. А жена ему помогала.
Один из первых эскизов к картине Павел случайно испортил. Прасковья Тихоновна вспоминала: художник был страшно расстроен. Потихоньку, ласковыми уговорами, жене удалось его успокоить. Она рассказывала: «Уселись вдвоём в широкое кресло. Стала я убеждать, что он сможет всё восстановить. Потом закутала одеялом, и он заснул, усталый». Прасковья Тихоновна создавала атмосферу, в которой Павел Дмитриевич мог спокойно творить, даже несмотря на бытовую неустроенность первых лет семейной жизни. Позже у них появился собственный дом, совместная работа. Супруги вместе трудились над восстановлением полотен Дрезденской галереи, привезённых на реставрацию в Москву после Великой Отечественной войны. Прасковье Тихоновне, своей ученице, Павел Корин безгранично доверял. Когда увидел плачевное состояние картины Тициана «Динарий кесаря», сказал: «Только Паша сможет за него взяться!». Паша взялась. И вернула полотно к жизни.
Неоднократно возвращала она к жизни и самого Павла Дмитриевича. У художника было слабое сердце; он перенёс 4 инфаркта. Каждый раз Прасковья выхаживала мужа. В ноябре 1962-го сделать это не удалось: после 5-го инфаркта Павел Дмитриевич скончался. Всю оставшуюся жизнь Прасковья Тихоновна посвятила памяти супруга. В доме на Малой Пироговской улице, где они жили с 1934 года, Прасковья Тихоновна открыла музей Павла Корина — он существует и поныне. До последних дней сама проводила там экскурсии. Показывала семейную реликвию — список иконы Владимирской Божьей Матери, перед которой они с мужем молились. И говорила: «Огромное счастье было прожить столько лет рядом с Павлом Дмитриевичем — таким чистым, добрым, драгоценным моим человеком».
Все выпуски программы Семейные истории с Туттой Ларсен
Роберт Фальк. «Церковь в лиловом»
Поделиться
— Андрей Борисович, вы не устали? Мы ведь уже больше двух часов гуляем по городу.
— Нисколько, Маргарита Константиновна! Прогулки по Москве меня не утомляют. Но, может быть, вы хотите отдохнуть?
— Нет-нет, Андрей Борисович! Как раз наоборот, я предлагаю заглянуть ещё в один уголок старинной Москвы — Второй Обыденский переулок. Мы совсем рядом. Сейчас свернём направо — и на месте. Хотелось бы зайти в храм Илии Пророка. Давно там не была.
— С радостью, Маргарита Константиновна! Да вот, смотрите, уже видна колокольня Ильи Обыденного — так ведь в народе называют этот храм?
— Верно, Андрей Борисович. А мне вспомнилось ещё одно его именование — Церковь в лиловом.
— Церковь в лиловом? Что-то я не припоминаю... Да она и не лиловая вовсе, а светлая! Ну да, посмотрите — стены у храма желтовато-лимонного цвета.
— И тем не менее, Андрей Борисович, художник Роберт Фальк увидел храм Илии Пророка в Обыденском переулке именно в лиловых тонах. «Церковь в лиловом» — так он назвал свою картину, которую написал в 1912 году.
— Роберт Фальк! Ну что ж, тогда охотно верю. Ведь, он, если не ошибаюсь, был авангардистом. И творческое видение имел особое.
— Роберт Рафаилович Фальк работал в разных художественных направлениях. Пробовал себя в импрессионизме и экспрессионизме, классической живописи. Но вы правы, Андрей Борисович: полотно «Церковь в лиловом» он написал в период увлечения авангардом, в начале творческого пути.
— Маргарита Константиновна, может быть, присядем на скамейку во дворике храма и найдём картину в интернете? Хочется на неё взглянуть. Я, конечно, видел её в Третьяковской галерее, но нужно, так сказать, освежить память.
— Конечно, давайте прямо сейчас посмотрим на картину!
— Я уже её открыл. Какие потрясающие цвета! Глубокие, насыщенные, и при этом они как будто светятся. Тёмно-синее, сапфировое вечернее небо. Зелень деревьев в свете уличных фонарей. И антрацитово-серые силуэты прохожих на фоне, действительно, лилового храма!
— У Роберта Фалька был своеобразный подход к цвету. Художник сравнивал цветовую гамму с музыкой. И говорил, что во время работы как бы «слышит» цвета́, подобно звучанию оркестра. В период авангардизма, когда была написана картина «Церковь в лиловом», цвет для Фалька являлся не способом отражения действительности, а, прежде всего, возможностью выразить на холсте собственное душевное состояние, эмоции.
— Так вот почему на картине храм Илии Пророка в Обыденском переулке лиловый, хотя в реальности он таким не был и тогда, в 1912-м. Этот оттенок словно подчёркивает какие-то переживания художника. Возможно, его что-то беспокоило в тот момент?
— Действительно, Роберт Фальк был тогда в творческом поиске. Его волновало, сможет ли он найти свой путь в искусстве. Как я уже говорила, авангардизм стал для художника лишь переходным этапом. Однако, мне кажется, полотна этого периода ярко отразили его внутренний мир. В том числе, конечно, и «Церковь в лиловом».
— Маргарита Константиновна, никак не могу понять по фотографии, в какой технике выполнена работа. Кажется, это акварель?
— Нет, Андрей Борисович. Картина написана маслом на холсте. Но вы правы, мазки и впрямь напоминают акварельные. Где-то густые, а где-то совсем лёгкие, почти до прозрачности.
— Интересно, почему Роберт Фальк решил написать храм Ильи Обыденного?
— Художник жил неподалёку — в знаменитом доходном доме Перцова, рядом с Храмом Христа Спасителя.
— Надо полагать, живописец часто прогуливался по здешним улицам и переулкам.
— По воспоминаниям современников, Роберт Фальк любил церковную архитектуру. В послереволюционные годы, когда многие храмы в Москве были разрушены, в том числе и храм Христа Спасителя, Фальк ходил по городу и зарисовывал карандашом в блокноте уцелевшие церкви. Однако, Андрей Борисович, мы с вами, кажется, засиделись — вот уже и вечереть стало!
— Да, солнце зашло... И посмотрите, Маргарита Константиновна, какое чудо — в его последних лучах, в наступающих сумерках, храм Илии Пророка действительно выглядит то ли розоватым, то ли сиреневым!
— Вижу, Андрей Борисович. Очень красиво! Что ж, значит, картина — не только полёт фантазии художника, но и плод его проницательного взгляда на мир. Давайте теперь зайдём в храм. Только сначала купим свечи в церковной лавке. Зажжём их, и помолимся в «Церкви в лиловом».
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
