«Сергиевская монашеская традиция». Иеромонах Иоанн (Мерзляков)

У нас в студии был иеромонах Иоанн (Мерзляков), преподаватель факультета церковно-певческого искусства Московской духовной академии.

Мы говорили о заложенной преподобным Сергием Радонежским традиции созерцания и отшельничества, которая придала новый импульс развитию монашества на Руси, о широком круге учеников и собеседников преподобного Сергия и о том уникальном явлении, которое историк В.О. Ключевский назвал монастырской колонизацией Русского Севера.

Ведущие: Кира Лаврентьева, архимандрит Симеон Томачинский

---

Кира Лаврентьева 
— Здравствуйте, дорогие слушатели! У микрофонов Архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии, и Кира Лаврентьева. Напомню вам, что «Лавра» — это цикл исторических программ об одном из духовных центров России — Троице-Сергиевой Лавре и её основателе, преподобном Сергии Радонежском. Мы говорим с нашими гостями о том, какую роль играл преподобный в духовном становлении Российского государства, какие важные вехи и события проносит сквозь века история Троице-Сергиевой Лавры и почему важно знать об этом сегодня. Цикл программ подготовлен при поддержке культурно-просветительского центра Троице-Сергиевой Лавры «Кинови́я». А в студии у нас сегодня иеромонах Иоанн (Мерзляков) —преподаватель факультета церковно-певческого искусства Московской духовной академии. Здравствуйте, отче.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Здравствуйте.

Кира Лаврентьева
— Сегодня у нас тема — «Ученики преподобного Сергия». Это всегда очень интересно, а в рассуждениях отца Иоанна это как-то по-особенному для нас открывается с отцом Симеоном. И по устоявшейся традиции мы начинаем этот час с цитаты, которую подготовил для нас отец Симеон, но сегодня это, дорогие слушатели, не отец Павел Флоренский. Кто же это, отче?

Архимандрит Симеон (Томачинский) — Послушаем:

«Личность Сергия представляется исторически важной потому, что он был отцом множества обителей. Некоторые из них были основаны при его жизни, а ещё больше возникло их после смерти Сергия, основанных его сподвижниками и учениками или же учениками его учеников».

— Это замечательная работа историка Николая Костомарова «Преподобный Сергий». И, действительно, отец Иоанн, мы уже говорили с отцом Гурием, обсуждали ближайший круг учеников преподобного Сергия, его непосредственных братьев, которые были с ним в обители. Но вот сегодня поговорим о более широком круге его учеников, основавших уж свои собственные обители. Это важно, потому что не только одна Троицкая обитель процвела, а получается, как эти птицы из видения преподобного Сергия, разлетелись его ученики и основали по всему лицу русской земли новые монастыри, это был новый импульс для монашества. О ком здесь в первую очередь хотелось бы сказать, отец Иоанн?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Да, отец Симеон, вы вспомнили замечательный образ, который мы видим в Серапионовой палате Троицкого собора, — это чудесное видение птиц. И кто-то из этих «птиц» осел рядом с Лаврой преподобного Сергия, в Москве и Подмосковье, а кто-то полетел подальше, в северные пределы русской земли. Но тогда лучше сказать конкретнее: Московского государства того времени, северо-восточное направление — это пределы современной Костромской области и особенно Вологодско-Белозерский край. Вторая половина XIV века и первая половина XV столетия — это век, в который Вологодская земля украсилась обителями, основанными ближайшими учениками и собеседниками преподобного Сергия Радонежского. Есть понятие «ученик Сергия», а есть понятие «собеседник преподобного Сергия». Вы спросили, кого можно назвать первым: конечно, самая яркая звездочка на этом небосводе — преподобный Кирилл Белозерский. Он один из самых почитаемых святых русского Средневековья; человек, который был воспитан собеседованием с преподобным Сергием, но не в Троицкой обители, а здесь, в Москве, в Симоновом монастыре. Симонов монастырь был основан племянником преподобного Сергия, святителем Фёдором, будущим архиепископом Ростовским, тогда архимандритом Симоновским. И Сергий, часто приходя к племяннику в гости в Москву, заметил молодого монаха (ну как молодого — по сравнению с Сергием молодого, тогда Кириллу уже было за сорок, то есть он довольно поздно начал свою монашескую жизнь). Это был, видимо, человек известный семье преподобного Сергия, потому что он воспитывался в доме боярина Вельяминова, о котором мы с вами упоминали в прошлом выпуске программы, — в этой семье, в этом роду. И он заметил подвижнический дух этого монаха Кирилла, особенно в том, что тот трудился на хлебнях. Даже автор жития преподобного Кирилла Белозерского Пахомий Логофет восклицает: «Кто не знает Симоновских хлебен?» — то есть это был настолько тяжёлый физический труд. Кирилл Белозерский ушёл уже около шестидесяти лет в пределы Вологодской земли. Ему было чудесное явление — голос Пресвятой Богородицы, Которая сказала: «Иди на Белое озеро, там спасешься». Перед этим он очень тяготился жизнью в Москве, поэтому этот голос действительно был для него голосом спасения, и он ушёл, ему было около шестидесяти лет. Он дошёл пешком до Белого озера, основал там монастырь — не без трудов, было много искушений от местных жителей и от природных условий, но сейчас мы знаем эту обитель как известный Успенский Кирилло-Белозерский монастырь, который впоследствии стал центром княжеских и царских богомолий, монастырь-крепость, мощный форпост, который держал эту роль вплоть до XIX столетия. Кирилл Белозерский дал и своих учеников, это как раз соответствует цитате из книги Костомарова: действительно, Кирилл — ученик Сергия, а у Кирилла были свои ученики, которые тоже дали немало обителей. Это и Савватий Соловецкий преподобный, ученик преподобного Кирилла Белозерского, то есть можно сказать, что Соловки своей колыбелью имеют Троице-Сергиеву обитель в лице преподобных Кирилла и Сергия. Традицию преподобного Кирилла продолжал Мартиниан Белозерский, его ближайший ученик, которого он с младых ногтей воспитал. Мартиниан был в свое время даже настоятелем Троице-Сергиевой Лавры, тогда еще просто Троице-Сергиева монастыря, но свои дни закончил на Белоозере. А также к школе преподобного Кирилла можно отнести уже более поздних монашествующих, но имеющих традиции Кирилла, — это, конечно, преподобный Нил Сорский и преподобный Корнилий Комельский. Они не видели живого преподобного Кирилла Белозерского, но были прямыми наследниками его традиций, заложенных еще Сергием в Кирилле. И еще из таких, менее известных для современного русского богомольца, но известных для богомольца XIX столетия, о чём говорит наш знаменитый историк православной русской старины Андрей Николаевич Муравьёв в своём труде «Северная Фиваида», — это ближайшие ученики Сергия также на Вологодчине: преподобный Сильвестр Вологодский, преподобный Павел Вологодский, он же Обнорский, и преподобный Сергий Нуромский.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— А почему именно Северная Фиваида так процвела, вологодская земля — это как-то связано с особенностями климата или характера населявших её людей, как вы считаете?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Здесь стоит обратить внимание на то, что именно в доме Живоначальной Троицы воспитались эти ученики. Мы знаем, что в средневековой русской литературе обитель преподобного Сергия называли «домом Святой Живоначальной Троицы преподобного отца нашего Сергия». И в этом доме особый дух, особая атмосфера. Это дух, который, несмотря на приобретаемое имущество, на каменное строительство в первом веке, не утратился — дух преподобного Сергия. И этот дух, эта сергиевская традиция всегда тяготела к созерцанию и отшельничеству, к уединению — то, к чему Сергий так стремился, но у него в идеале не получилось это осуществить, хотели осуществить его ученики. Мы знаем из жития святого Сергия преподобного Епифания Премудрого, что ученики ревновали (по-доброму, в хорошем смысле) трудам преподобного Сергия, поэтому они хотели повторить в своей жизни тот опыт, который имел их учитель. И они уходили в Вологодско-Белозерский край, который и сейчас довольно лесист, там непроходимых мест, а тогда, в XIV столетии, конечно, ещё больше. И они несли этот идеал преподобного Сергия туда. Но есть и ещё политическая сторона процветания Вологодско-Белозерского края — это северо-восточная часть Московского княжества, которым управляли удельные князья Можайские. Центр у Можайских — современный город Можайск подмосковный, а он имел титул Можайский и Белозерский. Поэтому они не могли пойти в новгородские пределы — это не их земля, их там никто бы не принял. Не могли пойти в Рязань, не могли пойти в Суздальско-Нижегородскую землю, чтобы их там так приняли добродушно. Они шли именно в том направлении, которое в первую очередь подсказывал их аскетический идеал, а во-вторых, они понимали, что это осуществимо и с точки зрения регистрации, современным языком выражаясь.

Кира Лаврентьева 
— Отче, если вернуться к самым истокам и вспомнить, как преподобный Сергий ещё в одиночестве подвизался на горе Маковец, там же очень интересная история, как к нему присоединялись самые-самые первые ученики, как они о нём узнавали, как приходили. Честно говоря, до сегодняшнего дня я о них, к стыду своему, не знала. А там очень интересно: есть и старец Василий, который с Дубны пришёл к преподобному Сергию вторым учеником, названный Иаков Посольник; кто-то там из Смоленска к нему пришёл. То есть практически сразу в монастыре набралось двенадцать человек, словно апостолы. Очень интересная история.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— История действительно интересная с ближайшими учениками, но о них мы знаем очень мало. Их имена упоминаются в основном в житии преподобного Сергия, написанном старцем Епифанием Премудрым. О некоторых из них мы хотя бы знаем, что они были из ростовских пределов, то есть земляки преподобного Сергия. Вы упомянули пришедшего из Смоленска — это архимандрит Симон Смоленский. Если сейчас звание архимандрита довольно-таки на слуху, то тогда, для XIV столетия, архимандрит — это начальник монашествующих, то есть старший над монахами в той или иной области. Просто так сан архимандрита за выслугу лет или ещё за что-то дать не могли. Это человек, имеющий очень высокое положение в Смоленской земле. Вероятно, в это время Литва перешла в наступление на Смоленский предел, начались притеснения православных, и отец Симон, архимандрит Смоленский, переходит в Московскую Русь, слышит о замечательном подвижнике преподобном Сергии и приходит. Приходит не с пустыми руками, а всё имение, которое у него было, полагает у ног преподобного Сергия. И Сергий на эти деньги строит более просторную деревянную церковь, мы об этом знаем. И одним из первых, кто пришёл не из этого круга двенадцати, но один из самых ранних, — это преподобный Авраамий Городецкий (Чухломской), это нынешние пределы Костромской области. Он был, видимо, более старшим даже по возрасту, чем преподобный Сергий. Вот обратите внимание: к Сергию приходят не только ровесники и младшие, но и старшие, и в этом особый его авторитет, особая притягательность. То есть он настолько умудрён, настолько углублён, что люди понимают: мы пожили дольше, чем он, но нашего опыта не хватает. Неслучайно Епифаний Премудрый пишет: «Старец Сергий — учитель непрелестный и богомудренный». «Непрелестный», то есть он не в прелести находится, не в фантазиях, не в каком-то экстазе религиозном, он действительно носитель Святого Духа. И это чувствуется, и люди идут в эти радонежские дебри, чтобы быть причастниками этого духа в то неспокойное время. Очень примечательно, что мы говорим об учениках преподобного Сергия, он сам был носителем этой благодати, этого света, и его ученики продолжили нести этот свет с холма Маковца в различные пределы Московского государства.

Кира Лаврентьева
— В конце прошлого века Патриархом Пименом был утверждён день празднования Радонежских святых, который был установлен на следующий день после летнего дня памяти преподобного Сергия Радонежского, 19 июля. И при ближайшем рассмотрении становится понятно, что Радонежскими святыми, учениками преподобного фактически, в этот день названы восемьдесят человек! Очень интересно, по какому принципу они отбирались, какой круг это был учеников преподобного?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков) 
— Вот мы с вами говорили о ближнем круге (те самые двенадцать), говорим и о тех, кто приходил попозже и уже к концу жизни преподобного Сергия в его обитель. Например, таковым считается преподобный Епифаний Премудрый, он общался с теми, кто жил непосредственно с Сергием, и знал его старшего брата. Мы видим в Соборе Радонежских святых и тех, кто жил в обители, и представителей княжеской власти — например, князя Дмитрия Донского, память которого мы совершаем 1 июня. Видим и святых уже более позднего времени, которые прославились на Радонежской земле в XIX и XX столетиях, в лихолетье антицерковного террора, это новомученики и исповедники Церкви Русской, Радонежские новомученики, у них есть отдельный день памяти, но они тоже относятся к Радонежским святым. Также в Соборе Радонежских святых те святители, которые упокоились на территории Троице-Сергиевой Лавры и прославлены в лике святых. Да, они жили через несколько столетий после Сергия, но если посмотреть на их жизнеописание поближе, поглубже, мы увидим, что все они продолжатели традиции преподобного Сергия. И здесь стоит заметить то, что больше всего в Соборе именно Радонежских преподобных святых, прославленных в Вологодской земле, потому что как бы не были для нас близки образы святых на Московской земле, связанных с Сергием, но они не дали духовного потомства. Это уже замечают истории Царской России XIX века (например, Василий Осипович Ключевский) и историки нашей русской эмиграции, такие как профессор Георгий Федотов, монография которого о русских святых вышла в Варшавском университете, это и Концевич «Стяжение Святого Духа в путях Древней Руси». Все они отмечают то, что круг Московских святых яркий, интересный: это преподобный Савва Сторожевский; преподобный Григорий Голутвинский, Коломенский чудотворец, игумен Старо-Голутвина монастыря (там сейчас Коломенская духовная семинария располагается); это преподобные Андроник и Савва Московские (там, где сейчас Музей русской иконы имени преподобного Андрея Рублёва); это преподобный Ферапонт Можайский, он же Белозерский; преподобный Афанасий Серпуховской, Высоцкий чудотворец благодаря которому Сергий имел в переводах на русский язык литературу, которую тот переводил, проживая в Константинополе и пересылая своему учителю Сергию сюда и своему другу митрополиту Алексию Московскому. Он умер в Студийском монастыре, где-то там его безымянная могилка в пределах бывшего Студийского монастыря в Константинополе. Но всё-таки они не дали духовного потомства, мы не видим ни причисленных к лику святых учеников Григория Голутвинского (хотя наверняка они были), ни Саввы Сторожевского, ни Андроника Московского, кроме его ученика Саввы, но мы видим замечательное духовное преемство вологодских пределов. В чём причина? Историки — это в основном светские историки и царского периода, и XX столетия, и современные — связывают это с тем, что монастырь, находящийся в Москве или хотя бы вблизи Москвы, имел большее отношение к светской власти. Это отношения с боярами, с боярскими семьями, то есть в монастыре угашался тот дух, та планка, которую поднял основатель. А вот на Вологодско-Белозерских пределах князь далеко — князь в Можайске или в Москве, а мы здесь, в лесах Вологодских. И здесь всё — только одно, единственное на потребу: стяжание Святого Духа, жизнь в святости, жизнь в нестяжательстве. И что ещё к этому способствовало? Здесь я не оригинален в своей мысли, повторю мысль, которую высказал известный историк русской святости Федотов. Он пишет о том, что мы, в отличие от католических монашеских орденов, не видим в монашеской традиции XIV, XV, да и далее, XVI века какой-то именно системности. То есть здесь нет понятия «ты должен делать вот так», нет чётко прописанных правил конкретного монашеского направления. Но мы здесь видим то, что всегда основоположник — личность. Вот есть личность Сергия, она сияет, и мы приобщаемся этому свету. Есть яркое сияние Кирилла Белозерского, звёздочки засветились преподобных Павла, Сильвестра Обнорских или преподобного Сергия Нуромского, и рядом с ними также этот свет, но именно личность. Но личность может породить другую личность, когда есть и внешние условия. Видимо, для московского монашеского направления этих благодатных условий не хватило, не получилось. А на Вологодчине получилось.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Это очень важное наблюдение, которое вы рассказали. Но всё-таки если попробовать сформулировать, в чём отличие этой новой монашеской традиции по сравнению с тем, что было у преподобных Антония и Феодосия Киево-Печерских, которые вроде бы являются основоположниками монашеской жизни, монашеского общежития, но эта традиция прервалась из-за татаро-монгольского ига, и, получается, преподобный Сергий её возродил в каком-то новом совершенном виде. Или не в новом?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Для его современников это новое, отец Симеон, и действительно это воспринималось как новаторство. Поэтому к нему в первое время никто и не приходит. И вот как раз Кира вспоминала о первых учениках, но они же к нему не сразу пришли. Он проживёт некоторое время с братом до холодов, потом брат уйдёт, Стефан, и пройдёт ещё некоторое время, даже несколько лет, пока он примет монашество. После монашеского пострига мы опять видим его одного, приходят сначала только те, кто знал его по Хотькову и Радонежу, и только потом уже начинают собираться те, кто создаст первую эту общину. И мы видим, что не сразу он и принимает священный сан, но его упрашивали, видимо, не так уж и долго, а в сорок лет он принимает священство в Переславле-Залесском. Это говорит о том, что с двадцати трёх до сорока (восемнадцать лет) собиралась первая община, вот эти двенадцать человек. Значит, они к нему присматривались. Для русского человека это было что-то непонятное: почему монах живёт так долго в глуши? Ну, ушёл в пустыньку, пожил, посозерцал и вернулся назад в нормальные условия. Значит, он приобщился к какой-то традиции, которую мы не знаем. Да традиции-то не было. Мы не видим рядом с Сергием никаких наставников и учителей. Его наставником было Священное Писание и творения святых отцов, которые он мог ещё прочитать в Ростове как в одном из центров книжности, или уже дома, общаясь с монахами Хотьковского монастыря, или в Радонеже с местным священником, или с московскими друзьями. Поэтому он — преемник византийской традиции, но при этом учителей оттуда не имея, вот так интересно получилось. И для его учеников он был откровением. Невозможно было это сформулировать ни одному историку и исследователю жизни преподобного Сергия, тому же профессору Голубинскому и Василию Осиповичу Ключевскому, написавшему замечательное похвальное слово преподобному Сергию, — он не может найти этот источник среди людей, среди общества, который бы так научил Сергия. Но мы знаем, что Сергий стал этим источником для окружающих людей. Многие исследователи относят его к исихастам-созерцателям — вот это было новым для монашества, которое пережило уже и XII век, и XIII, и уже половину XIV столетия. То есть он без каких-то перекосов, без случаев, которые не умещаются в голове, тихо, спокойно живёт, созерцает Божию славу в своём сердце, возделывает эту ниву Христову, и это даёт свой плод. Этим плодом он делится с окружающими, и они, воодушевлённые тем, что напитаны таким духом, — видимо, их настолько это переполняло, они понимали, что тоже хотят дать какой-то плод. И было уже тесно даже на Маковце, и они уходят в Вологодские пределы, чтобы дать этот плод в глуши лесной. Всё это может быть красиво, литературно оформляемо, но история говорит сама за себя. Вот есть эти десятки монашествующих, они идут, как Ключевский пишет: а дальше можно описать весь их обычный ход: приходят — землянка, шалашик, монашеский постриг, или если уже пришли в монашеском постриге, собираются такие же монахолюбивые люди со временем, потом собираются деревни — крестьяне приходят, потому что крестьяне всегда идут за монахом — это особенность русской монашеской колонизации Русского Севера. («Монастырская колонизация Русского Севера» — термин не мой, это термин Василия Осиповича Ключевского.) Потом строится монастырь и вокруг него общинка, в том числе и крестьянская общинка — вот он, центр духовной, экономической и хозяйственной жизни. И было проще: князья давали льготы, приоритеты этим первопроходцам-монашествующим, давали льготы на землю, на реки, на рыбные ловли, на лес. Соответственно, монастырь был хозяйственно защищён, крестьяне понимали, что они тоже могут быть участниками этих льгот, и селились рядом. Но в Москве такой свободы быть не могло. В Москве каждый кусочек земли, каждый кусочек пашни и леса был на пересчёт, а там — свобода и духу, и свобода хозяйственной деятельности. Поэтому здесь нельзя одно от другого отделять, всё это вместе: в первую очередь — дух, стремление к аскетическому созерцательному идеалу, и второе — без этого тоже никуда — это жизнь, это хозяйственное делание этих монастырей, которое было поддержано центром — Москвой, Можайском, Серпуховом, Звенигородом и так далее.

Архимандрит Симеон (Томачинский) 
— А вот после Вологодской земли какой край, какой регион вы поставили бы на второе место, скажем так, по количеству учеников, по монастырскому развитию?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Если смотреть современное территориальное деление регионов Российской Федерации, то это, конечно, пределы Костромы. Наши многоуважаемые радиослушатели понимают: Вологодско-Белозерский край — значит Вологодский регион. Хотя тогда, конечно, Вологодско-Белозерский край превышал своими территориальными размерами то, сколько сейчас занимает эта область. Ну вот Костромские пределы — это преподобный Авраамий Чухломской, Галичский; по преданию, это может быть даже и Пахомий Нерехтский, тоже известный в Костроме святой (правда, до конца неизвестно, был ли он собеседником и учеником Сергия); и это преподобный Иаков Железноборовский. Мы не видим учеников Сергия больше ни в каких других пределах, ни на Псковщине, ни на Новгородчине. Но мы можем найти его друзей, а друзья у него были именно те, кто был в святительском сане. Это святитель Дионисий Суздальский, один из кандидатов на митрополичий престол, во время так называемой «митрополичьей замятни», когда была чехарда митрополитов на московском престоле. Это ученик Дионисия Суздальского — Евфимий Суздальский, известный архимандрит, настоятель и отец всем суздальским монахам, известного Спасо-Евфимиева монастыря в Суздале. И это его друг, ещё один в святительском сане — святитель Стефан Великопермский, один из самых известных и плодотворных миссионеров средневековой Руси, который был в очень тесном общении с преподобным Сергием. Он основал два монастыря на территории современной Республики Коми (Великая Пермь — это нынешняя Республика Коми, Сыктывкарская земля). Но, к сожалению, мы не видим продолжателей. Были продолжатели дела Стефана, которые дальше изучали язык народа коми, переводили на зырянский язык, но мы не видим именно таких носителей духа, которые были бы народной памятью поставлены на высокой свечнице и почитались бы так же, как вологодские святые. Поэтому опять возвращаемся к Вологодчине и вспоминаем Андрея Николаевича Муравьёва, что действительно Русская Северная Фиваида — наподобие египетской Фиваиды.

Кира Лаврентьева (после перерыва)
— Дорогие радиослушатели, это программа «Лавра» на Радио ВЕРА. В студии иеромонах Иоанн (Мерзляков) — преподаватель факультета церковно-певческого искусства Московской духовной академии. Отец Иоанн совершенно потрясающе, поэтически рассказывает нам про учеников преподобного Сергия, а мы с отцом Симеоном даже перебивать его боимся, открыв рот слушаем с замиранием сердца. Отче, а не могли бы вы рассказать про преподобного Дионисия, мощи которого под спудом почивают в Серапионовой палате? Они занимают очень много места, и ты не пройдёшь мимо, но мало знаешь о преподобном Дионисии. Я миллион раз прикладывалась, но ничего о нём не знала, честно говоря. Вот сейчас, при подготовке к программе вижу, что он руководил монастырем в Смутное время, это тоже яркая личность была.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Очень яркая, и все понимали это понимали, но не у всех она вызывала положительный отзыв, даже у современников. Преподобный Дионисий — это современник Патриарха Иова, его сподвижник. Он был настоятелем Старицкого монастыря, известного тогда и сейчас, в пределах Тверской земли, в древнем городе Старице, с Успенским монастырём, где своё последнее пристанище нашёл постриженик этого монастыря, Патриарх Иов, после того как его при Лжедмитрии I свели с Патриаршего престола. Отец Дионисий был там настоятелем и принял на поруки этого многострадальца и исповедника Патриарха Иова. Позже он был назначен настоятелем Троице-Сергиева монастыря, но не во время осады, а уже после. Осада была снята в 1610 году, он принял обитель в разорённом состоянии. Да, её не взяли недруги, но окрестности разорены, людей очень много нуждающихся, братию надо возрождать, окружающим помогать. Преподобный Дионисий был замечательным аскетом, подвижником. Мы видим это на примере его жития, написанного его келейником Симоном Азарьиным, — замечательное произведение литературы средневековой Руси XVII столетия. Он пишет о том, как Дионисий ходил и проверял состояние хозяйства Лавры: заходил в ледник, в подвал, в амбары — не для того, чтобы посмотреть, сколько у него добра, а чтобы увидеть, где какие справности и неисправности. После Смуты он открывал школы, странноприимницы, подбирал сирот и вдов, помогал погорельцам, инвалидам и ещё был замечательным книжником. Мы видим человека, которого можно назвать учёным монахом, академическим монахом: он занимался церковной наукой и занимал административную должность, при этом имел глубочайшую веру. Всё это в нём сочеталось, и поэтому для некоторых это было камнем преткновения. Что такое Лавра в XVII столетии? Это в основном постриженики из боярских семей. У них старшие братья и родственники в Москве занимали важные должности, а другие братья, которые уже отслужили или не нашли себе места в обществе, становились монахами в Лавре. Монастырь начал отходить от общежитийного устава, и Дионисий начал наводить порядки — это было принято в штыки, не все его приняли. Симон Азарьин пишет, что однажды Дионисий зашёл в подвал, и монахи закрыли его там, архимандрита. Но несмотря на это, он не озлобился. К нему мог спокойно подойти канонарх, очень заносчивый, тоже из боярского рода, много жертвовавший на Лавру, и сказать: «Ты сегодня не читаешь». А Дионисий отвечал: «Нет, это я канонарх, я возьму книгу, и всё». С одной стороны, можно осудить: какой же он администратор, если его подчинённые так себя ведут? Но здесь мы видим такой идеал: не нарушать своё внутреннее молитвенное делание, своим примером вразумить и показать, что ты делаешь неправильно. Я сказал, что он был книжником; ему поручили книжную справу — исправлять богослужебные книги. Он исправил ошибку, которую знает любой семинарист из курса «История Русской Православной Церкви» — чин освящения воды на Богоявление, Великая Агиасма. Мы до сих пор слышим слова, если внимательно слушаем молитву во время этого освящения: «освящается вода Духом Святым», то есть призывание благодати Святого Духа. Но к XVII столетию каким-то образом вкрался текст, видимо, народная традиция: «Духом Святым и огнём». И в это время священник брал пук горячих свечей и на словах «Духом Святым и огнём» опускал эти свечи в ёмкость, где освящалась вода. То есть призывания Духа Святого мало, надо ещё свечами освятить — вот теперь точно вода стала Великой Агиасмой. Дионисий всё это вымарывает вместе со своим помощником, священником Иваном Наседкой (такое было прозвище у священника), и отправляется в Москву. Сначала на это закрыли глаза, а потом, когда недоброжелатели захотели свести счёты с Дионисием — как раз родственники его монашествующих, плюс Дионисий открыл амбары с лаврским хлебом и продавал его за полцены голодным москвичам, тогда как московская аристократия, наоборот, взвинтила цены после Смуты. То есть он залез и в их карман таким образом, и его не любят ни в Москве, ни в Лавре. Его осудили, объявили, что он еретик, портящий священные книги, по которым молились наши предки. И представьте, этот человек около года проведёт в заключении в Москве; его водили по улицам, привязанного к лошади, в него мог любой плюнуть, бросить, ударить, и он всё это пережил. Но пережил благодаря сергиевской традиции, которую он принял, благодаря тому, что он действительно ученик преподобного Сергия, хотя их разделяют двести с лишним лет. И Господь не оставил своего избранника: приезжает Патриарх Иерусалимский в Москву, и ему кто-то шепнул, что вот, томится незаслуженно архимандрит Троице-Сергиевой обители. Он разобрался в этом деле, сказал: «Да, действительно, по греческим книгам нет слов «„и огнём“». Дионисий был оправдан. Вместе с Патриархом Иерусалимским он приезжает в Троице-Сергиеву обитель, служит молебен у мощей преподобного Сергия, и в конце молебна Патриарх Иерусалимский Феофан снимает с себя свой патриарший куколь — он, конечно, несколько отличается от куколей московских патриархов — и водружает его на главу архимандрита. Дионисий таким образом был оправдан, дожил до конца своих дней в Лавре и преставился в 1633 году.

Кира Лаврентьева
— Но какие скорби ему пришлось претерпеть, немыслимые вообще!

Иеромонах Иоанн (Мерзляков) 
— И как он их пережил, самое главное. Образ Сергия ему помогал, и благодать Троицкая обители его поддерживала. Он действительно был восприемником созерцательной традиции умного делания, тому, что нужно очищаться от страстей ради стяжания жизни небесной — это же всё сергиевские заветы, и заветы учеников Сергия, это помогло Дионисию. Но печально, что его не поняли в XVII веке. Поэтому Лавра в XVII столетии не дала ни одного святого, кроме преподобного Дионисия.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— Мне кажется, нам обязательно надо вспомнить, когда мы говорим о Северной Фиваиде, о Вологодской земле, преподобного Димитрия Прилуцкого, основателя Спасо-Прилуцкого монастыря.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Да, это собеседник преподобного Сергия. Дмитрий Вологодский, он же Прилуцкий, на Ярославской земле почитается как Переславль-Залесский, потому что родом он был из Переславля, это Ярославская земля. Они познакомились с Сергием, когда преподобный Дмитрий был уже умудрённым монахом. Сергий приходит в Переславль-Залесский к игумену: братья умолили его стать священником и игуменом. Вот он идёт к епископу Афанасию, который тогда пребывал в Переславле-Залесском, и во время своего поставления в священники и игумены он знакомится с преподобным Дмитрием, основателем Никольского Переславского монастыря, ныне известным как Никольская женская обитель. Они познакомились; видимо, Дмитрий часто приходил в гости к преподобному Сергию, пока жил в Переславле. И, как говорят исследователи, под влиянием преподобного Сергия подвижник Дмитрий устремляется из родного Переславля в Вологодские пределы и основывает там монастырь в излучине реки, недалеко от Вологды, в честь Спаса — Спасская Дмитриевская обитель. Преставился он в глубокой старости в 1406 году. Что отличает преподобного Дмитрия? Очень чуткое отношение к каждому приходящему. По его житию мы видим, что когда ему в обитель приносили какие-то вклады или завещания в духовных грамотах знатных особ, он обязательно уточнял, не нарушает ли это мир и спокойствие членов его семьи, настолько он был деликатен. Нам кажется: ну что там XIV–XV век? Жили они, выживали, надо радоваться всему, тебе принесли — бери! А он нет. Он спрашивал: «Это не нарушит спокойствие вашей семьи, не принесёт разлад между братьями, между наследниками?» И когда узнавал, что нет, тогда с благословения принимал и на вечный помин вносил имена этих людей. Он трудился до конца дней с братией, будучи уже девяностолетним старцем. Его очень почитал князь Дмитрий Донской. Однажды, работая с братией в огороде, Дмитрий Вологодский остановился и сказал: «Братья, князь наш ушёл из этой временной жизни в жизнь вечную». Это был 1389 год, когда действительно князь Дмитрий Донской перешёл в вечные обители. То есть это были прозорливцы, молитвенники, люди, которые кормили голодных в голодные годы, которые принимали бояр, но при этом не льстили, потому что наставник их был не льстивый, не прелестный, — это были люди, которые своей любовью покрывали всё. И, пользуясь тем, что мы говорим о Вологде, хочу обратиться к замечательному памятнику — наставлениям преподобного Кирилла Белозерского князьям. Он пишет адресно великому князю Василию Дмитриевичу, старшему сыну Дмитрия Донского; пишет Юрию Дмитриевичу, князю Звенигородскому, который был патроном Саввы Сторожевского; и пишет своему князю, владевшему Белоозером, князю Можайскому Андрею Дмитриевичу. То есть это три сына Дмитрия Донского, иногда были трения между ними и с другими родственниками. Но как деликатно, аккуратно, но при этом без лести преподобный Кирилл говорит: «Князь великий Московский, ты вот это должен делать; князь Юрий Дмитриевич, а ты вот это; а ты, господин мой Андрей Дмитриевич Можайский, и супруга твоя, Аграфена, и дети твои, Божие вам благословение, но смотрите в своей земле вот за этим, за этим и за этим. Ты, Юрий Дмитриевич, хочешь меня увидеть, но ко мне не приходи, потому что тогда придут и другие. Я великому князю отказал, и князю Андрею Можайскому в видении меня, но как же я тебя-то приму, только ради того, что ты прислал дары? Если ради этого, то готов эти дары отдать тебе обратно».

Кира Лаврентьева
— Такая принципиальность.

Архимандрит Симеон (Томачинский) 
— Как у Арсения Великого, когда пришла к нему знатная женщина, он спросил: «Сделаешь ли ты то, что я скажу?» Она говорит: «Да, конечно, сделаю всё, святый отче!» Он говорит: «Ну вот когда услышишь, где находится Арсений, беги оттуда». Вот это в таком же духе. Но всё-таки не хочется от Вологды уходить, ещё бы про Ферапонтов монастырь вы рассказали, отче.

Кира Лаврентьева
— А Ферапонтов монастырь ещё и в Можайске есть.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков) 
— Да, Ферапонт Белозерский и Ферапонт Можайский — это один и тот же человек. Он был другом Кирилла Белозерского по Симонову монастырю. Когда Сергий приходил в гости к племяннику Фёдору Симонову, он видел всё это дружное собрание: племянника Фёдора, Ферапонта, который был посыльным в этом монастыре и мог наблюдать за жизнью на хозяйственных подворьях Симонова монастыря на Вологодском крае, которые князья пожертвовали. Поэтому Ферапонт хотя бы глазами уже видел Русский Север. А Кирилл в это время всё на хлебне трудится, «созерцает огонь печей и думает о том, как ужасен адский огонь» — в житии Кирилла так и написано. И вот Сергий приходит, беседует с ними. Кирилла избирают настоятелем Симонова монастыря, ему это не нравится, он начинает юродствовать, чтобы его сочли за дурачка и отправили на покой. Но все понимали, что это наиграно, и Кирилл Белозерский в шестьдесят лет берёт и просто уходит на север, и Ферапонту говорит: «Ты же знаешь эти места, покажи». Ферапонту было уже под шестьдесят лет, Кириллу шестьдесят, и два таких старца для того времени идут из Симонова монастыря, из Москвы на Белоозеро, в Вологодский край и обретают там место. Они пожили сначала вместе, потом Ферапонт понимает, что они не для того пришли, чтобы опять вместе жить, и уходит подальше, основывает Ферапонтов Белозерский монастырь Рождества Богородицы, а преподобный Кирилл основывает монастырь Успения Пресвятой Богородицы. Ферапонтов монастырь знаменит своим живописным местоположением и тем, что привлёк внимание нашего знаменитого иконописца Дионисия, чьи фрески находятся под охраной ЮНЕСКО. Монастырь сейчас потихоньку возрождается, действует. Один из предпоследних игуменов монастыря Ферапонтова был недавно возведён в архиерейское достоинство. Монастырь живёт, и, надеемся, там продолжается дело преподобного Сергия. Хотел бы ещё отметить, что обители ближайшего круга учеников преподобного Сергия — это всегда монастыри в честь Святой Троицы и в честь Спаса, Второй ипостаси Святой Троицы. А вот монастыри, которые идут по ветви Кирилла Белозерского, более разветвлённые, их гораздо больше, они в основном в честь Пресвятой Богородицы. И здесь мы снова возвращаемся к тому, о чём говорили раньше: идеал основателя, идеал личности духовного лидера. То есть преподобный Сергий Радонежский для своих ближайших учеников — непререкаемый авторитет, и если он назвал обитель в честь Святой Троицы — значит, и мы будем называть в честь Святой Троицы и Спаса. Ученики Кирилла Сергия лично уже не знают, они его чтут, но не видели, не разговаривали с ним, и для них ближе Кирилл, а ему был явлен голос Богородицы: «Иди на Белоозеро, там спасёшься». Поэтому все монастыри кирилловского направления — это Богородичные: Успенские, Рождества Богородицы, Введенские, Благовещенские. А потом Ферапонт Белозерский, пожив на Белом озере (это пределы Можайского князя), был вызван можайским князем, который сказал: «Я тоже хочу, чтобы у меня был хороший монастырь и хорошие монахи. Вот тебе земля, основывай монастырь». И он основал известный Лужецкий монастырь Ферапонтов, так же в честь Рождества Пресвятой Богородицы, ныне действующая обитель. Кстати, недавно она тоже дала архипастыря — прошлой осенью игумена Ферапонтова монастыря в Можайске избрали в архиерейское достоинство. И Ферапонт почивает своими мощами в Можайске. А Кирилл Белозерский преставился в глубокой старости в 1427 году в родных стенах своего монастыря. И вот на следующий год, в 2027-м, будем праздновать 600 лет со дня его преставления.

Кира Лаврентьева
— Отец Иоанн, мы хотели бы ещё спросить про преподобного Максима Грека, мощи которого находятся в Трапезном храме: относится ли он к ученикам преподобного Сергия?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Преподобный Максим последние шесть лет своей жизни прожил в Троице-Сергиевой обители, но отнести его к преемникам традиций преподобного Сергия мы едва ли можем.

Кира Лаврентьева
— Но он тоже страдалец.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Да, и большой страдалец. Он замечательный книжник, образованнейший человек. Отец Симеон знает то место, где трудился преподобный Максим, будучи насельником доминиканского монастыря Сан-Марко во Флоренции, где кумиром эпохи для него, да и для большинства флорентийцев, был Иероним Савонарола, который потом тоже пострадал.

Кира Лаврентьева
— Да, известная история.

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— И был предан современниками, которые сначала ему аплодировали, а потом предали. И вот Максим Грек потом пишет в своих сочинениях, что если бы Савонарола не был латинской веры, то он сравнил бы его с древними подвижниками благочестия. Но, понимаете, это другой менталитет, другая культура. Он грек по происхождению, родился уже не в Византии, а в Албании, в семье знатных переселенцев. В этой семье были даже константинопольские патриархи. Образование получает в Европе, как и большинство знатных греков, потерявших родину. Последняя четверть XV века — самый подъём эпохи Возрождения, эпохи гуманизма в Европе, и он свидетель этой эпохи. Он едет в Венецию, учится в Падуанском университете, мы видим его во Флоренции. Это человек, который оказался в котле этих событий, он натура более эмоциональная. Он грек, а греки — это более эмоциональные люди, чем русский северный человек, который больше склонен к тишине, к созерцанию, к отшельнической жизни, особенно в суровых условиях; грек более импульсивный. И вот эта импульсивность сначала приводит его в доминиканский монастырь, а потом он понимает, что если Савонаролы нет, то его больше ничего не держит, и уезжает на Афон. На Афоне он снова переходит в православие, но, видимо, всё равно остался чужим среди своих. И когда из Москвы приходит запрос: «Дайте нам переводчика, который переводил бы княжескую библиотеку с греческого на русский», они первым делом отсылают его. Два года он едет на Русь, в Крыму изучает русский язык, и в Москве находит небольшое количество собеседников, но для них он — источник откровения образованности. Потому что если Сергий знал начатки греческого, его ученик Афанасий Высоцкий уезжал в Константинополь, переводил с греческого на русский, присылал переводы Сергию и Алексию Московскому, библиотека была изначально в Кирилло-Белозерском монастыре замечательная, со школой, то к XVI веку у нас в Москве даже знатока греческого не было. Поэтому Максим — откровение для тех немногих москвичей, которые тянулись к образованности и к тому, чтобы узнать новое. И Максим сам потом пишет: «Благо есть, яко смирил мя еси, Господи». То есть действительно в нём была гордынька, немного тщеславия, он думал, что ему ничего не будет, и начинает очень сильно критиковать реальные неустройства и в церковной, и в светской жизни. В результате его осудили по клевете, по грязи, которой не было в его жизни, и он всё это вытерпел: двадцать четыре года тюремного заключения, двадцать четыре года! — без права исповеди и причастия. Голодом, дымом морили. Он был в подземной камере Иосифо-Волоцкого монастыря. Это всё продолжалось первые шесть, а следующие восемнадцать лет уже в Твери, у доброго епископа Акакия Тверского, который выводил его на свежий воздух, давал пищу со своего стола. Он доживает до восьмидесяти лет, и молодой царь Иван Васильевич выпускает его на свободу, но со словами: «Любой русский монастырь, но только не домой, не в Грецию». И Максим, восьмидесятилетний старец, выбирает Троице-Сергиеву обитель, потому что там был игумен Артемий, который потом, кстати, сбежит в заволжские леса к созерцателям, последователям Нила Сорского. Этот Артемий, видимо, был несколько в оппозиции по отношению к официальной Москве, и это, наверное, привлекло Максима Грека, потому что всё равно он остался до конца своих дней бунтарём, но уже смирившимся; бунтарём, который всё это пережил. Если бы он двадцать четыре года изводил себя мыслями о том, что его обидели, его растоптали, он бы не выжил просто. А мы ещё видим у него дар молитвы и дар прозорливости, что испытал на себе лично царь Иван Васильевич Грозный. Максим Грек сказал ему, когда тот приехал в Лавру и просил благословить поездку в Кирилло-Белозерский монастырь: «Поедешь — потеряешь самое дорогое, что есть в твоей жизни — своего наследника». Иван Грозный не поверил. И на переправе через одну из северных вологодских речек повозка с нянькой и ребёнком перевернулась, нянька упустила ребёнка, и ребёнок утонул. Это был самый старший сын Ивана Грозного, царевич Дмитрий (будет ещё Дмитрий Угличский, но именно старший Дмитрий от Анастасии Романовны Захарьиной утонул при поездке в Кирилло-Белозерский монастырь). И при этом Максим сохранил ясность ума и интеллектуальные способности. Знаменитый Стоглав XVI века — некоторые главы этого документа Иван Грозный прислал на редакцию Максиму Греку, который уже жил в Лавре. То есть мы видим человека с мощным стержнем, не сломавшимся, с сохранёнными интеллектуальными способностями: он продолжал писать сочинения и переводить на русский, а главное — это молитва, потому что озлобленное сердце не может молиться ни за себя, ни за другого. А здесь он молится за других, и ещё Господь даёт ему дар прозорливости. В плане созерцания, исихазма Максим Грек тоже преемник традиций преподобного Сергия и афонских исихастов.

Кира Лаврентьева
— Да, он же прославлен в чине преподобного.

Архимандрит Симеон (Томачинский) 
— Отче, вот вы сказали, что в Нижегородской земле немного своя традиция, своё направление, а есть ли там ученики преподобного Сергия?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Из Нижегородской земли вышли два его собеседника — святитель Дионисий Нижегородский и Суздальский (Нижний Новгород тогда относился к Суздальским князьям). Дионисий — основатель известного Вознесенского Печерского монастыря в Нижнем Новгороде, ныне действующего. Из этого монастыря вышли два известных подвижника конца XIV и далее XV века: преподобный Евфимий Суздальский, которого мы уже упоминали, погребённый и почитаемый в Суздале, в Спасо-Евфимиевом монастыре, где погребён князь Дмитрий Пожарский; и преподобный Макарий Желтоводский, он же Унженский чудотворец. Его тоже относят к кругу святителя Дионисия Суздальского, уже к XV столетию. Сам преподобный Сергий доходил до Нижнего Новгорода — там нужно было наложить интердикт, закрыть церкви, чтобы примирить Суздальского и Нижегородского князей, которые поднялись против Москвы. Суздальские князья говорили: «Мы старшие в роду Рюриковичей, Дмитрий Московский (будущий Дмитрий Донской) не имеет права на великокняжеский ярлык и на княжение». Поэтому митрополит Алексий просит Сергия выполнить это посольство. Сергий приходит в Нижний Новгород, увещевает, призывает Нижний Новгород к миру, но там остались непреклонны, и тогда, по благословению митрополита Алексия, он закрывает церкви в городе. Действительно, интердикт. А для средневекового русского человека закрытые храмы — это значит милость Божия отошла, жди мора, засухи, голода, чего угодно. Тогда народ вопиет, плачет, умоляет, князья смиряются. Вот такой был подход. Но чтобы кто-то из учеников Сергия основал обители на Нижегородской земле, мы не наблюдаем.

Архимандрит Симеон (Томачинский)
— А про преподобного Евфимия Суздальского можно немного рассказать?

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Преподобный Евфимий Суздальский — собеседник преподобного Сергия, потому что их объединяет личность Дионисия. Он приходит в Суздаль, это земля его патрона, святителя Дионисия Суздальского. Он основывает монастырь и часто приходит в обитель к преподобному Сергию, как говорится в житии Евфимия, и беседует с ним. О чём они беседовали, мы не знаем. Но это не так близко, и Нижний Новгород не близко от обители, и Сергий идёт туда уже в немолодом возрасте. Переславль-Залесский, конечно, поближе, чем Суздаль, но всё равно не ближний край. Даже сейчас на машине от Сергиева Посада до Переславля-Залесского ехать час с хорошей скоростью, а здесь пешком старцы ходили друг к другу. Итак, Евфимий приходит, набирается опыта, но у него мы тоже не видим учеников, вот что интересно. Конечно, были хорошие монахи, но когда мы говорим «ученики», мы обычно именуем тех, кто потом прославлен. Но мы должны помнить, что многие остались безвестными, но угодили Господу под руководством этих опытных старцев. К сожалению, история не сохранила их имён. Так вот, Евфимий, судя по его жизни, действительно многому научился у Сергия. Он умер в начале XV века, в 1404 году, и память о нём всегда была жива. Князь Дмитрий Пожарский призывает его в помощь и завещает похоронить себя в Спасо-Евфимиевом монастыре. Посмотрите: советский период прошёл, с 90-х годов пошла новая волна возрождения монашества — и Спасо-Евфимиев монастырь возрождён, несмотря на то что там сохраняется статус музея-заповедника. Вообще все обители преподобного Сергия, основанные им самим или его учениками, всегда были на высоте, и именно они в основном возрождены в 90-е и «нулевые» годы. Только те обители, которые при Екатерине II стали приходскими храмами во время секуляризационной реформы 1764 года, либо были упразднены и уничтожены в советское время, либо сейчас возрождаются как приходы. Например, монастырь Сергия Нуромского, Вологодского, ученика Сергия, был приходом со времён Екатерины; монастырь Сильвестра Обнорского тоже ближе к приходской деятельности. А вот монастырь, который основал Павел Обнорский — если кто из нагих слушателей увидит его вживую или в интернете — такой маленький провинциальный монастырёк, но он возродился, потому что основатель — ученик Сергия. Кирилло-Белозерский монастырь — музей-заповедник, но и обитель возрождена. В Ферапонтове монастыре проживают два-три монаха, но обитель всё равно жива. И так везде: на Русском Севере и в Центральной России обители Сергия в 90-е и «нулевые» годы возрождались в первую очередь. Почему? Потому что залог очень мощный, фундамент, заложенный жизнью святого основателя, а не просто когда-то спущенная директива — такие монастыри народ не запоминал, а вот те монастыри, которые представляли собой дом Святой Троицы, дом молитвы, благочестия, социальной и благотворительной деятельности, народной и государственной жизни, они возродились.

Кира Лаврентьева
— Спасибо огромное, отец Иоанн! Напомню, что это была программа «Лавра» на Радио ВЕРА, и этот час для нас с отцом Симеоном был удивительно прекрасным, волшебным, можно вспомнить все похвальные слова, потому что экскурс был очень интересным, богатым, с тонкостями, которые подмечал отец Иоанн. По традиции завершаю программу цитатой отца Павла Флоренского:

«Чтобы понять Россию, надо понять Лавру. А чтобы вникнуть в Лавру, должно внимательным взором смотреться в основателя, её признанного святым и при жизни, чудного старца святого Сергия».

— У микрофонов архимандрит Симеон (Томачинский) — доцент Московской духовной академии, меня зовут Кира Лаврентьева. В студии у нас сегодня был иеромонах Иоанн (Мерзляков) — преподаватель факультета церковно-певческого искусства Московской духовной академии. Спасибо огромное, отче! Спасибо огромное, отец Симеон! Дорогие наши слушатели, будьте на волнах Радио ВЕРА, до свидания!

Иеромонах Иоанн (Мерзляков)
— Благодарю.

---

Все выпуски программы Лавра. Духовное сердце России

• «Православная документалистика». Алексей Боков
• «Цифровые проекты с Троице-Сергиевой Лаврой». Константин Попов
• «Икона Троицы прп. Андрея Рублева». Наталья Алдошина