«Протопресвитер Александр Шмеман». Александр Абросимов

У нас в студии был преподаватель богословского факультета Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Александр Абросимов.

Разговор шел о жизни, служении и богословских трудах известного священника XX века протопресвитера Александра Шмемана.

Ведущий: Константин Мацан

---

К. Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА.

Здравствуйте, дорогие друзья!

У микрофона — Константин Мацан.

Поздравляю всех наших слушателей с наступившими праздниками — с Новым годом, с Рождеством Христовым, со Святыми днями!

Вот, очередной цикл программ сегодня в «Светлом вечере» стартует — пять бесед, которые на этой неделе мы посвятим такой теме, как богословские портреты русского зарубежья.

Русские богословы, которые, в силу исторических причин, были в эмиграции, и именно там развивалось их творчество, и, во многом, они определили лицо русского богословия в ХХ веке.

Конечно, не только за рубежом, не только в эмиграции творилось богословское творчество, но, вот, поскольку, всего в одном цикле не обнимешь, мы сосредоточились на тех, кто творил в русском зарубежье.

И начнём мы сегодня с очень известного имени — с имени протопресвитера Александра Шмемана. Проводником в мир его жизни и мысли станет Александр Абросимов, преподаватель Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета.

Добрый вечер!

А. Абросимов

— Добрый вечер, Константин! Добрый вечер, дорогие радиослушатели!

К. Мацан

— Имя отца Александра — известное. Кто-то читал его богословские труды, кто-то может вспомнить его беседы на радио, которые потом тоже публиковались в книгах, кто-то, наверняка, помнит его маленькую брошюру про Великий пост — она издавалась в России, была, и остаётся, такой, очень известной и востребованной... такая синенькая книжка тоненькая была...

Но, вот... мы сегодня поговорим, в целом, о жизни и наследии отца Александра Шмемана... и, вот... какие бы Вы главные темы выделили в его творчестве?

А. Абросимов

— Спасибо за вопрос, Константин. Конечно, такой, большой вопрос... и я думал об этом перед нашим эфиром.

Отец Александр мне показался очень многогранным человеком. То есть, с одной стороны, это — священник, конечно же, и он себя воспринимал, прежде всего, как священник. Он начинает, например, свои известные «Дневники» с вопроса — кто я, в качестве священника? И, в этом смысле, его наследие можно считать... таким... пастырским... пастырской заботой, куда входят, в частности, его книги о Таинствах Церковных, его, обращённые к людям, как Вы сказали, радиобеседы, его, в том числе, некоторые статьи о священстве, о миссии.

С другой стороны, отец Александр — церковный деятель. Может быть, он и не очень рад бы был так называться... его всегда это смущало, и он писал тоже в своих «Дневниках», что никогда не хотел заниматься такой церковной деятельностью... ну... по управлению, что ли, Церковью, по направлению её, но получилось так, что он сыграл одну из важнейших ключевых ролей, вообще, в церковной истории ХХ века. На мой взгляд. В частности, одно из его таких ключевых деяний — это автокефалия Православной Церкви в Америке. То есть, именно он был ключевым деятелем, который, можно сказать, добился этой автокефалии — через сотрудничество с владыкой Никодимом Ротовым, конечно. То есть, Русская Церковь дала такую... новую Церковь, пятнадцатую, нашему Православию, так скажем. То есть, Православная Церковь в Америке стала автокефальной.

К. Мацан

— Тут, может быть, можно пояснить — просто, для тех, кто не до конца погружён, вот, в эти церковные тонкости, — что, действительно, в Америке есть много юрисдикций: Русская Православная Церковь — то есть, храмы, которые принадлежат и подчиняются, скажем так, Москве, есть Русская Православная Церковь Зарубежная, которая сейчас в единстве с Московским Патриархатом, но, тем не менее, это независимая структура внутри Московского Патриархата... есть, допустим, Сирийская Православная Церковь, приходы её... не знаю... Константинопольская Православная Церковь и так далее. А, вот, одним из дел жизни отца Александра было — сделать так, чтоб в Америке была Православная Церковь для американцев, для тех, кто там здесь живёт, вырос, кто не воспринимает себя ни русским, ни наследником какой-то иной культуры. И, вот, он, в каком-то смысле, действительно, вот, боролся за то, чтоб появилась самостоятельная, то есть — новая, автокефальная Православная Церковь в Америке, и он, действительно, сумел это сделать. И, по церковной традиции, автокефалия — то есть, новая Церковь — возникает только тогда, когда какая-то из уже существующих традиционных автокефальных Церквей, Церковь-Мать, как бы дарует, даёт ей независимость. И очень важно, от кого эта независимость получена.

И, действительно, вот, Русская Православная Церковь признала Американскую Православную Церковь, как независимую, как автокефальную, дала ей самостоятельность и, такое, рождение.

А. Абросимов

— Конечно, отец Александр мыслил это своё предприятие более глобальным, чем оно получилось. Он видел себя продолжателем дела патриарха Тихона — ведь, именно патриарх Тихон, в своё время, предлагал, когда был ещё архиепископом в Америке, когда он управлял американской паствой, частью Русской Православной Церкви — предлагал дать Американской Церкви автокефалию. Ведь, это именно русские миссионеры пришли и принесли в Америку православие. И, вот, отец Александр рассматривал это, как продолжение дела русских миссионеров, в частности — Германа Аляскинского и патриарха Тихона, а предполагал, что, вот, эта автокефалия даст возможность объединиться всем православным в Америке. То есть, вот, эта Американская Церковь станет ядром, к которому присоединятся все православные. И в этом заключается... так сказать... в этой идее заключается и некая его богословская мысль, очень важная.

Мы знаем... ну, может быть, радиослушатели слышали... о таком выражении «евхаристическая экклезиология», к которому... к этому учению о Церкви принадлежал отец Александр. Для него было очень важно, чтобы... ну, я скажу так... более конкретики... что в одном городе должен быть один епископ. Чтоб все православные, живущие на определённой территории, должны быть едины, независимо от национальности, языка, от каких-то культурных особенностей, от своего прошлого. И это учение о... таком... естественном для Церкви первоначальном состоянии, которое он, в том числе, воспринял у отца Николая Афанасьева, но и развил. Он противопоставлял это своё видение ситуации, которая сложилась на Западе. И, собственно, до сих пор она там такая и есть, что в одном городе может быть сразу несколько церквей православных, и общение между ними, в связи с этим, очень затруднено.

Я смотрел некоторые передачи американских православных — потому, что интересуюсь. Американские блогеры и священники... ну... тоже блогеры, естественно... это я смотрю где-то на ю-тубе, какие-то записи... смотрел, да... теперь уже «ВКонтакте» смотрим...

К. Мацан

— А они, кстати — вот, эти американские православные священники — очень харизматичные... очень пассионарные, в хорошем смысле слова.

Я тоже... мне какие-то попадались записи... я не знаю, какой юрисдикции церковной они принадлежали, но... видно, что это — священники, православные, которые ощущают себя, действительно, посреди секулярного мира, и, с одной стороны, не сливаясь с этим миром, они к нему открыты с проповедью о Христе.

Вот, их интересует... там... не церковное устройство, не быт, не традиции, в собственном смысле слова, а Христос, который тебя меняет, даёт тебе новую жизнь. Они все — про это. Вот, такая интересная специфика культуры. И, вот, православия в неправославном, как бы, регионе.

А. Абросимов

— Да. И, кстати... я думаю, и они это сами подтверждают — отцы эти и миряне, которые выступают с такого рода и проповедью, и какими-то интеллектуальными передачами — они говорят о том, что отец Александр их многому научил. То есть, они, во многих юрисдикциях — не только в Американской Православной Церкви — с большим уважением относятся к отцу Александру и воспринимают его, как своего... ну, в каком-то смысле... учителя. Может быть, не как святого человека, но... который показал возможности проповеди Православия в современном мире. Это — тот самый пастырский аспект его деятельности.

То, что касается... вот, этого... если закончить... его амплуа, в качестве церковного деятеля, важно сказать, что... действительно, не получилась его задумка. Не совсем понятно, к лучшему ли то, что он предлагал, было или не к лучшему. И... в этом его предприятии, на мой взгляд, проявилась некоторая особенность его личная... или, может быть, особенность его личная, которую он почерпнул от эпохи ещё... даже не от той, в которой он жил, а от предыдущей — Русского религиозного возрождения. Он богословскую мысль, философскую мысль стремился реализовать в жизни. Вот, это, вот, стремление менять мир, исходя из того, что ты... вот... понял и осознал — оно, с одной стороны, действительно, в некоторых случаях, приносило плод, а, с другой стороны, оказывалось, что... не слишком ли теоретичны, вот, эти все построения? То есть, не стоило ли подумать о... отец Александр, на самом деле, об этом думал... нельзя сказать, что он не понимал, что для сербов, всё-таки, сербский архиерей лучше... ну, именно... он об этом пишет, да, что именно потому Церковь и стала — Сербской, Русской, Греческой... — именно, для того, чтобы осуществлять свою функцию спасения людей, прежде всего — роль, которую Христос ей предлагал... предполагал в какой роли её видеть в этом мире. И, в этом смысле, переехав в Америку, серб, там, не становится сразу американцем, русский не становится сразу американцем... но, вот... может быть... с другой стороны, то, что он сделал, позволило дать какую-то альтернативу, вот, этим национальным, всё-таки, Церквам.

К. Мацан

— Знаете, вот... очень важно — то, что Вы говорите.

Действительно, у отца Александра Шмемана... вообще... некая равновесность его мысли в том, что... есть же у него замечательный, допустим, цикл бесед «Основы русской культуры». То есть, вот, национальное историческое, из чего ты происходишь, ни в каком смысле не обесценивается в его писаниях, в его творчестве, его миросозерцании.

Видимо, то, о чём мы говорим, связано совсем не с тем, чтобы как-то отменить национальные различия, и, просто, всё подчинить какому-то одному центру принятия решений, как епископу.

А, просто, есть — болезненная ситуация разделённости. Вот, мы русские православные... мы — сербские православные... мы — сирийские православные... а Православие — оно одно.

И это, как раз, приводит нас, видимо, к богословской проблематике отца Александра. Потому, что в центре — Евхаристия. Христос, который во веки тот же. И, понятно, что в нашей эмперии, в нашей жизни, вот, это одно, единое Православие — распускается разными цветами, в зависимости от почвы, на которой прорастает. В сербской культуре, в русской культуре, в американской... в любой другой.

Но... вот, здесь важно видеть и различие, и коренное единство. И, мне кажется, что мысль отца Александра — она, ни в коем случае, не про отмену национального колорита, а про прозревание за ним — Христа, который даёт всему единое начало.

+++

К. Мацан

— Александр Абросимов, преподаватель ПСТГУ — сегодня с нами в программе «Светлый вечер».

Ну, вот... мы уже начали переходить к этой ключевой, наверное, для отца Александра теме о Евхаристии. И его докторская диссертация называлась «Введение в литургическое богословие». Да, правильно?

А. Абросимов

— Да, верно. Ну... докторская диссертация... честно говоря, точно не знаю... но монография по результатам этой диссертации...

К. Мацан

— Да, вот!

А. Абросимов

— ... называется именно так.

К. Мацан

— И я помню... если текст открываешь этой работы, то в первых строках... читаешь, и складывается такое ощущение, что, по мысли отца Александра... ну, вот... как мало уделяли внимания в богословии Литургии и Евхаристии, как будто бы... «до него», что называется. Как будто бы, надо, вот, это представление в Литургическом богословии, вводить и придумывать... ну... придумывать, в хорошем смысле слова. Продумывать... концептуализировать... ставя в центр богословствования и размышления, вообще, о вере — Литургию и Евхаристию.

Но, как кажется, в общем, всегда в пространстве христианской мысли центральность Евхаристии для христианской жизни — была. Тогда — на чём делает акцент отец Александр? Почему так важно ему, именно, вот, литургический характер богословствования и размышления о жизни, о вере, о Церкви подчеркнуть?

А. Абросимов

— Собственно, отец Александр, как раз, говорит... то, о чём говорите Вы. То есть, по его представлениям, Литургия, действительно, всегда была в центре богословия... ну, он пишет о святых отцах. Естественно, любой богослов — он равняется на святых отцов. В том числе, отец Александр.

Святые отцы, на его взгляд, богословствовали, именно, исходя из того опыта богообщения, который, в первую очередь, они получали в Литургии. То есть, богословие святых отцов — это не было просто логическими выводами из каких-то посылок. Именно в этом отец Александр видел проблему — что богословие становится... ну... некоей наукой, которая... вот... действует именно так: какие-то логические выводы из посылок делает.

Хотя, в его время — да, он признавал — что, в принципе, уже его предшественники сделали многое, чтобы богословие вернулось к святым отцам, но, всё равно, он говорит о том, что: «Мы, конечно, вернёмся к текстам святых отцов, но — какая разница, если мы будем тексты святых отцов точно так же использовать, как до этого мы использовали какие-то другие тексты? Нам нужно самим — понять, ощутить, войти в это переживание, в этот опыт Церкви, который она хранит и передаёт в качестве церковной жизни».

И — прежде всего — для него важна была Евхаристия. Почему? Вопрос достаточно интересный, в его случае. То есть, почему бы... ну, например, вот... у нас есть, из современных нам авторов, Паисий Святогорец преподобный — можно сказать, что он говорит о Боге из своего опыта, и, отнюдь, не только евхаристического.

Но... я думаю, что, в случае отца Александра, играли роль два фактора. В первую очередь, это — его личный опыт. Об этом опыте можно, как раз, из вступления к диссертации... точнее — из вступительной речи на защите этой диссертации... узнать, и из его «Дневников». Он делает выписки из своего юношеского дневника.

Саша Шмеман воспитывался в верующей семье. С детства — алтарничал... но, в какой-то момент, он переживает кризис — то, что называется «жизненный кризис». Он сильно заболел и, действительно, находился, можно сказать, на грани жизни и смерти. И, в связи с этим, он переживает то, что можно назвать «религиозным обращением» — то есть, действительно, от детской веры он переходит к взрослой. И, вот, в этот момент, для него важным становится, вот, эта, вот, разница. То есть, для него вопросом его жизни становится разница между тем, что происходит на богослужении, которое он любил всей душой... всеми фибрами своей души, наверное, да... это, прям, видно из его всех произведений... и тем, как живут православные — и он, и его окружение — в обычной мирской жизни. И это известно... вот, этот, вот, контраст, о котором он пишет, даже который он чувствует, просто заходя в храм... даже католический храм... и выходя на базарную улицу, ему кажется, что... ну, что-то здесь, вот, не так. И это служит... ну, именно, потому, что, как будто, жизнь вне богослужения — она одна, а в богослужении — совершенно другая. И, вот, эта, так сказать, разница полюсов становится для него фактором, вот, этим... важным, таким, вопросом, который послужил толчком для его осмысления, для его, фактически, богословия. И, в этой связи, он, конечно, именно, исходя из своего личного опыта, понимает, что взгляд на мир просто и взгляд на мир, который из Евхаристии — это совсем разные взгляды.

Ну... я поясню, может быть, на своём примере. Буквально, этой осенью, я был у родителей в деревне, и мы поехали в лес — красота! Вот, какое-то пушкинское время, о котором он писал: «очей очарованье»... всё уже улеглось как-то... шум природный улёгся, но ещё солнце — оно нежаркое такое... прохлада какая-то... свежесть...

И, в какой-то момент, я... но это, именно, по контрасту, опять же, с Евхаристией... я, как раз, взглянул на это, исходя из того, что... вот... из своего опыта Евхаристии, из того опыта некоторого молитвенного, который, вот, буквально, до этого, в Воскресенье, я получил. И я чувствую, что, вот, этот мир, который нам даёт Господь в Евхаристии, как некое преддверие Царства, когда, действительно, ты входишь в это молитвенное состояние, и ты чувствуешь присутствие Господа... притом, ты не один, а со всеми людьми Божьими, со всеми христианами, несмотря на то, что у нас... там... есть какие-то недостатки, и прочее... но мы здесь вместе присутствуем, собрались, и ты понимаешь, что — ради Бога. И, с другой стороны, вот — тот мир, в котором, может быть, нет храма, но который тоже, по сути, является неким отблеском, вот, этой Божественной славы.

То есть, вот, соотношение... его сложно объяснить логически. Отец Александр об этом и говорил — что это некое вИдение, это — некий опыт, который ты получаешь на Евхаристии, ты переносишь, вот, в эту жизнь. Вот, глядя на эту природу, которая, по сути, тоже — как будто, преддверие Царства Божия. То есть, мысль, которая у меня промелькнула: если здесь так прекрасно, так хорошо, то как же будет в Царстве Небесном. Если мы там окажемся. И — как нужно стараться, собственно, в нём оказаться!

Да. То есть, с одной стороны, для отца Александра, Евхаристия, конечно, становится центром его богословия, именно — исходя из его опыта. Он обрёл смысл всего, всей своей жизни — именно, исходя из того, что он имел опыт Евхаристии. Именно, исходя из того, что есть то Царство Небесное, в которое мы стремимся и можем войти, и мы не просто знаем это умом, а иногда это ощущаем на богослужении, весь остальной мир приобретает свой смысл. И, если этого у тебя нет... ну... всё остальное — не очень осмыслено.

С другой стороны, понятно, что он — не был первым в этом, и его такое личное восприятие — оно было подготовлено его предшественниками, конечно — богословами нашими, философами, которые шли в этом направлении, и которые уже наметили Евхаристию центром жизни христианской, центром богословского... вот, этого... и философского взгляда на мир... богословского взгляда на мир... ну, просто — взгляда на мир. Так скажем.

То есть... почему — именно, Евхаристию? Потому, что Евхаристия доступна для всех верующих. Мы знаем, что мы встречаемся на ней со Христом. Более того... ну, этого мы, может быть, ещё коснёмся... мы, по сути, во Христе на Евхаристии... может быть, попозже чуть-чуть скажем об этом подробней. И, кроме того, Евхаристия — она ещё эксклюзивна, так скажем, для православных. То есть, это — именно то богословие, которое может, действительно, быть истинно православным богословием без каких-то примесей еретических. Потому, что Евхаристия — является границей, куда не может входить инакомыслящий, так скажем. Вот. Это — то, что касается причины выбора отцом Александром Евхаристии, как центра всего его богословствования.

И, в связи с этим, конечно — в связи со своим личным опытом, в связи с таким важным положением Евхаристии в православной жизни — отец Александр, конечно, делает акцент именно на ней... так скажем... в том методе богословствования, который он предлагает.

И первым шагом в этом методе... точнее, первым шагом к тому, чтобы вернуться к исконному православному богословствованию, к исконному православному методу, так скажем, это будет — возвращение к самой Евхаристии. И этому посвящена бОльшая часть его трудов, по сути. То есть, он, в своих работах, которые мы знаем — «Евхаристия», «Водою и Духом» — о Таинстве Крещения, ещё в ряде работ — он показывает, каким образом... что происходит на Евхаристии, и — каким образом, самое главное — я, конкретный я, вхожу в этот опыт... могу войти в этот опыт Царства Небесного, которое открывается именно Евхаристией, по-преимуществу.

Он, конечно, не отрицал, что в мистическом опыте подвижники тоже могут видеть... там... Фаворский свет... но, для него, это — нечто исключительное. А это — предназначено, именно, для всех — этот опыт Царства Небесного.

К. Мацан

— Но, вот, действительно, если посмотреть про Евхаристию отца Александра — разные — и послушать аудиозаписи его программ на радиостанции, где он, по большому счёту, те же темы, в такой... удобновоспринимаемой для широкой аудитории, форме излагает — действительно, он, просто, разбирает Литургию на части, показывая, что это — некое восхождение.

Там... Таинство собрания — сначала собрались... Таинство... я сейчас... не буду врать... не буду пересказывать точно... но там есть — Таинство собрания, Таинство восхождения, Таинство благодарения... то есть, Литургия воспринимается, как некая лестница. Если ты структуру её понимаешь, то — вот тебе опыт, тебе легче в него войти. Вот, как... условно говоря... от захода в храм и от начала богослужения до Причащения и до Благодарственных молитв в конце — это единый путь, единый акт, который... и если ты понимаешь внутреннюю структуру его, то это облегчает тебе вхождение, собственно, в совершающееся Таинство.

И, ведь, это очень такая вещь... не теоретическая, а практико-ориентированная. Я думаю, что люди, живя церковной жизнью... чего греха таить... так или иначе, мы понимаем, что... вот... прибежали на службу... подождали, пока прошли молитвы... ну... кто как мог, помолился... вот — Причастились в конце. Отлично, очень хорошо. Получили и радость, и, безусловно, Господь действует и человека преображает. Но... когда встаёт вопрос — а как, как-то, более осмысленно подходить к этому? И, вот, собственно, в помощь — тексты отца Александра.

Да, можно к ним какую-то богословскую критику предъявлять... я слышал такие... ну... наверное, справедливые вещи, что там — большое влияние и англиканского богословия... он это как-то реципиирует... и так далее... и так далее... но — всё по плодам же познаётся? И если эти тексты, действительно, наглядно, хорошо помогают человеку разобраться в структуре Литургии, и... не просто быть на службе и ждать Причастия, а — участвовать... что такое — участвовать? Ты же не можешь участвовать... там... идя в Алтарь, если тебя не благословили... ты, по сути, стоишь на месте в храме и молишься. Но если ты понимаешь, что происходит — сейчас мы собрались... сейчас мы благодарим... сейчас мы слышим слово Божие... сейчас в Алтаре молятся о Дарах... сейчас эпиклеза — призывание Святого Духа...

Я помню, один священник рассказывал мне, как они читали с прихожанами эту книгу отца Александра, и каким важным оказалось, вот, это указание людям на момент, когда священник в Алтаре... вернее, дьякон говорит священнику: «Благослови и хлеб и вино — обоя...» — и то, и другое... и, вот, молится священник о схождении Святого Духа на Дары, и Святой Дух претворяет хлеб и вино в истинные Плоть и Кровь Христовы... и в этот момент есть слова в богослужении — три раза: Аминь. Аминь. Аминь. И священник рассказывает, как важно ему, как священнику, слышать, что прихожане в храме, в этот момент, зная это место, тоже тихонько, но произносят: «Аминь. Аминь. Аминь». Вот, вся община молится вместе в этот момент! По вере и молитве всей общины, а не одного священника, совершается Таинство Евхаристии.

И, вот, ключом к таком пониманию — простым для людей — оказались тексты отца Александра. Ну, замечательно же!

Мы вернёмся к этому разговору после небольшой паузы.

У нас сегодня в гостях Александр Абросимов, преподаватель ПСТГУ.

Дорогие друзья, не переключайтесь!

+++

К. Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается.

У микрофона — Константин Мацан.

Мы сегодня говорим про отца Александра Шмемана, про его наследие, и, тем самым, открываем цикл бесед, которые на этой неделе в «Светлом вечере», в часе с восьми до девяти, у нас будут выходить, и будут посвящены русским богословам ХХ века, творившим в Русском Зарубежье, в силу исторических причин.

У нас сегодня в гостях — Александр Абросимов, преподаватель ПСТГУ. Мы продолжаем наш разговор об отце Александре Шмемане...

И... вот... есть такие известные его слова, его мысль о том, что христианство — это не религия. Христианство — это откровение. Религия — это, когда человек строит — своими силами, своим умом — какой-то мостик, желая, чая как-то с Небом... если угодно... соединиться. А Христианство — это откровение, где Сам Бог спускается к человеку. И, вот, так этот мост строится. Христос обращается к людям — Сам.

Вот, как бы Вы эту мысль прокомментировали? Её часто цитируют в разговорах об отце Александре... а насколько, действительно, она занимает какое-то значимое место в его текстах?

А. Абросимов

— Да, Константин, действительно, эта мысль занимает очень значимое, одно из ключевых мест в его текстах. Я даже, вот, приготовил небольшую цитату. Отец Александр, в том самом дневнике своём юношеском, делает выписку из отца Иоанна Кронштадтского, из его книги «Жизнь во Христе». То есть, в 15 лет он читал эту книгу, и, как раз, он пишет... отец Иоанн, точнее, пишет, а отец Александр выписывает — именно, в связи с тем, что для него... то ощущение актуально до сих пор... то есть, то, что было в 15 лет, актуально и в 50.

«Так называемая „светская“ литература совершенно чужда христианскому духу — она даже стыдится духа Христа».

То есть, о чём идёт речь? Отец Александр всю жизнь боролся, как он называл, с ересью секуляризма. Мы с вами это уже упоминали. И, в том числе, его обращение... вот... именно, толкование Евхаристии, как ни странно, о котором мы тоже уже упоминали, оно связано с борьбой, вот, именно, с неверным ощущением Евхаристии.

Прежде всего, «христианство — не религия» означает, действительно, его особый взгляд на религию. И на, вот, этот «светский», как отец Иоанн Кронштадтский пишет... там более развёрнутая цитата у отца Иоанна, а говорит он о том, что почему-то современные писатели ничего о Христе не говорят. Когда их спрашивают, они говорят: «Ну, это — не наша область... мы, вообще... ну... нас читать не будут... зачем мы будем это писать? Это вы занимайтесь этим».

То есть, и отец Иоанн негодует на этот счёт, и отцу Александру тоже, по-видимому, это казалось совершенно неправильным. Именно, вот — то, что мы с вами уже говорили... вот, это разделение жизни на религиозную и светскую, то есть, секулярную. Так называемая, секуляризация. Вывод религии за скобки жизни — из общественной жизни, из семейной жизни, из... всякой, любой жизни.

И, в том числе, он ощущал, что сами верующие христиане — они проникаются этим духом. Их отношение к той же Евхаристии — тоже проникается этим духом. То есть, человек приходит... ну, он говорит об этом, что эмиграция — она, как бы, это всё ещё больше заострила, все эти моменты... человек приходит в храм потому, что... ну... тут соприкоснуться можно с Родиной, тут можно... ну, как бы отец Александр, наверное, сказал... поиграть в традиционное общество. То есть, я живу в обществе модерна, и даже постмодерна, но в храме я могу... там... поиграть в послушание... ещё во что-то... при этом... ну... в какую-то, такую, вот, жизнь церковную, где всё понятно, упорядочено, отдохнуть душой. А дальше я — пойду в свою обычную жизнь, и буду руководствоваться — что для отца Александра самое важное — принципами, совершенно чуждыми христианству.

Там, в «Дневниках» у него есть... он пишет: «Вот, такая-то, пришла на исповедь и — сделала аборт, — ну, видимо, прихожанка его храма какая-то молодая. — И что стоят, после этого, все наши разговоры о религии?»

И, конечно, отец Александр никак не мог согласиться, что христианство — вот, такая религия, которая играет некую свою роль в обществе.

А ещё, в Америке... он диагностировал, да, американскую ситуацию, как наиболее общую — там секуляризация проявляется интересным образом. Там все остаются религиозными, ходят в храмы, но, при этом, сознание — секуляризируется.

То есть, в Европе — это отказ... ну, то есть, чем восточнее, тем более воинственный отказ от веры — то есть, это, прям, борьба с верой. Например, у нас... то, что в Китае было, особенно в ХХ веке. А в Америке — нет. Пожалуйста! Наоборот даже: если ты добропорядочный человек, ты должен ходить в храм, но, при этом, в жизни, как говорит отец Александр, люди руководствуются совершенно секулярными принципами.

И, в этом смысле, да: христианство — это, отнюдь, не религия, которую можно, вот, так воспринимать.

То есть, с его точки зрения, именно так была построена языческая религия. Хотя, на самом деле, наверное, он, всё-таки, ошибался. Но, тем не менее, он говорит: вот, да — языческая религия как-то так она и была — ты принёс тут жертву богу, договорился с ним, и тут — живёшь, как хочешь.

Нет. Христианство — та тайна, что объемлет все стороны твоей жизни. Ты никак, нигде, ни в каком аспекте жизни не можешь перестать быть христианином. Вот, это — его основная мысль. И, конечно... можешь... но тогда ты, в общем... предаёшь Христа.

К. Мацан

— Не следует, если угодно... Знаете, такие есть слова в письмах Чаадаева: «Есть только один способ быть христианином — это быть им вполне». Конечно, это очень обязывающие слова, и можно задать вопрос и их автору, и всякому говорящему, вот, такое большое обобщение: «А ты сам-то... соответствуешь этому признаку?» — но, как принцип, если угодно, как правда — это, действительно, так. Вот... по принципу, как об этом высказывался митрополит Антоний Сурожский: «Сам я — грешный человек, но то, что я говорю о Боге — правда».

Но, знаете... вот... буквально, в продолжение того, о чём Вы сказали, этой важнейшей темы, несколько цитат из «Дневников» отца Александра Шмемана. Вообще, это — потрясающая книга! Её можно читать верующим, неверующим, и как источник, просто, о жизни человека — как биографию, как исповедь. Книга наполнена и богословскими концепциями — да, спорными, и так далее... когда вышли «Дневники» отца Александра, был, прям, вал публикаций в, такой, вот... как бы... философско-богословской печати — с оценками, с критикой. И, вообще... без «Дневников» отца Александра — они до сих пор издаются, их можно легко приобрести — наверное, в принципе, знакомство с его мыслью не будет полным ни в каком смысле. Потому, что он там высказал какие-то вещи, которые... ну... не пришлось сказать в его теоретических текстах. Не потому, что нельзя было, а, просто, потому, что... ну, вот... в дневниковом жанре, когда человек пишет без оглядки на что-либо — это, как правило, очень чётко и внятно. Поэтому, прям, вот... очень яркие вещи.

Вот цитата, например: «Религия и идеология говорят о „свободе“. Вера — говорит о послушании. Но только в ней — свобода. Послушание Богу есть единственная в этом мире свобода и источник свободы».

Вот, как парадоксально! Как бы Вы это прокомментировали?

А. Абросимов

— Очень цитата яркая, действительно, красивая. В данном случае, речь идёт о тоже мысли... ну... естественно, не уникальной для отца Александра, что Господь создал нас для Себя. Он многократно повторяет эту мысль Августина: «Ты создал нас для Себя, и не успокоится сердце наше, пока... — кажется — ... не обретёт Тебя».

К. Мацан

— Да.

А. Абросимов

— То есть, действительно, отец Александр считал, что человек, и весь мир, они созданы для того, чтобы благодарить Бога. То есть, фактически...

Первые люди в Раю получили этот мир, как дар Божий, и их... ну, как сказать... задача, что ли... или...

К. Мацан

— Призвание.

А. Абросимов

— ... их часть, вот, этого дела... да, призвание, наверное, правильно... да... было в том, чтобы принять это, именно, как дар. То есть, грубо говоря, сказать Богу «спасибо». Просто так. «Вот, Ты, Господи, дал нам это, как дар, и мы это принимаем, как дар, который... не то, что незаслуженный... но, как то, что мы не имеем, как своё, а как, вот, именно, Твоё». Он даже это говорит, что именно в этом заключается жертвоприношение, смысл жертвоприношения — когда из плодов, которые Господь дал, человек приносит начатки, именно, говоря о том, что: «Господи, это не я — это Ты возрастил эти плоды. Вот, в свидетельство этого, возьми эти начатки». Лучшего... там... барашка из стада... или ещё что-то... ну, ветхозаветные, такие, образы.

И, вот, с точки зрения отца Александра, именно этот акт и создаёт, фактически, Царство Небесное. То есть, приближает человека и Бога, и соединяет их. То есть, этот дар этого мира... он называет этот мир сакраментальным, в этом смысле — то есть, предназначенным для того, чтобы быть принесённым в жертву в форме благодарения, и возвращения Богу его. Но — какое возвращение? Просто через благодарность. Мы ничего не можем принести Богу, кроме благодарности. И в этом, конечно, суть Евхаристии. Евхаристия — это же то самое благодарение.

Это благодарность Богу за тот дар, который мы ни заслужили, ни заработали... но, к сожалению — его точки зрения, опять же, его трактовки — первые люди пренебрегли этим. Именно в этом заключалось, вот, это, вот, грехопадение. То есть, обращение, именно, к той части мира... вот, этому... именно, мельчайшему кусочку... но, именно, тому, который не давал Господь человеку, не подарил ему. А человек решил — сам. «Вот, я буду — сам. Я сам заработаю это своё счастье. Мы станем, как боги», — и мир рушится.

И, соответственно, возвращение к, вот, этому первоначальному благодарению, вот, к этому послушанию Богу, к этой жертве, такой форме благодарности — и восстанавливает мир изначальный.

+++

К. Мацан

— Александр Абросимов, преподаватель ПСТГУ, сегодня с нами в программе «Светлый вечер».

Ну, вот, буквально, к следующей... или к соседней, на самом деле, теме, Вы меня подводите. Потому, что... вот... Вы уже произнесли эти слова — о том, что человек... как-то... предпочитает себя. Вот, в этом, если читать «Дневники» отца Александра, как мне представляется, ну... корень того секуляризма, который он критикует.

У него постоянно возникает такое выражение — «оборот на себя».

«Вот, принимаю исповедь у человека, и слышу, что человек... вот, он говорит — о себе... о себе... о себе... ну, не в том смысле, что надо о ком-то другом на исповеди говорить, а в том смысле, что, как будто, он — не предстоит ни перед Кем. Вот, это — постоянный оборот на себя, а не взгляд в сторону Того, Кто может тебя спасти, простить, искупить и так далее».

И, вот, есть даже такие у него слова: «Я убеждён, — пишет он в „Дневниках“, — что „современная“ молитва — всё та же гордыня, что в ней нет главного — то есть, потери себя в Боге».

Вот, этот, вот, постоянный императив... знаете... это очень похоже на то, как... в одном месте у Клайва Стейплза Льюиса... в его «Расторжении брака»... помните, там есть герой, который, по сюжету, насельник Рая, и к нему приходит гость из ада — его друг бывший, в земной жизни они были коллегами. И тот, кто в Раю, он... мы узнаём по тексту повести... он на земле, в земной жизни, совершил убийство. Он был убийцей. При этом, он, почему-то, оказался в Раю.

И его собеседник спрашивает его: «Как тебе не стыдно — быть здесь, в Раю? Неужели тебе не стыдно?» И ему первый отвечает, который, в прошлом, убийца: «Мне не стыдно... вернее, не в этом смысле: я перестал носиться с собой. Вот, я перестал носиться с собой — потому, что я — перед Тем, Которому дано прощать... вот, я на Него смотрю. И пусть Он делает со мной, что хочет».

Вот, мне кажется, это что-то очень близкое к тому, о чём пишет отец Александр, и когда постоянно... вот, это... оборот на себя. А, вот, ты — обернись не на себя — от себя, тогда, вот, ты, неминуемо... окажется, что ты смотришь на ближнего и на Бога. И, вот, тогда начнётся какая-то... какая-то религиозная жизнь, с его точки зрения... так, получается?

А. Абросимов

— Ну... да. Я бы сказал, что... не религиозная, потому, что мы уже выяснили...

К. Мацан

— Ну, да...

А. Абросимов

— ... что, как раз, религиозная жизнь, с его точки зрения... в каком-то смысле, характеризуется оборотом на себя...

К. Мацан

— Да, да... ну, как всё в мире характеризуется оборотом на себя, и религия, в таких, своих, привычных, формах — не избежала этой коррозии.

А. Абросимов

— Отец Александр, в этом смысле, конечно... ну... экспериментатором назвать сложно... это, такой, эксперимент над собой, в том числе. Он — продолжатель, опять же, того же русского религиозного ренессанса, и представление о личности, как открытости к другому, как любви, как взаимопроникновения в другого, встречи, диалога... вот, этих всех течений ХХ века... и он, в том числе, проникнут духом святых отцов, конечно. То есть, мы видим, вот... где-то в молодости он читал и Тихона Задонского... особенно, русских, да... Иоанна Кронштадтского... и других святых отцов. И он пытается совместить эти две позиции, и, в том числе, делая эксперимент над собой.

То, что было — его это не вдохновляет, он это чувствует. Что — нужны какие-то другие слова, нужны какие-то другие формы — для него, по крайней мере. Например, ненависть к телу, к плоти. Он, как всегда, это приводит... такое... как недоумение: как же так? Ну, что же это за ненависть к плоти? Но, с другой стороны, аскеза нужна. И, вот, эта аскеза... вот, это, вот, делание — для него сводится, именно, к прекращению оборота на себя, к обращению к другому.

Даже там, в «Дневниках», есть ешё одно место, где он пишет, что: «Я не подвижник ни в каком смысле, — и „Дневники“ это выявляют, в том числе, и отец Александр, в том числе, поэтому пишет Дневники, — но моя, если назвать её аскетической, работа, вот, это моё христианское делание — это, как раз, отказ от оборота на себя». Вот, он именно в таком ключе это видит, как путь ко Христу.

Но, и, конечно, из этого прекращения оборота на себя следуют и, в том числе, какие-то классические вещи. Вот, например, пост. Естественно, пост — это отказ от оборота на себя. Мы понимаем, что это пренебрежение нуждами плоти, как отец Александр говорил, чтобы развернуться к Небу. То есть, я не смотрю ни вниз... я, опять же, понимаю, что я живу не благодаря тому, что я телесные силы подпитываю, а, именно, жизнь даётся мне Сверху. Как он говорил о Христе: «Христос свою жизнь возводил не к биологической жизни, а к верности Богу». То есть, для Него жизнь... как Флоренский пишет, духовная «зои»... была важнее, чем «биос». И, именно, в том числе, так можно объяснить, вот, это Его спасение — победу над смертью. Потому, что Христос, быв убитым, Он, всё равно, до конца остался верен Богу, остался верен тому, что жизнь даётся не от тела, а исходит от Бога. Ну, это — отец Александр тоже об этом пишет. И, в этом смысле, вот, эта переориентация наверх — она характерна и для поста. То есть, сюда — пожалуйста, классические формы.

Но, в первую очередь, конечно, он имеет в виду гордыню. И это тоже обычно, что корень всех зол — это гордость. И отец Александр тоже с этим согласен. Единственное, что, как экспериментатор... не всегда его эксперименты мы можем признать удачными. Ну... как кажется с точки зрения, вот, такого уже... внешнего наблюдателя. То, что он предлагает в «Дневниках», — в том числе, и «Дневники» для него — некая аскетическая практика — он проверяет себя... вот, эту верность себе... веру, которая у него была, которую он получает от Церкви, реализует в своей жизни... и каким образом она реализуется — через, в том числе, жизнелюбие — то есть, принятие всех негреховных форм.

Ну, не всегда эти негреховные формы оказывались, действительно уж, такими, бесспорными. На мой взгляд. И, в этом смысле, конечно, классические, всё-таки, аскеты кажутся нам более надёжными проводниками в мир духовной жизни. Ну, например, тот же друг отца Александра — владыка Антоний Сурожский, да? То есть, это — более классический вариант аскезы, по святым отцам. Но, тем не менее, сам отец Александр, по воспоминаниям его современников, действительно, нравственно он был... ну, как... преображённым, что ли, человеком. Может, конечно, это любящие его люди говорят больше, да... но я слышал, что идейные оппоненты, как личность, его воспринимают очень даже хорошо.

К. Мацан

— Ну, вот, есть такая... чувствительная... хотя — почему чувствительная?... тема, связанная с отцом Александром. Он сам признаётся в «Дневниках» — это не секрет — что он был курящим человеком. Причём, курил много. И, для кого-то, я допускаю — даже наши сейчас слушатели, может быть, или те, кто об этом знают, или, вот, от нас сейчас узнали — это может смутить.

Ну, как — так? Вот, мы говорим час о человеке, который учит нас... там... христианской жизни... каким-то прекрасным вещам... а — сам? Вот, на самом деле...

Я, может быть, предупреждая такие реакции, и в себе их чувствуя, на самом деле... сколько, вот, ни читаю отца Александра, сколько ни почитаю его, как фигуру... тоже об этом думаю.

При этом... вот... когда я прочитал его «Дневники», одна вещь бросилась в глаза. Ну, может быть, бросилась — мне. Потому, что я, как человек, сам в юности имевший эту страсть табакокурения, понимаю, насколько она манкая, и понимаю, насколько тяжело бросать. Особенно, учитывая, что отец Александр, повторюсь, признаётся... ну, это просто видно по «Дневникам»... он не скрывает, что курил много. При этом, он пишет, и не раз, в «Дневниках»: «Наступает Великий пост и время без сигарет». И, вот... можете меня камнями забросать... но я себе представляю: для человека, вот, с такой привычкой — какая это форма, на самом деле... ну... некой аскезы.

Да, мы скажем, что... там... сначала человек привычку заимел себе нехорошую, а потом — тяжело от неё отказываться. Но не будем судить, и не будем вставать в позицию, таких, фарисеев... но оценим, что человек, в общем, над собой работает и честно себе в своих каких-то вещах признаётся. Вот, я это вынес из чтения его «Дневников». И это какой-то, такой... для меня... ну... согревающий пример — при всей его спорности, при всём понимании того, о чём мы говорим. Но, всё-таки, как-то, вот... тут, скорее, хочется сочувствовать тому, о чём отец Александр пишет, нежели пытаться как-то это... оценивать.

А. Абросимов

— Я согласен.

Я хотел делать ремарку по поводу «Дневников». То есть... я, например, веду иногда беседы, и говорю об отце Александре... но... «Дневники», обычно, не рекомендую, просто так, вот, широкой аудитории знакомиться и... в плане, как чтение. Ну, потому, что там есть... такие... разные места. То есть, это... ну... «Дневники» написаны очень откровенно, и в разном настроении. Так скажем. Иногда это настроение очень даже ворчливое, хотя отец Александр, как известно из рассказов, был жизнерадостным человеком... но, вот... из его произведений, в частности, «Дневников», мы можем... так сказать... услышать много критики.

Кстати, то, что я рекомендую всем — это беседы на радио его. Пожалуйста — это, вот... для ознакомления... это прекрасные беседы. Мне всегда очень нравится, в любое время я читаю — просто, шедевр! Мне кажется, отец Александр, вот, именно, в этом раскрыл свой талант в полной мере. Без каких-то обиняков... Хотя, может быть, его там мнения не все очевидно истинные.

То, что касается его курения — тоже это вопрос, от культуры зависящий. То есть, некое... такое... отношение к этому курению. В его время, по-видимому, это не было... тем же, чем считается у нас сейчас.

Более того, там... в XIX веке — мы знаем, что духовенство курило. Вот, рассказ Лескова «Соборяне»... мы знаем из «Дневников» отца Иоанна Кронштадтского, что он, какое-то время, тоже позволял себе выкуривать сигару раз в месяц, и это не было... это было... ну, как... пищевая добавка, грубо говоря. Хотя, ему очень не нравилось, когда курил, например, его тесть — заслуженный протоиерей. Видимо, тот курил гораздо больше. И отец Иоанн постепенно отказался от этой привычки — он не имел её, как страсть. Он, просто... ну, как сказать... если ты раз в месяц куришь — это очевидно, что не в связи с потребностью. Он просто пишет о том, что: «Я предполагал, что... ну, как-то... будет полегче мне со здоровьем...»

Отец Павел Флоренский — вот, как раз, может быть, один из немногих, кто, прям, ополчался против курения: «Курить — это бесам кадить!» — в его произведениях это... в воспоминаниях о нём. Но потом, оказавшись на Соловках, тоже был вынужден курить — именно потому, что это просто спасало здоровье, в какой-то момент.

А в нашей культуре — да... вот, сейчас, конечно, курить православному человеку — это что-то из ряда вон выходящее, и мы, с этой точки зрения, смотря на отца Александра... нам кажется — ну, что это такое? А в его время... ну... отец Георгий Флоровский — вот, Вы о нём будете говорить... тоже курил. То есть, в его время это не было такой привычкой...

Хотя, он осознавал, конечно... Вот, в этом смысле, он мог бы догадаться, исходя из своих ощущений Великим постом — вот, Вы вспомнили эти записи... он пишет: «Чувствую, что отказ от курения — он как-то уже влияет на то, как я думаю», — то есть, уже на какую-то часть личности. То есть, очевидно, мог он догадаться, что это, вот... становится поводом оборота на себя. Но... почему-то...

К. Мацан

— Ну, что ж... спасибо огромное!

Я хотел бы завершить наш разговор цитатой из упомянутой книги «Основы русской культуры» отца Александра Шмемана. Это, как раз, книга, сложившаяся из его радиобесед... ну, вот... действительно... она как-то что-то очень важное передаёт... эта книга и эти беседы... о том, как чувствовал отец Александр — и веру, и культуру, и Россию, в которой, если не ошибаюсь, никогда не был.

«Русская культура — это воплощение той лёгкой России, которая, почти с самого начала, противостояла России тяжёлой, и просвещала её изнутри, очищала, стремилась пронизать её светом и радостью.

Россия тяжёлая — это, в значительной мере, сама русская история, сам опыт русской действительности, татарское иго, коварства Московских князей, Иван Грозный, тягло тяжёлой русской государственности, нужда, неравенство, жестокость — это всё то, что должно преодолеваться, изживаться, и что не изживается — потому, что сознание многих наследников тяжёлого прошлого часто омрачено слепым влечением, именно, к этой самой тяжести.

Россия лёгкая — это преподобный Сергий Радонежский, уходящий в леса, но всю Россию заливающий светлым вИдением инобытия. Это — неземная и, именно, лёгкая красота Рублёвских икон. Это — неумирающая тоска по благообразию и правде. Это — „милость к падшим“ Пушкина, это — вся та печаль о красоте и добре, которая никогда не иссякает в глубинах русского сознания. И, на глубине — это, именно, то самое вдохновение, странным образом, роднящее западного петербуржского Пушкина с совсем, казалось бы, другим миром — с миром Сергия и Серафима».

Это — книга «Основы русской культуры» отца Александра Шмемана.

А нашего сегодняшнего собеседника — преподавателя ПСТГУ Александра Абросимова — я благодарю за этот экскурс в жизнь и творчество отца Александра.

Дорогие друзья, на этой неделе мы продолжим говорить о русских богословах ХХ века. Оставайтесь с нами.

У микрофона был Константин Мацан.

Спасибо! До свидания!

А. Абросимов

— Всего доброго!

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Первые диаконы». Андрей Небольсин
• «Любовь Божья». Протоиерей Андрей Рахновский
• «Формирование иерусалимской христианской общины». Священник Антоний Лакирев