Поделиться
Наш собеседник — кандидат исторических наук, главный редактор «Московского журнала» Анна Грушина.
Мы говорили о жизни и подвиге поэтессы Надежды Павлович. Анна рассказала, как девушка из литературных салонов Петрограда оказалась в Оптиной пустыни, переживая смерть Александра Блока, и стала помощницей иеромонаха Нектария и последовательницей священномученика Сергия Мечёва. Наша собеседница ответила, как хрупкой поэтессе удалось спасти старца Нектария от расстрела, помочь отцу Сергию Мечёву выбраться из лагеря в Лодейном поле, а также способствовать тому, что Оптина Пустынь получила статус памятника культуры и не была разрушена.
Ведущие: Алексей Пичугин, Ксения Толоконникова.
А. Пичугин
— Дорогие слушатели, здравствуйте. Это «Светлый вечер» на светлом радио. Сегодня четверг и, как всегда, в эфире наша совместная программа с музеем, исследовательским центром «Советский Союз: вера и люди». Ксения Толоконникова, директор музея...
К. Толоконникова
— Добрый вечер, друзья.
А. Пичугин
— Я Алексей Пичугин. И мы с удовольствием представляем нашу собеседницу: сегодня ближайший час вместе с нами и с вами проведет Анна Грушина, кандидат исторических наук, главный редактор «Московского журнала». Здравствуйте.
А. Грушина
— Добрый вечер, радиослушатели.
К. Толоконникова
— И сегодня мы поговорим о Надежде Александровне Павлович, которая малоизвестна современному читателю и современному слушателю радио «Вера». Она была поэтом, детским писателем, она оставила после себя мемуары, и во многом очень характерен ее путь. Она родилась в 1895 году — то есть она успела захватить небольшой кусочек «серебряного века», успела побыть в литературной и окололитературной среде. И ее судьба вот такой начинающей поэтессы, окололитературной барышни складывалась, в общем, очень счастливо. Она писала стихи, публиковаться она начала рано, о ее стихах были благоприятные отзывы. Ну в частности такой мэтр, как Вяч. Иванов — Вячеслав Иванов — ее, как и положено мэтру, похваливал. Несколько снисходительно, но все же с большой симпатией. А потом происходит перелом. И перелом этот связан со смертью очень близкого ей человека, Александра Блока. Надо сказать, что вообще его смерть (а Павлович общалась с Блоком последний год его жизни, общалась довольно близко), и вот смерть Блока...
А. Пичугин
— Надо сказать, что уж прямо у них и роман был.
К. Толоконникова
— Ну, Леш, на самом деле непонятно, был ли у них роман или не было у них романа, и в чем именно заключался этот роман, сказать очень сложно. Ну например Ирина Одоевцева своих мемуарах «На берегах Невы» (то есть тут тоже надо понимать, что вот этим литературным мемуарам вот так слепо доверять не стоит, особенно если это мемуары женские), и когда Ирина Одоевцева пишет о том (у нее Надежда Павлович в воспоминаниях этих представлена под псевдонимом «москвичка»), и она пишет о ней, что «москвичка» приехала в Петербург и сразу по уши влюбилась в Блока, а мне ее было так жалко, так жалко, и она производила такое жалкое впечатление своей бесконечной трескотней, звонкой трескотней — она вот именно буквально так выражается — то есть тут надо понимать, что это воспоминания и женские, да, и литературные. Влюбиться в Блока было не редкостью среди литературных барышень той эпохи. Но как именно складывались отношения Павлович с Блоком, мы сказать сейчас не можем. Так вот, возвращаясь к смерти Блока, а надо сказать, что она вообще воспринималась его современниками ну в таком, озаренной такими мистическими что ли отсветами — это был конец эпохи. И вот Нина Берберова, автор замечательной книги мемуаров «Курсив мой», она вспоминает о ней так: «В день его смерти, в шесть часов вечера отслужили короткую заупокойную службу по православному обряду. Нас было человек десять, собравшихся вокруг его смертного ложа. С сильно поредевшими волосами, с темной бородой и поседевшими висками, с лицом, изможденным страданием, он был неузнаваем. В комнате, где не осталось мебели, плакали Любовь Дмитриевна и Александра Андреевна. Три дня спустя в чудесный солнечный день Петербург прощался с поэтом. Больше двухсот человек шли в похоронной процессии. Белый, Пяст и другие друзья несли на Смоленское кладбище открытый гроб. Надгробных речей не было. У всех было ощущение, что вместе с его смертью уходит в прошлое этот город и целый мир. Молодые люди, окружившие гроб, понимали, что для них наступает новая эпоха. Как сам Блок и его современники были детьми „страшных лет России“, так мы стали детьми Александра Блока. Через несколько месяцев уже ничто не напоминало об этой поре русской жизни. Одни уехали, других выслали, третьи были уничтожены или скрывались. Приближалась новая эра. Скоро родится новый город с высотными домами, рабочими кварталами, огромными стадионами, парками культуры, памятниками героям революции, город, где совсем другие силы будут бороться за другие идеалы, город, которому суждено было сменить даже имя». Да, и вот этот август 21-го года, когда в самом начале месяца расстреливают Гумилева, антагониста Блока, да, а затем умирает сам Блок — это такой перелом в истории русской культуры. Можно даже сказать, что он обозначил конец «серебряного века». И в частной судьбе Надежды Павлович эта смерть значила очень многое. Она страдает, она находится в полной растерянности, она пишет, что она на пороге самоубийства. И в этот момент друзья советуют поехать ей в Оптину пустынь. Но об этом, я думаю, лучше уже расскажет Анна Филипповна.
А. Грушина
— Да. Вот, дорогие коллеги, я с огромным интересом слушала сейчас Ксению, вот она сделала очень точную такую выборку. Я бы все-таки хотела добавить про Надежду Александровну Павлович, что она была человеком при всем этом (потому что окололитературные барышни не всегда были хорошо образованны), Павлович была прекрасно образованна: она окончила в 1912 году с золотой медалью Александровскую гимназию в Пскове, она окончила высшие женские курсы Полторацкой в Москве, историко-филологический факультет.
А. Пичугин
— А это о многом говорит?
А. Грушина
— Да, это о многом говорит, потому что высшие женские курсы Полторацкой — это было качество.
А. Пичугин
— Ну надо сказать, да, простите, Анна Филипповна, что в те годы вокруг всего вот этого поэтического общества Москвы и Петрограда, Петербурга, было очень много таких окололитературных барышень. Но вы действительно правы, наверное, в том, что образование было скорее не очень хорошего качества, потому что и история нам оставила всего несколько имен. Вот, в частности, Надежда Александровна Павлович, будущая мать Мария Скобцова, а тогда просто Елизавета, Елизавета Караваева, и еще несколько человек. А больше-то и нет, хотя их были десятки.
А. Грушина
— Ну вот Павлович как раз относилась не просто к барышням окололитературным, а к дамам весьма-весьма образованным. При этом еще в биографии очень интересен такой момент. Обратите внимание, сразу после революции 17-го года она начинает работать в Пролеткульте, она уже секретарь Московского пролеткульта, она занимается, создает отделы Пролеткульта в других городах России, в частности в Самаре, открыла в Москве она студию. То есть она после революции жила достаточно полной жизнью, у нее не было там ни уныния такого, которое бы отметило ее жизнь чем-то. Вот до смерти Блока. А в Петрограде она организовывала Петроградское отделение Союза поэтов и была его секретарем в 1920 и 21-м году. Она с Александром Блоком была соседкой по дому. Помимо того, что они вместе участвовали в литературной поэтической жизни Петрограда, она была еще его соседкой по дому. И вот тут я хочу, абсолютно доверяясь тому, что говорит Ксения, более того, разделяя ее слова вот о том, что не очень можно доверять женским воспоминаниям, мемуарам, я могу сказать только, что вот дочь священномученика Сергия Мечева, Ирина Сергеевна (дама была она весьма образованная и без особых сантиментов, у нее не было такого, чтобы она вот кого-то там, ну вообще она была не склонна к сантиментам), она всегда вспоминала Павлович, которая сыграла огромную роль в жизни ее отца, священномученика Сергия, с неизменной любовью. С благодарностью даже больше, чем вот слово «любовь» здесь не совсем уместно. И она вспоминала, что Павлович была последней любовью Блока. Как в литературе потом говорили, писали, оставили воспоминания, что это был последний роман Блока, это роман Блока с Павлович. Так или иначе но она была рядом с ним, когда он болел, когда он очень тяжело физически страдал. И она описывала и рассказывала, сама Павлович, о том, как ей было больно, горько, тяжко. Она кричала вместе с ним, она пыталась ему помогать как-то преодолеть эту физическую боль и не только физическую. И смерть Блока, конечно, стала абсолютно переломной в ее жизни. Вот после смерти Блока она уезжает в Оптину пустынь. И в Оптиной пустыни она сближается, ее старцем становится старец Нектарий (Тихонов), Оптинский старец Нектарий. И она была верна ему все время, старцу, она была очень много возле него проводила времени. И очень много сделала для Оптиной пустыни. Она вывезла Оптинский архив, она его сберегла, она Оптинский архив сумела сдать в библиотеку в Ленинскую в Москве, и таким образом он остался сохранным.
А. Пичугин
— Я напомню, что сегодня в программе, совместной с музеем, исследовательским центром «Советский Союз: вера и люди», мы с Ксенией Толоконниковой и Анной Филипповной Грушиной вспоминаем Надежду Павлович, замечательную поэтессу и человека, который жил вблизи людей, о которых мы здесь часто говорим — это маросейская община. О маросейской общине нам никто лучше Анны Филипповны Грушиной не расскажет. И вот жизнь Надежды Павлович была тесно с этой общиной связана, ну и не только с ней. Сейчас мы в этом повествовании о жизни Надежды Александровны Павлович дошли до Оптиной пустыни.
К. Толоконникова
— Да. И если я правильно помню, Анна Филипповна, по-моему, старец Нектарий не сразу ее принял. Их настоящая встреча состоялась спустя некоторое время после того, как она в первый раз приехала в Оптину пустынь вот в таких, совершенно разорванных чувствах после смерти поэта.
А. Грушина
— Да, Ксения, вы абсолютно правы. Но тут нужно иметь в виду еще личностную особенность старца Нектария: он иногда устраивал (как и, кстати, и другие Оптинские старцы, но он этим особенно славился), он устраивал испытания людям. Возможно, он даже принял ее сразу душой, но он устраивал испытания, с тем чтобы люди сами убедились, что они неслучайно здесь оказались, что они возле него неслучайно. И она как раз спасла его от расстрела, она помогала ему выехать. Он оказался в селе Холмище и там доживал свою жизнь, и она почти все время была возле него. То есть если это было вот то, что вы говорите: сразу не принял, просто проверка — то вот она эту проверку прошла. Он любил такие вещи.
А. Пичугин
— Можно у вас спросить, что за история с расстрелом, как она его спасала от расстрела и какие у нее были возможности для этого?
А. Грушина
— Надежда Александровна Павлович была знакома с Крупской, она работала под ее началом в Наркомпросе в 18–19-м годах. Вот, возможно, в Наркомпросе с ней познакомился отец Сергий. Дело в том, что документальных свидетельств их знакомства нигде нет, но то что они могли пересекаться еще до принятия им священного сана, это очевидно. Потому что мы уже с вами, когда была у нас программа об отце Сергии, мы говорили о том, что он ушел из Наркомпроса, потому что принял священный сан. Он пришел и сказал: я, видимо, должен уволится, я совершил плохой поступок. У него спросили: вы что, перешли к Колчаку? Он ответил: нет, я стал священником. Ну, естественно, его уволили. Он мог вот встретить Надежду Павлович в Наркомпросе. А Надежда Павлович, возвращаясь вот к нашей теме, она была знакома с Крупской, она была знакома с женой Максима Горького, потому что сотрудничала с ней в Красном Кресте. И вообще очень много делала через свои вот эти связи, знакомства для спасения людей, возвращения из лагерей. И, кстати, людей не только облеченных саном, а к ней очень многие обращались, и она помогала, всегда неизменно помогала. И вот со старцем Нектарием она просто вот воспользовалась тем, что выхлопотала ему эту ссылку в Холмище, и была вот там возле него, очень много времени проводила. Она следила за его жизнью, она опекала, она старалась по времени, по условиям времени, чтобы он ну не очень нуждался и так далее. Вот и отец Сергий Мечев, он приезжал в Холмище к старцу Нектарию. И по просьбе старца он его отпевал, возглавлял отпевание — там было много священников, отпевание возглавлял священник Сергий Мечев. То есть с Павлович они были знакомы, это очевидно. И когда потом уже отец Сергий оказывается в тяжелейшей ссылке в Лодейном поле, Надежда Павлович принимает большое участие в его судьбе. Можно сказать, решающее.
К. Толоконникова
— Надежда Павлович, будучи постоянно при старце Нектарии, ну практически постоянно (она ведь была сотрудницей музея, организованного в Оптиной для того, чтобы хоть что-то спасти), затем последовала за ним в ссылку, за старцем Нектарием, о которой вот как раз сейчас говорила Анна Филипповна. Она оставила очень трогательные воспоминания о нем, очень искренние. И, в частности, она пишет о той человеческой немощи, которая в последние годы жизни одолевала старца. Она пишет: «Иногда он впадал в полное малодушие и плакал у меня на руках, как ребенок, особенно если приходили посетители. Он никого не хотел принимать, я умоляла пожалеть приходивших. Я помню один ужасный день, он отказался наотрез. Наконец я в отчаянии сказала ему: батюшка, ведь это за 500 верст люди приехали. Если пастырь впадает в такое малодушие, чего же можно требовать от овец? И он принял, но велел мне не отходить. И я увидела дивное и страшное: уговаривала я плачущего слабого старца, и вот на моих глазах он выпрямился и стал величественным. Вошли посетители — перед ними был Оптинский старец, он говорил с силой и властью. Через минут 15–20 он отпустил их, и опять немощь человеческая вернулась к нему». То есть в эти последние дни жизни старца Нектария Надежда Павлович буквально ходила за ним, ухаживала за ним. И, видимо, вот Анна Филипповна права, видимо, отец Сергий приехал отпевать старца именно вот благодаря ей, благодаря Надежде Павлович, она это устроила.
А. Грушина
— Не только она, Ксения. Дело в том, что отец Сергий приехал отпевать старца Нектария, но не только благодаря Павлович, он просто был очень близок с старцем Нектарием. И он без него никаких крупных решений не принимал, он часто к нему ездил. И, кстати, старец Нектарий тех, кто приезжал к нему из Москвы, он отправлял неизменно к Сергию Мечеву в Москве. Он говорил: идите к нему, он сейчас лучший. То есть они были очень близко связаны. Когда в 1923 году ушел из этой жизни старец московский Алексий Мечев...
А. Пичугин
— Ну отец отца Сергия.
А. Грушина
— Да. То отец Сергий, будучи человеком искренним, горячим, подумал, что он не справится с маросейской огромной общиной, которую оставил старец, которую он собирал несколько десятилетий. Община была очень разнородная, очень большая, и у отца Сергия не было такого опыта, как у его папы, чтобы всех этих людей продолжать сберегать одной семьей. И он поехал к старцу Нектарию просить о том, уже в Холмище, просить о том, чтобы тот разрешил ему оставить общину, не брать ее на себя. То есть оставаться священником, это все понятно, но не быть пастырем от общины отца. И он не смог к нему проехать — не было переправы, не было лошадей. И когда потом старцу Нектарию рассказывали, что приезжал, приезжал, хотел приехать к нему с таким вопросом отец Сергий, он сказал: вот и хорошо, что не приехал. Я бы ему не позволил оставить общину.
А. Пичугин
— Анна Филипповна, здесь важно поговорить еще о том, как выглядела маросейская община. Мы с вами уже несколько программ сделали про разных ее участников, но мы, если мне не изменяет память, никогда не говорили об уникальной ее структуре, как она изнутри выглядела. То есть это же была такая, то есть мы все время говорим о том, что вокруг маросейской общины собиралась интеллигентная Москва, представители очень разных сословий, но все они были объединены, ну многие из них, каким-то хорошим образованием, люди отовсюду приезжали на Маросейку, в Кленники. Но мы никогда не говорили о том, как эта община изнутри выглядела. Ведь у них же была какая-то определенная жизнь, у всех единая.
А. Грушина
— Ну вот как раз это и есть великий подвиг духовный старца Алексия, что он собрал в одну семью самых разных людей. Вот, строго говоря, вот община состояла из, собственно, маросейских сестер и братьев, которые оставались возле отца Алексия, когда он стал уже настоятелем храма, и собирал ее очень медленно, постепенно, понемногу. Она пополнилась очень после революции 1905 года, потому что это были первые такие метания и интеллигенции, и простых людей. А потом революция это что, революция — это буря, она все сметает на своем пути. И вот возле него, например, оказалась Нина Малиновская, она была из состоятельной семьи, она потеряла родителей и ребенком оказалась на Маросейке. И он ее забрал, и она жила при Маросейском приюте, при нем. И потом, когда уже и отца Сергия не стало, его расстреляли, и когда уже матушка ушла из жизни, она оставалась при детях отца Алексия. Вообще была удивительно, как он сумел через молитву собрать вот таких разных людей в одну семью. Вторая часть была такая — ну это условное деление, безусловно, условное деление. Вторая часть была — это когда уже после революции 17-го года интеллигенция, которая сначала поддерживала всячески, радовалась надвигающейся грозе, а потом стало понятно, что идет страшный слом жизни, и люди просто теряли смысл, теряли понимание того, как жить и что вообще происходит. И возле отца Алексия уже были священники, очень разные, очень яркие, в том числе и хорошо образованные, как отец Сергий, как Сергий Дурылин иерей, священномученик Петр Петриков, иеромонахи были. То есть как бы люди на Маросейке, вот как в Оптиной находили каждый своего старца, к которому его потянулась душа, так на Маросейке каждый мог подойти к священнику, который, как ему казалось, понимал его лучше других. Но при этом во главе всего, венцом всего, конечно, был старец Алексий.
А. Пичугин
— Нам надо прерваться буквально на минуту. И я напомню, что сегодня, как и всегда по четвергам, в эфире совместная программа радио «Вера» и музея, исследовательского центра «Советский Союз: вера и люди». И здесь Ксения Толоконникова, директор музея. Анна Филипповна Грушина, главный редактор «Московского журнала», кандидат исторических наук, и Алексей Пичугин. И через минуту мы вернемся.
А. Пичугин
— Итак, мы возвращаемся к нашей беседе. Напомню, что сегодня мы вспоминаем поэтессу и известную очень женщину в литературных кругах, в церковных кругах советской Москвы, Надежду Павлович. О Надежде Павлович сегодня мы говорим с Анной Грушиной, главным редактором «Московского журнала», кандидатом исторических наук. Здесь также Ксения Толоконникова, директор музея «Советский Союз: вера и люди». И я, Алексей Пичугин.
К. Толоконникова
— Можно ли сказать, Анна Филипповна, что после смерти старца Нектария. Надежда Павлович стала частью маросейской общины? Или все-таки ее отношения с отцом Сергием Мечевым, они носили как бы такой отдаленный от жизни общины характер?
А. Грушина
— Никогда и никто, Ксения, не говорил на Маросейке и не вспоминал, и в архивах нигде, ни в письмах, нигде нет никаких даже намеков на то, что Надежда Павлович была членом маросейской общины, этой единой маросейской семьи. Вероятно, это были ее просто личные отношения с отцом Сергием, ее личное отношение к нему. Вот то что она потом поедет его спасать в Лодейное поле, о чем я сейчас расскажу, впереди. Никогда никто не говорил, что она была членом маросейской общины. Мы много разговаривали с Ириной Сергеевной Мечевой, дочерью священномученика Сергия, которая очень хорошо (она старший ребенок в семье), хорошо помнила отца, она с ним в Кадникове, в ссылке проводила целое лето, помогала ему в богослужениях. Отец Сергий о своей дочери говорил, что Ира одна меня понимает. Потому что, видимо, остальные дети, они уже не росли возле него, а Ира выросла при отце. Она бы наверняка говорила, что Павлович член маросейской семьи, такого не было никогда.
А. Пичугин
— И вот она едет спасать отца Сергия в Лодейное поле.
А. Грушина
— Да, она едет спасать.
А. Пичугин
— А как он там оказался?
А. Грушина
— В Лодейном поле — это был его уже следующий суд, когда после Кадникова его арестовали уже по новому делу, якобы он занимался антиколхозной агитацией.
А. Пичугин
— А давайте хронологически пойдем: В 33-м году он был арестован впервые, по обвинению... Нет, не впервые.
А. Грушина
— Отец Сергий впервые был арестован после смерти отца.
А. Пичугин
— А, ну это в 20-е годы.
А. Грушина
— В 1923 году, но он не получил тогда никакого срока. И вот члены маросейской общины, и в том числе там были медицинские светила и так далее, они обращались, сейчас бы мы сказали, с выписками из его медицинской карты, а тогда они давали заключение, что он тяжело болен. Он действительно был болен: у него было слабое сердце, как у его мамы, а на период ареста у него был туберкулезный процесс. Продержали его несколько месяцев в тюрьме и отпустили, не предъявив никакого обвинения.
А. Пичугин
— А потом 29-го года арест.
А. Грушина
— Да, 1929 года.
А. Пичугин
— 33-й — это я махнул далеко уже, конечно.
А. Грушина
— Да, вы махнули далеко. В 1929 году он получает ссылку в Кадников, Вологодской области нынешней. И он в Кадникове отбывает ссылку, где каждый день служит литургию. То есть он уже в Москву официально никогда не возвращался. Уже никогда. А потом в Кадникове, когда подходит время окончания ссылки, открывают на него новое дело, что якобы он там занимался антиколхозной агитацией, и он получает новый срок и очень тяжелый. Он работает — там на реке Сухони сплавляют лес, потом его отправляют — вот самый тяжелый лагерь был — это в Лодейном поле, Ленинградская область нынешняя.
А. Пичугин
— Это после Кадникова.
А. Грушина
— После Кадникова, после 33-го года.
А. Пичугин
— А, это уже после 33-го. А вот тут еще был очень важный период в 31-м. Они же, вся маросейская община относилась к «непоминающим». После того, как они не приняли декларацию митрополита Сергия от 27-го года, они стали относиться к «непоминающим». И в 31-м весь причт и приход церкви святителя Николая в Кленниках был запрещен в служении, отлучен от Церкви. А что было дальше, как происходило примирение?
А. Грушина
— А вы знаете, я хочу сказать, Алексей, что вот так категорично, что весь приход был «непоминающим», и «непоминающим» был отец Сергий, очень трудно. Он был человеком сложным, серьезным очень, очень трепетно относившимся к понятиям правды, истины. И он как, вот Маросейка — не поминали в алтаре, но с амвона-то поминали, понимаете. И отец Сергий всегда говорил своей пастве, что моя позиция — это моя позиция, вы ее можете разделять или не разделять. От этого я, так сказать, хуже относиться к вам там или вообще отрекаться не буду, это личное дело каждого. Он вообще очень боялся потерять паству как единое целое, а еще больше боялся ошибиться, понимаете. И когда мы категорично говорим: вот было так или этак... Ведь даже есть такой факт: на Маросейку после кончины старца Алексия настоятелем бы назначен священник — то ли Соколов, то ли, я не помню, у меня есть этот документ — из обновленцев, но он ни одного дня не был на Маросейке. Куда он делся, как сложилась его дальнейшая судьба — вот лично я это отследить еще не смогла. И Маросейка, вот так вот резко и однозначно говорить: «непоминающие» там и так далее — это неправильно. Более того, старостой тогда на Маросейке был некий Николай Виноградов, и он пишет письмо в Патриархию, что это я там вот что-то не сделал или там кого-то не пустил в храм или как, а приход ни при чем. То есть есть очень много документов, которое говорят о том, что все было гораздо сложнее и не так однозначно.
А. Пичугин
— Ну давайте все-таки вернемся к Надежде Павлович. Итак...
А. Грушина
— Надежда Павлович, то есть как мы уже мы понимаем прекрасно, что они были близко знакомы, это однозначно. Членом маросейской общины она не была. Но она, вероятно, вот это вот доброе отношение к отцу Сергию через старца Нектария несла в себе. И просто, видимо, и тем более, как уже опять же говорилось, она помогала очень многим людям. И когда отец Сергий оказывается в Лодейном поле, вот в этом лагере Лодейное поле, то там к нему, там были очень тяжелые условия, и там к нему применили такую — называлось это «пытка детьми»: ему сообщили, что его дети и жена уже расстреляны. Об этом написал в свое время, была статья Камова, некоего человека, «Пророчество, которое сбылось», она была опубликована в альманахе «Шпион» в 93-м году у нас. А статья эта из журнала «Возрождение», она была впервые опубликована в журнале «Возрождение» в 1949 году. Некий профессор сообщает: дело было в 35-м году в Лодейном поле, где помещалось главное управление Свирских лагерей. Однажды в качестве эксперта-психиатра мне пришлось провести две экспертизы в один день. Первым был мною освидетельствован известный всей Москве профессор-протоиерей... Тут я на секундочку отвлекусь: отец Сергий был настолько образован и авторитетен в своей среде, что, видите, даже человек, вот не знавший его, называет его профессором. Протоиерей Сергий Мечев был освидетельствован. У него оказалось реактивное состояние после допросов, на которых ему сообщили о расстреле его жены и детей. И вот этот профессор, он дальше пишет, как он помогал, способствовал тому, чтобы отец Сергий оказался в больнице, а за это время чтобы к нему вызвать жену и детей, кого-то из детей, чтобы он узнал, что это все неправда. Ему удалось устроить отца Сергия в больницу, и вот туда к отцу Сергию приезжает — вероятно, вот как раз этот профессор дает знать по знакомым или как тогда работала эта вся связь, вот я не знаю, но доходят эти сведения до Москвы, и в Лодейное поле выезжает Надежда Павлович. Она приехала туда первая, она увидела, в каком состоянии отец Сергий, она вызвала туда его жену. Еще из маросейских прихожан приехала Соколова Мария Николаевна. Отец Сергий увидел, что, слава Богу, все живы. А Павлович, значит, уехала, вернулась в Москву и начала хлопотать, чтобы отца Сергия — через Красный Крест она хлопотала, — чтобы отца Сергия перевели в какое-то другое место. И ее хлопоты увенчались успехом — его перевели уже в Калининскую, ныне Тверскую область на поселение.
А. Пичугин
— Я напомню, что сегодня вы слушаете программу «Светлый вечер», совместную с музеем, исследовательским центром «Советский Союз: вера и люди». Анна Грушина, главный редактор «Московского журнала», кандидат исторических наук, наш собеседник. Мы остановились на том, что Надежда Павлович посещает отца Сергия, и через некоторое время его переводят в Калининскую область. Но это же тоже ссылка.
А. Грушина
— Это ссылка, но это не страшный лагерь и не лесоповал, так сказать, где отец Сергий, кстати, ему бревно упало на ногу, повредило ногу, и он уже до конца жизни своей сильно, ну не сильно, но хромал. То есть это уже не эти такие страшные условия жизни и работы. Здесь он уже работал в поликлинике, потому что у него были начатки медицинского образования — он первоначально поступал на медицинский факультет Московского университета после окончания гимназии, а уже оттуда перевелся на филологический факультет. И плюс всю Первую мировую войну, куда он ушел добровольцем, он работал медбратом. То есть у него были навыки медицинские, и он работал уже в поликлинике. Потом он переехал в Рыбинск, потом в село Мишаки, где его и арестовали. И уже он окончил жизнь свою после этого ареста в Ярославле, то ли в тюрьме НКВД его расстреляли, то ли на их Ярославском полигоне или в Бутово, это неизвестно по сей день, но он там был расстрелян 6 января 1942 года.
А. Пичугин
— Но все-таки Надежда Павлович. У нас уже не так много времени и, получается, что мы большую часть программы говорили как раз про маросейскую общину, про отца Алексея. Но все-таки вернемся к Надежда Павлович.
А. Грушина
— И вот Надежда Павлович своим вот этим поступком принять священство в годы, когда идет такое притеснение Церкви — это выйти на подвиг, помогать людям, а тем более священникам — это тоже был подвиг, причем ну такой подвиг, и вот она его совершала. И, в частности, вот пример отца Сергия, он говорит о том, что эта хрупкая женщина — о ней вспоминают вот в конце жизни, что она была очень хрупкая, ходила во всяких смешных шляпках, донашивала свои старые наряды и абсолютно не обращала внимания на то, кто что о ней говорит, кто что о ней думает. И вот вслед ей говорили: последняя любовь Блока, — она ни на что внимания не обращала. И вот эта хрупкая женщина совершала, вот, в частности и с отцом Сергием свой, видимо, не единственный подвиг по спасению других людей.
А. Грушина
— Да, надо сказать, что после войны у нее тоже была очень яркая жизнь. Вы говорите, последние годы, когда она была старушечкой, когда она не обращала внимания на перемолвки за спиной. А ведь она еще много всего делала. Благодаря ей Оптина пустынь получила статус памятника культуры и, возможно, не была там до конца разрушена какой-то хозяйственной деятельностью. В 70-е годы она общалась с Солженицыным и отцом Александром Менем — и это уже такой мостик, вы знаете, к нашему времени, да, поскольку...
К. Толоконникова
— Писала для «Журнала Московской Патриархии», правда, под псевдонимом Александра Надеждина она работала для ЖМП. Ну и не удивительно, что ей пришлось брать псевдоним, потому что все-таки она была членом Союза писателей, да. И вот Анна Филипповна, да, действительно упомянула о том, как к ней относились люди нечуткие сердцем в конце ее жизни. Но были и другие люди, которые видели в ней образец. Может быть, не поэта, хотя вот мы совершенно не говорили сейчас о поэтическом наследии Надежды Павлович, а она, притом что ее стихи нельзя назвать такими, образцово выверенными, они несомненно вдохновенны. И некоторые строки, они вот это ее поэтическое устроение, то есть то, что она все-таки была человеком, поэтически устроенным, Божией милостью, они демонстрируют. Так вот для людей чутких, для людей с глазами и сердцем, она была вот как бы образцом жизни. Многие молодые литературные и окололитературные, вот литературная молодежь, молодые мужчины и женщины, которые вступали в жизнь вот в этих очень скользких условиях 60–70-х годов, они видели в ней вот этот образец нравственности.
А. Пичугин
— Я хочу, да, прости, пожалуйста, Ксень, я совершенно согласен с тобой, что у нее творчество поэтическое неоднозначное. И, пожалуй, я скажу, что это не моя поэзия. Но мне вдруг понравились такие строчки:
Наши девочки, мальчики наши,
Вы, идущие в первый класс.
Вас подводят к Христовой чаше
В многих семьях в последний раз!
Банты белые в русых косах...
Ушки... стриженные вихры.
Мир суровых детских вопросов
Начинается с этой поры.
К. Толоконникова
— Да, это прекрасные строки, и я тоже захотела их процитировать. И вот это показывает то, как напряженно уже в очень зрелые годы своей жизни Надежда Павлович вглядывалась вот в эту советскую действительность. И это действительно, это явление очень было частым в то время, что до школы младенцев водят в храм, и они причащаются. Вступив в школу и затем с пионерией и комсомолией все это заканчивается. И помнишь, Леш, вот то, чем она завершает это стихотворение — дети, дети моей печали, дети, дети нашей любви. И действительно она, не имея своих детей, она очень сердечно относилась к подрастающим людям, которые ее окружали. И они в свою очередь к ней тянулись.
А. Пичугин
— А я так понимаю, что она одна была, да? Она была замужем когда-то, до революции или там в первые революционные, постреволюционные годы, а потом она так и жила одна.
А. Грушина
— Да. за художником Георгием Ряжским она была замужем совсем недолго. А вообще, дорогие мои собеседники, вот я слушаю вас с таким удовольствием, Знаете, как прекрасно, что мы вспоминаем сегодня именно Надежду, именно в этом году — ведь в этом году 40 лет, как она ушла из жизни.
К. Толоконникова
—Да, в 80-м году.
А. Грушина
— Она умерла в 80 году, да. И для тех, кому захочется после нашей программы вдруг поклониться ей, она похоронена на Даниловском кладбище, участок № 16. Вообще вот еще бы хотела очень сказать следующее: меня поражает в ее судьбе, в судьбе многих-многих маросейских прихожан того времени, как они смогли, как общение со старцем Алексием, священномучеником Сергием и старцем Нектарием наполнило жизнь людей до самой их кончины. Вы посмотрите, ведь никто из них — вот самое главное — никто из них не отрекся от Бога, понимаете. Ведь это поразительно. Вот даже стихи, которые читал Алексей, и прокомментировала так замечательно сейчас Ксения, они говорят о том, что человек оставался в вере. Значит, в надежде и любви, правда?
К. Толоконникова
— Да. Это так. И это как раз то, что ей как, своей духовной дочери, и завещал старец Нектарий.
А. Грушина
— Вот как это получилось, как они смогли так довериться священникам, людям в священном сане и пронести это через всю жизнь? Удивительно.
К. Толоконникова
— И вы знаете, вот наша передача приближается уже, к сожалению, к концу. И я бы хотела, со своей стороны, завершить ее четверостишием, которое Надежда Павлович написала в самом начале своего, ну будем так говорить, духовного пути. В 23-м году, когда только-только начиналось ее общение со старцем Нектарием, она пишет, и в этих строчках есть предчувствие грядущего:
Я сижу на крыльце деревянного старого дома,
Приближается вечер, и толстая книга в руках.
Все так странно и страшно, и сладко знакомо,
Городок захудалый в псковских небогатых садах.
А. Пичугин
— Ну что ж, будем этими замечательными строками из произведения, стихотворения Надежды Павлович, которую мы сегодня вспоминали, будем завершать нашу программу. Я напомню, что это была совместная передача светлого радио и музея, исследовательского центра «Советский Союз: вера и люди».
К. Толоконникова
— Анна Филипповна, спасибо большое, что мы поговорили сегодня о Надежде Павлович. Я как-то очень этому рада, очень вам благодарна.
А. Пичугин
— Анна Филипповна Грушина, главный редактор «Московского журнала», кандидат исторических наук. Ксения Толоконникова, директор музея «Советский Союз: вера и люди».
К. Толоконникова
— Спасибо, друзья.
А. Грушина
— Спасибо, дорогие друзья. Я вообще очень рада нашим встречам на «Светлом вечере». Спасибо вам большое.
А. Пичугин
— Спасибо большое. Прощаемся. До новых встреч. Всего доброго. До свидания.
А. Грушина
— До свидания.
«Вера и дело». Диакон Максим Горшков
Поделиться
Гостем рубрики «Вера и дело» был руководитель компании «Кибер-телеком», клирик Калининградской епархии диакон Максим Горшков.
Мы говорили с нашим гостем о его пути к вере, о христианском взгляде на предпринимательство и о том, как в его жизни совмещаются мирская профессия и служение в Церкви.
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, у микрофона Мария Сушенцова, и это программа «Вера и дело», в рамках которой мы рассуждаем с нашими гостями о христианских смыслах экономики. С радостью приветствую нашего сегодняшнего гостя — диакона Максима Горшкова, клирика Калининградской епархии и руководителя группы «Кипер Телеком». Добрый вечер, отец Максим!
Максим Горшков
— Добрый вечер, Мария! Рад вас приветствовать сердечно.
Мария Сушенцова
— Мы тоже рады вас приветствовать. Cпасибо, что выбрались в Москву и конкретно к нам на радиостанцию. Я так понимаю, вы впервые у нас в студии Радио ВЕРА?
Максим Горшков
— Да, впервые.
Мария Сушенцова
— Прекрасно. Наша программа находится на стыке вопросов веры и вопросов дела. Под «делом» мы подразумеваем предпринимательскую деятельность; чаще всего вопросы, связанные с управлением крупными компаниями или крупными организациями, будь то музей, завод или какая-то иная коммерческая структура. Поэтому ваш путь, насколько я могу о нём судить по таким крупным штрихам, меня удивил. В начале, когда вы ещё были на студенческом этапе, вы выбрали для себя историческое образование. Я вообще к истории неравнодушна, поэтому не могу не задать вам вопрос: почему вы выбрали именно такое направление в начале, когда человек ещё не стеснён какими-то жизненными вызовами и обстоятельствами и может реализовать свои личные предпочтения хотя бы в выборе образования?
Диакон Максим Горшков
— Я просто очень любил историю, особенно в старших классах лицея № 49 в Калининграде, в котором я обучался. К нам приходили преподаватели из Калининградского государственного университета (тогда он так назывался, в 2004–2005 году). Курс истории России у нас читал Александр Дмитриевич Чумаков, который позже в университете у меня преподавал историю стран Азии и Африки. Такой интересный человек: полиглот, знает семь языков, в том числе два наречия, два диалекта китайского — и мандаринский, и традиционный. В общем, история меня с самого начала увлекала. Больше всего мне нравилась история Античности — это Римская республика поздняя, то есть Марк Лициний Красс, Гай Юлий Цезарь, Марк Антоний дальше — такая эпоха бурь и страстей, время завоеваний, время отстаивания интересов республики и дальнейшее формирование при Октавиане Августе Римской империи. Мне было интересно, я это изучал сам, приобрёл специально книгу по истории Античности, потом прочитал труд интересного автора — Адриана Голдсуорси «Юлий Цезарь: полководец, император, легенда»«. В ней весь жизненный путь Цезаря, от Галльских войн до уже непосредственно тиранической, как считали современники, власти в Римской республике. Если вкратце, то так.
Мария Сушенцова
— А подскажите, это погружение в перипетии истории Древнего Рима каким-то образом отразилось в качестве метафоры, в качестве какой-то направляющей линии в дальнейшем вашем и профессиональном пути, и пути служения в Церкви?
Максим Горшков
— С учётом того, что в саму Церковь нашу я пришёл раньше — случилось это в 1999 году, — фактически никак не отразилось, потому что интересовал меня период поздней республики, когда ещё ничего не было, всё только зарождалось. Всё основное случилось уже при Октавиане Августе, поэтому, в принципе, меньшим христианином и меньшим православным я от этого не стал, погружаясь в военно-душевно-страстные разборки патрициев в Римской республике.
Мария Сушенцова
— Я, может быть, имела в виду не такой буквальный смысл переноса знаний, допустим, на своё церковное служение, а в более обобщённом виде. Мне кажется, что военные стратегии, стратегическая мысль вообще — о том, как управлять, как вести войну и, наоборот, как вести переговоры и договариваться о мире, который наступает неизбежно после каждой войны, — это вещи достаточно универсальные, которые в некоторой степени можно применить и в делах коммерческих, управленческих, но в меньшей степени в церковных, по понятным причинам. А поскольку вы совмещаете в себе и роль предпринимателя и священнослужителя...
Максим Горшков
— В первую очередь — священнослужителя, я хочу это подчеркнуть.
Мария Сушенцова
— Разумеется, но тем не менее, поскольку наша программа всё-таки экономический аспект тоже призвана подсвечивать в не меньшей степени, то вопрос: что вы из этого подчеркнули? Может быть, что-то в вас сформировалось под влиянием исторической мысли, этих перипетий, что вы потом как-то проводили в свою деловую практику?
Максим Горшков
— Если мы говорим об искусстве управления, о ведении каких-то войн, то здесь стоит обратиться к более ранним истокам — это китайцы, чья цивилизация насчитывала уже много-много лет до Римской республики; тот же Древний Египет, когда формировались азы управления, какие-то законы, суть экономики и общественного развития. Конечно, и там, и там я черпал для себя что-то интересное — как формировалось право в Римской республике, например. Но это больше юридические моменты, конечно; юриспруденцией как таковой глубоко я не увлекаюсь, но общественные отношения там были подсвечены, и это было интересно.
Мария Сушенцова
— А как начался ваш профессиональный путь в том деле, которым вы до сих пор занимаетесь в какой-то степени?
Максим Горшков
— Это такой глубокий вопрос, на самом деле. Бизнес, которым я на данный момент управляю, изначально организован и создан моим отцом, который сейчас уже не просто папа или Дмитрий для кого-то, или Дмитрий Валерьевич — сейчас он отец Димитрий, священник, пресвитер Русской Православной Церкви, настоятель двух храмов Калининградской епархии. А когда-то он начинал как радиолюбитель, но с известным мировым именем. Он самоучка, сам всему научился, работал в качестве радиолюбителя со многими другими такими же в разных странах мира (с немцами, с американцами и так далее), заработал себе имя, потому что стал серьёзным радиоспортсменом, выигрывал много раз чемпионаты Европы и мира, ставил рекорды. Они нашим калининградским радиоклубом работали в соревнованиях с другими странами и даже континентами; выезжали в экспедицию в Марокко, работали с Кипра, с Канарских островов, ставили там рекорды. В это дело я пришёл, потому что надо было, скажем так, помогать папе двигаться. И так получилось, что благодаря ему, да и сам я был всегда целеустремлённым человеком, мне всё было интересно, всё нравилось. Я изучил все эти вопросы, и мне как-то стало легко работать — и взаимодействовать с заказчиками, и знать базовые технические вопросы, необходимые для переговоров, для построения систем связи. Ну вот так, продолжаю семейное дело.
Мария Сушенцова
— Да, просто на первый взгляд где радиотехника и где история Древнего Рима? Казалось бы, сложно перешагнуть от гуманитарной области, от навыков, которые там формируются, в чисто техническую, инженерную область.
Максим Горшков
— Если брать, например, какие-то технические устройства — кассетные плееры тогда ещё, и всё остальное, — это всё было, всем этим пользоваться было интересно, где-то что-то поковырять, посмотреть, покрутить. Опять же, юноше интересно всё такое техническое. Это девочки любят кукол причёсывать, волосы им закалывать резинками, а мальчики — это либо железные танки, как у нас были в начале 90-х, либо что-то техническое. Поэтому папины трансиверы (серьёзные коротковолновые передатчики) я трогал, кнопки нажимал, ручки крутил — всё это было.
Мария Сушенцова
— Отец Максим, позвольте тогда задать вам такой сердцевинный вопрос. Мы поговорили немного о том, как вы себя искали в светском профессиональном пространстве, а вот в пространстве веры: как вы пришли к вере, как стали верующим человеком, или же вас воспитывали так в детстве, или это был уже ваш сознательный выбор?
Максим Горшков
— Меня так не воспитывали, хотя мама и бабушка были крещёные давно, но сама наша Калининградская область, по сути своей, как бы неофитка в православном смысле слова. Самой епархии в прошлом году исполнилось 40 лет — приезжал Святейший Патриарх, было торжественное богослужение в кафедральном соборе Христа Спасителя. По факту церковная деятельность началась там с 1985 года, а до этого не было ни одного православного храма, некому было просвещать духовно население. Но все переселенцы в Калининградской области так или иначе имели корни и связь с так называемой «большой Россией» — этот термин мы часто в Калининграде применяем, потому что мы полуэксклав, «дружескими» странами огороженный, и имеем связь с материковой частью России только самолётом или паромом, кораблём, на который в основном принимается техника или контейнеры. Святейший, например, когда приезжает в Калининград и проводит собрание епархиальное — он до сих пор это делает, потому что остаётся правящим архиереем Калининградской митрополии, митрополитом Калининградским, — вспоминает такую шутку: когда он со Смоленска приехал поездом в Калининград, на Южном вокзале к нему подошёл какой-то мужчина и подергал его за бороду, потому что просто не видел священнослужителя в подряснике, в рясе, и для него это было в диковинку. В общем, некому было этим заниматься. А первые богослужения совершались в домах благочестивых христиан, православных людей, которые хранили добрые традиции, прятали в богоборческое время иконы в шкафах у себя в квартирах. Митрополит (тогда он ещё был, до 89-го года, архиепископом) совершал эти богослужения. Потом было восстановление Юдиттен-кирхи — это Тевтонская орденская кирха, которая постепенно стараниями нашего Святейшего, его личным участием (он сам трудился даже при кладке стен) в восстановлении, образовался первый Свято-Никольский православный храм, в котором в 1990 году меня и крестили. А крёстный мой, как через много лет выяснилось, отец Марьян — нынешний секретарь Калининградской митрополии. Поэтому началом пути было моё крещение.
Мария Сушенцова
— То есть всё-таки по воле родителей: я так понимаю, что в 90-м году вы ещё не могли изречь свою волю на этот счёт?
Максим Горшков
— Конечно, не мог, потому что в два года сложно свои мысли формировать (смеются). А вот моя прабабушка, которая, к сожалению, в 91-м году умерла — мне было три года, я её не помню совсем, была глубоко верующим человеком, родом из Ржевской области. Соответственно, бабушка и тётя моя тоже были верующими. Бабушка в большей степени, Валентина; она умерла не так давно, в 19-м году, накануне всех коронавирусных событий и всего остального. Может, Господь раньше забрал, чтобы человек не видел всё это безобразие, которое творится сегодня в мире.
Мария Сушенцова
— Но всё-таки одно дело — крещение. Да, многих людей крестили в малолетнем возрасте, в юном, но автоматически это человека к вере не приводит, как мы знаем. Сам акт крещения не делает его искренне верующим человеком, да?
Максим Горшков
— Не делает, конечно.
Мария Сушенцова
— А ваш путь в Церкви и в точке, когда вы приняли сан, как складывался? Что повлияло на такое серьёзное решение?
Максим Горшков
— Путь был ветвистым, тернистым. Я учился с первого по третий класс в одной школе, а потом мама решила перевести меня в другую, в которой я обучался с пятого по одиннадцатый класс. И в десятом-одиннадцатом у меня было конкретное направление — юриспруденция, класс был в начале десятый «Ю», потом стал одиннадцатым «Ю». Это тоже интересная отсылка к моим школьным годам. Я был шебутным, озорным, весёлым, где-то даже чрезмерно паясничал, любил активные игры, футбол и всё остальное, где-то я перегибал, наверное. И чтобы меня успокоить, немножко присмирить, мама в разные кружки записывала, и музыкальную школу я окончил благодаря своей гиперактивности. Это в жизни тоже пригождается: я могу сейчас петь, красиво возглашать, в служении мне это очень помогает сейчас. И в какой-то момент, когда всё тяжелее было со мной совладать — я не был сильно озорным, не обижал людей, не бил животных, такого не было никогда, просто чрезмерно гиперактивный, — мама привела меня в храм. (Я не помню почему, спрошу у неё обязательно, но думаю, она тоже не помнит уже.) Так вот, мама привела меня в храм Рождества Пресвятой Богородицы. Он находится на окраине, в Балтийском районе — это юг Калининграда, в сторону границы с Польшей, то есть дальше уже идёт оставшаяся часть области и Польша. Как и Никольский храм (бывшая Юдиттен-кирха), это кирха предместья Пона́рт 1896 года постройки. Это тоже интересно, потому что у нас православие развивалось так: первый храм в таком классическом русском стиле, как мы видим красивые златоглавые храмы в Москве, появился только в 1997 году. Первые приходы размещались как раз в бывших кирхах, которые восстанавливались. В этой кирхе в советское время был и склад, и спортзал; там, где сейчас находится алтарь, были душевые. А сейчас это один из самых крупных приходов и по количеству верующих, и по количеству причащающихся, он объединяет людей огромного района. Мама привела меня в этот храм, мы пообщались с его настоятелем, протоиереем — тогда он ещё не был секретарём епархии, а потом его уже митрополит Кирилл, нынешний Святейший, призвал на этот путь. И дальше мама сказала: «Вот, батюшка, он такой-сякой, шебутной, надо что-то придумать». Батюшка сказал: «Хорошо, давайте! Надо приходить в воскресенье, молиться за Божественной литургией, причащаться Святых Христовых Таин, и посмотрим, что будем делать дальше». Три, по-моему, воскресенья я сходил, а потом батюшка завёл меня в алтарь, сказал: «Давай, будешь здесь теперь». И дальше пошло становление на пономарском поприще. Тогда были очень хорошие учителя — и старый диаконский чин у нас хороший, и священники, и отец Марьян, который сам принимал активное участие в жизни прихода, и в жизни каждого члена прихода, а в жизни церковной и священнослужителей — тем более. Я там научился читать богослужебные тексты на церковнославянском языке. Сейчас я могу любую, даже самую древнюю книгу открыть: у меня дома есть «Часослов» начала XVIII века, есть книги более древние, я их тоже могу прочитать. Меня научили звонить в колокола. Сейчас тенденция пошла, к сожалению, на замену живых людей бездушными машинами, в том числе и в храмах, когда ставят эти электронные звонари. Кажется, наверное, что это проще, легче: с пульта нажал — хочешь благовест, хочешь красный звон, хочешь трезвон, хочешь архиерейский, со встречи прямо нажал — и она работает. Но в этом нет такой романтики, как была тогда у нас, в конце 90-х — начале 2000-х, потому что, например, митрополит Кирилл приезжал тогда очень часто: мог два раза приехать в месяц, но чаще — раз в месяц. Он ездил по храмам активно, по всей Калининградской области, зачастую без каких-то знаков отличия, просто в подрясничке спокойно садился в обычную машину и катался, посещая приходы, общаясь с верующими и духовенством, то есть принимал очень активное участие в жизни нашей епархии. И в храм Рождества Богородицы он приезжал тоже. Были даже международные события, когда привозили частицу мощей святителя Николая Чудотворца, было четыре архиерея — нынешний митрополит Ростовский и Новочеркасский Меркурий, архиепископ Гайновский Мирон (тогда он был епископом), это Польская Православная Церковь, — он разбился на самолёте позже под Смоленском...
Мария Сушенцова
— Под Катынью: тот самый рейс, где всё польское руководство погибло.
Диакон Максим Горшков
— Да, и владыка тоже был там, потому что он был православным ординарием Войска Польского — это как капеллан, старший над всеми. А ещё был владыка Феофан Берлинский и Германский, тоже покойный. Вот эти архиереи приезжали как раз на такое событие в храм Рождества Богородицы. Я помню, как сейчас: это было вечером, темно; по-моему, осень. Мы поднимаемся на колокольню — такая башня в старой кирхе, лестница крутая; интересно было даже по этим ступеням подниматься каждый раз. И там за верёвки, прикреплённые к языкам, просто вручную совершался звон. Задача у нас была в тот день встречать звоном архиерея, в этом случае сначала звонит благовест — большой колокол. Как только мы видели, что подъезжает машина — у нас был всегда впередсмотрящий (сейчас всё заменено пультом, электронным звонарём), и мальчик, такой, как я тогда, дозорный, выглядывал из окна, видел подъезжающую машину, мы её знали, и только она заруливала в церковные ворота, мы начинали звонить трезвон. Это делали тогда три звонаря, было здорово, весело. Мы звон завершали, сразу бежали в храм с балкона, смотрели, как происходит архиерейская встреча, красивая, торжественная. Тем более событие было приурочено к передаче частицы святителя Николая Калининградской и Смоленской епархии в городе Калининграде; таких воспоминаний много. И была хорошая школа, самое главное; это помогло мне сейчас в священнослужении, потому что всё легко и просто: я всё вижу, я всё уже знал до того, как принял диаконский сан.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам за погружение в биографические зарисовки. Действительно, перед глазами проплывают и кирха, и этот молодой энтузиазм... Здорово!
Мария Сушенцова
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. С вами Мария Сушенцова, это программа «Вера и дело», и сегодня с нами диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии и руководитель группы «Кипер Телеком». Отец Максим, извините за мою настойчивость, но всё же почему вы приняли решение стать именно священнослужителем? Вы могли бы дальше алтарничать, вы в этом выросли, сформировались, тем более у вас было семейное дело, как вы уже нам рассказали, вы помогали отцу — казалось бы, очень много занятий, насыщенная жизнь, но вы тем не менее решаете главным делом жизни сделать именно путь священства, служение Церкви. Почему?
Диакон Максим Горшков
— Потому что я всегда этого хотел; это абсолютно искренне. Я видел богослужения, видел Евхаристию и всегда хотел в этом непосредственно участвовать. Понятно, что диакон — это не священник, который сам совершает Таинства, он является помощником при совершении Таинств, но хотя бы это уже большее участие, нежели пономарь. Пономарь, скажем так, ничем не обязан храму, богослужению — он должен красиво прочитать, помочь прибраться, без дальнейшего глубокого погружения. А мне хотелось всегда участвовать в этом. Другой вопрос в том, что это растянулось на слишком долгое время. Я хотел поступать в семинарию после окончания школы, в 2005 году, но отец Марьян тогда сказал: «Ты ещё гиперактивный, поэтому получи пока светское образование — историческое», потому что он знал, что мне это нравится. Такой компромиссный вариант был найден, при этом я продолжал пономарить в процессе обучения. А дальше — не то чтобы я был слабым человеком или безвольным, но так или иначе эта молодёжная, студенческая жизнь затягивает — начинаются всякие увеселительные мероприятия, вечеринки, тусовки, и ты становишься участником этого. Конечно, человек Богом наделён свободой и волей, поэтому по своему желанию мы всё это делали. И путь стал тернистым довольно-таки, потому что были и моменты отхода, когда я переставал ходить в алтарь и даже вообще в храм; я с грустью вспоминаю эти дни. Но, благо, мысли собрал, в порядок себя привёл и вернулся. Правда, вернулся пономарить уже в другой храм перед хиротонией — храм апостола Андрея Первозванного. Это уже храм в русском стиле построенный, однокупольный, небольшой, компактный, симпатичный. Он находится в таком историческом районе Калининграда, бывшего Кёнигсберга, который назывался у немцев Амалиена́у. Сейчас это центральный район, модное название, которое все туристы узнают, когда приезжают в Калининград и гуляют по центральным улочкам. Это район в большей степени с малоэтажной застройкой, не то чтобы элитный, но культурный, спокойный, тихий, зелёный район. И малоэтажная застройка в буквальном смысле — там дома до трёх этажей. Сейчас стали появляться вкрапления высоких зданий, что очень сильно разрушает старую немецкую архитектуру с лепниной, красивыми входными дверями. Но храм вписался гармонично, на стыке эпох: на одной стороне улицы стоит красивый высокий дом с лепниной, деревянными, крепкими, мощными, толстыми дверями, с другой стороны стоит хрущёвка, с третьей стороны — новостройка, непонятно из чего сделанная, как и большинство современных новостроек. В этом храме я пропономарил до самой хиротонии. Хиротония у меня была относительно недавно — в апреле 2025 года, праздник Входа Господня в Иерусалим, что очень радостно и торжественно, потому что это всегда будет в памяти. Кафедральный собор Христа Спасителя, полный храм, огромное количество народа, все родные и близкие — и папа, и брат, и, конечно же, жена с детками, они все пришли и были со мной, поддержали. Брат даже сорвался специально из Московской духовной академии. Уже накануне, на всенощном бдении праздника Входа Господня в Иерусалим в Андреевском храме я, как положено, в белом стихаре прочитал Шестопсалмие, как это делается накануне хиротонии, брат со мной вместе послужил, почитали мы канон, попели, и на следующее утро отправились в кафедральный собор Христа Спасителя. Вот так.
Мария Сушенцова
— При том, что вы приняли священный сан, вы продолжаете руководить бизнесом, насколько я понимаю — может быть, не в полной мере, но в какой-то степени точно.
Диакон Максим Горшков
— Вообще не в полной мере.
Мария Сушенцова
— Это не частый случай такого совмещения. А с вашей точки зрения, насколько можно совместить предпринимательство и служение в сане?
Диакон Максим Горшков
— Вопрос меня врасплох не застал, он простой, отвечу однозначно: это очень сложно, и в какой-то мере это даже мешает. Я не веду себя так, что моя предпринимательская деятельность как-то ущемляет служение, напротив — прежде всего служение. У меня есть богослужебная череда, которую я совершаю, есть и другие интересы: я читаю исторические книги, церковные, ещё веду свой блог — у меня есть в разных известных соцсетях канал, в котором публикую видео и фотографии. Видео касаются проповеди, евангельских чтений и церковной традиции в целом. Я бы не назвал это совмещением сейчас, потому что я служу и, когда могу, в свободное время, работаю. Потому что я не могу бросить сотрудников, не могу бросить заказчиков и партнёров, нужно все обязательства до конца исполнить, все проекты закрыть и думать в сторону того, чтобы бизнес интегрировать с нашими партнёрами и постепенно из него уходить, продавать. Благословение на это есть от нашего правящего архиерея, митрополита Балтийского и Светлогорского Серафима, патриаршего наместника Калининградской митрополии. И крёстный тоже говорил, причём сразу, что лучше это сделать. Но я не мог просто взять и прекратить по объективным причинам.
Мария Сушенцова
— Конечно, это же ответственность.
Диакон Максим Горшков
— Да. А так это даже мешает, потому что ты должен все христианские ценности, свои моральные устои применять везде — не только в церкви, не только на службе, но и транслировать их на бизнес. Но бизнес — это такое болото, в котором моральные и духовные законы зачастую не действуют, поэтому приходится лавировать. Насколько я это вижу в себе, у меня пока получается. Но лучше, чтобы этого не было вообще, чтобы не стояло такого морального выбора — как себя вести, что говорить и так далее. Надо до конца христианином оставаться.
Мария Сушенцова
— А в этом как раз и суть нашей программы. Ведь вопрос не только вашей личной жизни касается, вашего пути, но многие православные бизнесмены, руководители сталкиваются с этими вопросами: как оставаться христианином и при этом быть хорошим руководителем, предпринимателем, делать своё дело не только справедливо, но и эффективно? Ваше мнение каково: бизнес — это всё-таки болото, которое деморализует в любом случае, и оттуда надо бежать? Понятно, ваш случай особый, вы — священнослужитель, но возьмём любого христианина, который воцерковлённый, верующий и хочет жить по Евангелию и своей совести не изменять. Бизнес противопоказан такому человеку, или всё-таки возможно вести бизнес, который не будет убыточным, но рентабельным, эффективным, и при этом оставаться христианином, действовать по совести? Ваше мнение особенно интересно, потому что вы имеете опыт и практику.
Диакон Максим Горшков
— Вопрос хороший, я с удовольствием отвечу. Есть священнослужители, совмещающие служение в храме, и бизнес. Из моих личных наблюдений: у кого бизнес идёт в гору, эти люди всё-таки больше в бизнесе, нежели в Церкви. В моём случае наоборот: я в Церкви, а в бизнесе я, поскольку должен выполнять свои обязательства, вот и всё. Но это наблюдение я увидел не в одном человеке, не в двух и даже не в трёх, а у большого количества людей. Я не буду называть имён и фамилий, естественно.
Мария Сушенцова
— Конечно, мы же в рамках программы обсуждаем смысловые вещи и хотим понять, возможно ли это в принципе совместить. И получается из ваших слов, что всё-таки нельзя служить Богу и мамоне. Если я вас правильно услышала, то речь идёт не о том ракурсе, что человек неизбежно нравственно портится, если вникает сильно в свой бизнес, пытается им хорошо руководить, а о том, что у человека ограниченное количество часов в сутках и ограниченный спектр внимания. Но чтобы что-то делать хорошо, надо всё своё внимание, сердце, ум, энергию прикладывать к основному поприщу, которое считаешь главным. Соответственно, перевес внимания в область либо бизнеса и управления, либо служения создаёт то, о чём вы говорите: он больше там, а не здесь. Или это уже процессы некоторой нравственной коррозии, которые происходят в человеке, потому что он вник больше в бизнес-процессы, чем в служение?
Диакон Максим Горшков
— Вы сказали очень правильные слова по поводу «невозможно служить Богу и мамоне». Не то чтобы невозможно, а вообще нельзя, потому что в Евангелии чётко сказано об этом: «нельзя служить двум, Богу и мамоне». Это истина в последней инстанции, тем более большая часть написанного в Евангелии — слова Христа. Я так это и воспринимаю. Есть просто православные бизнесмены мощные, а есть православные бизнесмены —меценаты, там много категорий, подкатегорий. Из моих личных наблюдений очень немногие, ничтожный процент, кто действительно из них живёт по-евангельски, то есть помогает ближним, накормит голодного на улице, обогреет холодного, поможет больным детям. Как правило, всё это делается предпринимателями более мелкими, которые поступают так, что их левая рука не видит того, что делает правая. А тот, кто громко заявляет и декларирует, что он такой помогальщик, по факту этого не делает. Важно содержание, а не красивая обёртка. Сейчас многие ведут каналы, блоги, рассказывают, какие они хорошие, но из общения с людьми я вижу, что поистине готовы откликнуться и помочь в трудную минуту — я говорю не о том, чтобы помочь мне, а помочь просто ближним, поступить по-евангельски — это люди, как правило, бедные, простые, те же православные христиане. И часто бабушка — «белый платочек», как мы называем, принесла в храм больше и сделала для храма больше, чем какой-нибудь так называемый меценат, бизнесмен и так далее.
Мария Сушенцова
— Знаете, я слушаю вас — и целый пучок вопросов возникает. Это всё абсолютно в дискуссионной плоскости. Здесь нет однозначно правильных и неправильных ответов, потому что у всех они немного разные, преломлённые.
Диакон Максим Горшков
— У каждого своя правда, как говорят.
Мария Сушенцова
— У нас же нет чётких канонов, как должен вести себя православный предприниматель. Эта повестка только формируется, поэтому наша программа является одним из многих каналов, где это можно и нужно обсуждать с людьми-практиками. Знаете, какой вопрос у меня возник? Получается, что для человека, который занимается бизнесом или находится на крупных руководящих позициях, от которого многое зависит, его христианская составляющая измеряется или проявляется в том, насколько он продолжает быть живым, откликающимся к ближнему и к Богу в первую очередь: «возлюби Бога и возлюби ближнего своего», как мы знаем.
Мария Сушенцова
— А с другой стороны, можно посмотреть иначе: хороший управленец, который мыслит и хочет строить свой бизнес по-христиански, может так его и построить — создать систему с хорошим климатом, дружелюбными отношениями между сотрудниками, социальной, материальной помощью, но это будет не на уровне его непосредственного отклика в моменте, а на уровне выстроенной им системы, которая обеспечивает справедливость, поддержку сотрудников и так далее. Такой человек, может быть, не откликнется в какую-то конкретную минуту — мы этого не знаем, дело совести каждого. Но можно ли сказать, что его проявление христианской любви к ближнему в том, как он выстроил эту систему, которая работает не на уровне живого отклика, а на уровне системных настроек, которая является его детищем?
Диакон Максим Горшков
— Я же не сказал, что таких людей нет. Они есть, и среди моих знакомых тоже есть те, которые стараются поступать по-христиански со своими подчинёнными и партнёрами: не обманывать, не лукавить, не красть, не делать ничего противного христианским и просто нравственным ценностям и устоям. Такие люди есть, слава Богу, их немало. Просто всё отрицательное, как правило, всегда на поверхности, мы это видим. А такие люди часто остаются за кадром, но они живут по-евангельски: их добрые дела есть, но остаются незамеченными для всех остальных, они их не афишируют, просто спокойно делают. Таких людей много, но, по моим наблюдениям, это люди простые, которые не гонятся за сверхприбылями, фабриками, заводами, пароходами. А людям с очень большими деньгами тяжело, за них надо молиться, потому что каждый день новые вызовы. Большие деньги, как говорят, это большие проблемы, поэтому лучше маленькие.
Мария Сушенцова
— Кстати, интересный вопрос: как вам кажется, есть ли душеполезный, абсолютный порог значений прибыли или нормы прибыли? Вопрос не праздный, вспомним Фому Аквинского — у него был порог 13%, например, если мы говорим о кредитной ставке. А выше — уже нечестно, несправедливо. Но сам факт того, что обсуждается некий порог допустимого: не то что вообще нельзя давать кредит под проценты, а есть допустимый порог, выше которого явно недушеполезно, и уже в душегуба можно превратиться по отношению к другим людям, которым ссужаются деньги. Вот нечто подобное прозвучало рефреном в ваших словах, что масштаб дела тоже является фактором, влияющим на нравственное качество человека. Мы понимаем, что масштаб компании и число прибыли различаются в десятки и сотни раз.
Диакон Максим Горшков
— Конечно, это зависит и от регионов. У нас есть Москва, есть в Питер — в меньшей степени, и есть всё остальное. В Москве сосредоточение крупных игроков во всех сферах — промышленности, бизнеса и так далее, головные офисы самых крупных компаний, все деньги в Москве. Поэтому сравнивать московские компании, которые имеют доступ к большему пулу заказчиков, и местный калининградский бизнес, например, мелкий и средний, — это небо и земля. Например, предприятие с оборотом 30 миллионов и чистой прибылью 30% — это хорошее предприятие, которое нормально функционирует. А есть предприятия с миллиардными прибылями — это уже крупный бизнес, и там просто больше ответственности: за сделки, за людей, за своё внутреннее состояние, кстати. Чем ты становишься богаче, тем у тебя больше доступа к тем или иным благам этого мира. Например, кто-то может стоять перед выбором: открыть приют для детей с пороками сердца, с медицинским обеспечением и развитием, или купить яхту длиной 150 метров и разъезжать на ней по миру, снимая красивые ролики о богатой жизни. У человека с большим количеством денег такие дилеммы возникают постоянно. Мы не говорим, что он должен жить бедно, впроголодь, не покупать дорогую одежду — пожалуйста. Просто тут, как мне кажется, либо должен быть какой-то баланс, либо этот выбор будет грызть изнутри и доведёт до того состояния, когда всё христианское, православное, любовь к ближним угаснут со временем. Ты будешь жить в своём круге людей, близких, с которыми даже можешь быть не близок, потому что появляется огромное количество соблазнов, и ты начинаешь уделять меньше времени самым родным и любимым. Тут много вопросов и много постоянного морального выбора. А когда ты живёшь так, чтобы была возможность прокормить семью, обуть, одеть, оплатить школу, детский сад, кружки, но при этом регулярно, искренне ходишь в храм хотя бы на воскресную литургию, причащаешься Святых Христовых Таин, — у тебя больше шансов пройти сквозь игольное ушко. Вот так.
Мария Сушенцова
— Спасибо большое. Это очень глубокий и исчерпывающий ответ. Мне вспомнилась общая мысль преподобного Паисия Святогорца, который рефреном говорил через все беседы, что все тревоги и проблемы современных людей оттого, что они имеют слишком многое. Их сердце и внимание начинают утекать туда: «что мне делать с пятой машиной, с огромным трёхэтажным коттеджем?» Это начинает съедать. Преподобный говорит, что нужно избавиться от этого и жизнь сразу станет веселее, радостнее, потому что станет проще.
Диакон Максим Горшков
— Помните, как в Евангелии: молодой человек подошёл ко Христу и спросил, что ему сделать, чтобы войти в Царствие Небесное. Христос говорит: «Возлюби ближнего своего, возлюби Господа Бога» и так далее. Он отвечает: «Всё это я сохранил от юности своей, но у меня есть имение». Тогда Христос сказал: «Раздай имение и следуй за Мной». А тот осунулся и ушёл в сторону. То есть не каждый может отказаться и сделать правильный выбор.
Мария Сушенцова
— Спасибо вам большое за искренние рассуждения. Я напомню, что в этом часе с нами был диакон Максим Горшков — клирик Калининградской епархии, руководитель группы «Кипер Телеком». У микрофона была Мария Сушенцова, и мы рассуждали в рамках цикла «Вера и дело», где мы пытаемся наводить мосты между христианской этикой, верой, экономикой и бизнесом. Спасибо вам, отец Максим, за этот разговор, за искренность.
Максим Горшков
— Спасибо большое, Мария, очень интересно было. Хорошие вопросы.
Мария Сушенцова
— Всего доброго.
Высоко-Петровский монастырь. 700-летие Святителя Петра
Поделиться
Высоко-Петровский ставропигиальный мужской монастырь расположен в самом центре Москвы на улице Петровке. Он был основан Святителем Московским Петром, Митрополитом Киевским и всея Руси, чудотворцем, который в 1325-м году благословил святого Благоверного Князя Иоанна Калиту возвести Успенский Собор в Москве, и перенес сюда первосвятительскую кафедру.
Святитель отошел ко Господу 3 января 1327-го года, и в 2027-м году обитель будет праздновать 700-летие этого события. О подготовке к юбилею и о Святителе Московском Петре рассказывают наместник монастыря Иоанн, Епископ Бронницкий, викарий Патриарха Московского и всея Руси; доктор исторических наук, профессор факультета политологии Московского Государственного Университета имени Ломоносова, Сергей Вячеславович Перевезенцев; научный консультант Паломнической службы Высоко-Петровского монастыря Елена Григорьевна Балашова, насельники и прихожане обители.
Митрополита Киевского и всея Руси чудотворца
по улицам Москвы
Фотографии предоставлены Информационной службой Высоко-Петровского ставропигиального мужского монастыря.
Все выпуски программы Места и люди
10 сентября. «Журавлиный клин»
Поделиться
Фото: Джеффри Гамильтон / Unsplash
Общепризнанный символ осени и прощания с незаметно улетевшим летом — журавлиный клин, который, уходя в поднебесье, своим печальным курлыканьем возвещает нам о разлуке. Провожая журавлей долгим взором, мы часто вспоминаем любимую песню на слова Расула Гамзатова — она увековечила подвиг солдат, отдавших земную жизнь за Родину на полях сражений «и превратившихся в белых журавлей»... Вместе с тем, этот птичий клин есть и свидетельство о нашей небесной Отчизне, вход в которую проложил восставший из мёртвых Спаситель — Вожак журавлиной стаи святых, устремившихся вслед за Ним в небесные кровы...
Автор: Протоиерей Артемий Владимиров
Все выпуски программы Духовные этюды
