«Подготовка к Великому посту». Священник Александр Сатомский

У нас в студии был настоятель Богоявленского храма в Ярославле священник Александр Сатомский.

Мы говорили о подготовке к Великому посту, о сочетании телесной и духовной сторон поста и о том, как он помогает приблизиться к Богу. Также разговор шел о том, как строить отношения с Богом не на страхе а на любви.

---

Марина Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья! В студии Марина Борисова и наш сегодняшний гость — настоятель Богоявленского храма в Ярославле, священник Александр Сатомский.

Александр Сатомский

— Добрый вечер!

Марина Борисова

— Отец Александр, поскольку мы с Вами встречаемся прямо посреди Масленичной недели, то, собственно, и тема задаётся соответствующая. И начать наш с Вами сегодняшний разговор мне хочется нетрадиционно. Я для начала хочу прочитать самый короткий рассказ Антона Павловича Чехова, а потом мы с Вами поговорим на тему, которую этот рассказ задаёт.

«Надворный советник Семён Петрович Подтыкин сел за стол, покрыл свою грудь салфеткой и, сгорая нетерпением, стал ожидать того момента, когда начнут подавать блины. Перед ним, как перед полководцем, осматривающим поле битвы, расстилалась целая картина. Посреди стола, вытянувшись во фронт, стояли стройные бутылки. Тут были три сорта водок, киевская наливка, шато ла роз, рейнвейн и даже пузатый сосуд с произведением отцов-бенедиктинцев. Вокруг напитков в художественном беспорядке теснились сельди в горчичном соусе, кильки, сметана, зернистые кратеры, три рубля сорок копеек за фунт, свежая семга и прочее. Подтыкин глядел на всё это и жадно глотал слюнки. Глаза его подёрнулись маслом, лицо покривило сладострастием.

„Ну, можно ли так долго? — поморщился он, обращаясь к жене. — Скорее, Катя!“

Но вот, наконец, показалась кухарка с блинами. Семён Петрович, рискуя ожечь пальцы, схватил два верхних, самых горячих блина и аппетитно шваркнул их на свою тарелку. Блины были поджаристые, пористые, пухлые, как плечо купеческой дочки. Подтыкин приятно улыбнулся, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Засим, как бы разжигая свой аппетит и наслаждаясь предвкушением, он медленно, с расстановкой, обмазал их икрой. Места, на которые не попала икра, он облил сметаной. Оставалось теперь только есть, не правда ли? Но нет, Подтыкин взглянул на дела рук своих и не удовлетворился. Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку. Потом, уже млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, с чувством выпил рюмку водки, крякнул, раскрыл рот. Но тут его хватил апоплексический удар».

Рассказ называется «О бренности».

И вот в преддверии Великого Поста и посредине Масленичной недели очень хочется понять, что же такое бренность бытия, о которой напоминает нам гениальный рассказчик Антон Павлович Чехов? И можем ли мы, как христиане, говорить, в принципе о том, что бытие бренно?

Александр Сатомский

— Ну, не могу сразу не заметить, что заход великолепен.

Весь остальной эфир нам бы, конечно, нужно проводить под севрюженьку. Но пусть слушатели будут уверены, стол наш чист. Если на самом деле переключаться на серьёзный разговор, то вопросы о бренности бытия и о бытии вообще — вопросы неспецифично христианские.

То есть они интересуют человечество буквально с момента, когда оно осознало само себя и поняло, что смертно. То есть в этом смысле, как бы невероятно, но факт, человек — единственный вид на земле, ну, или как минимум, можно так пока утверждать, который понимает, что он смертен, для которого смерть существует как проблема. И размышления о том, что есть бытие, как минимум, внутри нашей традиции, я уж не побоюсь этого слова — мы его встречаем от Парменида, начиная от VI века до Рождества Христова. И уже у него есть очень интересный тезис. Я сейчас не вспомню. По-моему, у него произведение называется «О двух путях», причём оно достаточно корректно сохранилось, где Богиня Истина сообщает некоему юноше, который, по-видимому, Парменид и есть, о том, что есть разные пути размышлений, и путь Истины в том, что бытие есть, а небытия нет. Звучит вроде как тривиальность какая-то, просто жуткая. Но я хочу заметить, это так звучит для нас ровно потому, что мы наследники этой всей огромной традиции.

То есть, скажем так, от Парменида и далее этот тезис только масштабировался. И, соответственно, христиане подхватили его со всей очевидностью. То есть, замечу, вне связки с Парменидом, а изнутри, собственно, библейской традиции, тезис о реальности бытия — это один из базовых тезисов Библии.

Но я замечу, что это не единственный сценарий развития человеческой мысли. У нас есть огромная школа восточных философий, в которых я не специалист, и вообще не могу пойти в ту сторону, но просто не могу не свидетельствовать, что они на эту проблему смотрят часто ровно противоположно. И поэтому мне кажется, что начиная наш разговор о бренности или небренности бытия, эту отправную точку нам точно надо обозначить.

Марина Борисова

— Но что, собственно говоря, означает слово «бренность»? «Бренный» — это тленный, преходящий, недолговечный, взятый из праха, подверженный разрушению и смерти, пустой. Так нам предлагает трактовку словарь. Но мы рискуем утверждать, что мы веруем в то, что бытие имеет начало, но не имеет конца.

Вообще, сталкиваясь с этой мыслью впервые в детском возрасте, мы на это реагируем по-разному, очень часто трагически. Потому что представить себе, что есть только точка отправления, но нет завершающей точки, или предполагается, что за ней продолжается некое движение — это не укладывается в мозгу, в детском-то точно, и вызывает очень большой внутренний стресс. Потому что для себя выстроить картину бытия очень хочется, очень нужно, а выстроить её невозможно.

Почему для взрослого человека проблема? Он всё время пытается познать Бога, исходя из собственного опыта, что всё имеет своё начало. Таким образом, он, будучи начальным, может попытаться познать то, что начала не имеет. То есть это совершенно абсурдная ситуация, которая зачастую повергает нас в массу духовных кризисов.

Когда мы говорим о бренности бытия, мы стоим, скорее, на материалистических взглядах. То есть, для материалиста закончилось существование физическое, значит, всё — точка поставлена. Поэтому то, что было в промежутке между началом и концом, естественным образом погибает вместе с носителем этого существования.

Но поскольку мы веруем в то, что движение продолжается дальше, тогда всё непонятно. Тогда почему мы утверждаем, что бытие бренно, такое же небренное, нетленное, как и мы, получается, или нет?

Александр Сатомский

— На самом деле, я, наверное, целиком и полностью соглашусь со всем ходом вашей мысли. Действительно так. Мы, в каком-то смысле «бытово» рассуждая о бренности бытия, о тленности телесного, тоже продолжаем находиться немножко в плену античной мысли. Только здесь уже у нас, конечно, не Парменид, а, очевидно, Платон. И больше того — и неоплатоники.

У них есть свой очевидный внутрирелигиозный дискурс, то есть эта мысль не возникает из ниоткуда. Нам просто сейчас в него не уйти, передачи не хватит, чтобы рассуждать, как через орфиков греческая мифология преломилась в платоновском учении и далее. То есть тут, как говорится, поисковые системы всем сильно помогут.

Но убеждённость в вечности и нетленности духа, теле как ограничителе, темнице, собственно, как том, что сковывает вот эту птицу души как клетка — оно, очевидно, не связано с христианством никак. Так вышло, что христианская культура, заговорив на языке античности, очевидно, не могла не использовать базовую античную терминологию. Ну, а мы понимаем, что каждый раз использование термина так или иначе несёт за собой весь тот шлейф, который ему сообщила культура, в которой его родила.

Поэтому Ваше рассуждение, почему я каждый раз подчёркиваю, что с ним полностью согласен, как раз хорошо демаркирует эти вещи. То есть один разговор, что в быту, иногда, кстати, не только в быту — пожалуйста, мы начали с высокого очень культурного примера — мы склонны так говорить. Но если мы посмотрим даже не просто в учительство Церкви, а прямо-таки в базу библейского текста, то мы увидим там, как минимум, два типа тезисов. Один из которых, вроде бы, как кажется, подтверждает эту позицию — это завершение книги Екклезиаста в 12 главе про то, что «и сойдёт тело в землю, и дух взойдёт к Богу, Который дал его». И кажется, тот самый разрыв, но нужно заметить, что Екклезиаст — мастер вопросов, а не ответов.

А вот в ряде других мест мы видим попытку ответа. Что у Иова: «а я верю, Искупитель мой жив, и Он в последние дни воскресит эту тлеющую плоть мою, и я своими глазами узрю Бога». В этом тексте изнутри ветхозаветной парадигмы странно всё. Почему Искупитель, то есть «выкупатель», вдруг как-то завязан на телесность Иова? То есть искупают из рабства, из каких-то обстоятельств, но вроде тут из смерти никто не выкупит? Причём здесь этот «Искупитель» и Бог? А вот с ключом Нового Завета, очевидно, тезис Иова становится очень понятен — и кто этот Искупитель, и при чём здесь воскресающая плоть, и зрение Бога в этом самом Воскресении. Но и более того, есть и прекрасный внутриветхозаветный тезис, абсолютно опредмечивающий наш с Вами сегодняшний разговор: «К Тебе всякая плоть приидет». В данном случае «плоть» не демаркирована от духа. Автор, на самом деле, имеет в виду «всякая жизнь». Для него она не делится на духовное и телесное. То есть всё живущее окажется с Тобой и в Тебе. И поэтому, мне кажется, реальный разговор можно вести только таким образом, что одно дело — культура, и быт, и наше бытовое проживание этого опыта, другое дело — всё-таки Божественное Откровение.

Марина Борисова

— Вообще-то, мне кажется, мы запутались в терминах, и настолько запутались, что перестали вообще давать себе труд тормозить и размышлять, о чём идёт речь.

Мы всё сваливаем в одну какую-то ёмкость, и у нас там всё: и бытие, и мир во всём многообразии евангельских смыслов, которые вложены в этот термин. Но если попробовать заставить себя просмотреть евангельский текст более-менее свежим глазом, то, получается, постоянно мы будем попадать в противоречие с собственными представлениями. Возьмём то, с чего мы начали — бренность плотской культуры.

Кто бы спорил. Но несмотря на то, что всё Евангелие проникнуто мыслью, что мир тебя отринет, если ты выберешь путь Христов, мир тебя возненавидит, ты чужд миру; в то же время мы видим Христа, Который постоянно участвует в традиционном общении, в застольях, в общении с самыми разными людьми. В конце концов, брак в Канне Галилейской, с которого начинается череда чудес Христовых, завязан на превращении воды в вино, какое? «Вкусное»!

То есть вкус, наслаждение вкусом — это то, что нам дано Богом зачем-то. То есть оно не может быть со знаком «минус». Оно должно быть со знаком «плюс» и вести нас к чему-то позитивному.

А мы, отвергая сразу вкупе всё, что мы видим в материальном мире, как-то совершенно забываем, что Адам не был противопоставлен Эдемскому саду, он был введён туда как управитель этого сада. То есть, он — неотъемлемая часть этого созданного мироздания. И всё, что в этом мироздании существует, создано с учётом его там присутствия, то есть, нашего присутствия в материальном мире.

И вот эта монашеская, очень дорогая нашему сердцу культура, которая проповедует сугубую аскезу во всём, включая зрение, слух, обоняние, вкус, осязание... Но это только один из возможных путей. А какие есть другие?

Александр Сатомский

— Нужно заметить, что и даже внутри самой монашеской культуры, на самом деле, это тоже реализовывалось очень по-разному.

Да, у нас есть радикальные примеры, когда кто-то на Христово Воскресенье не добавлял себе масла в пищу. И заметим, о нём Церковь никогда не говорит, как о человеке из живосвятых. Потому что мы понимаем, что святость — это не только про праведность, это ещё и про пример. То есть, не ставит это в пример. Есть, очевидно, подвижники, которые действовали по принципу «ты не пой, соловей, возле кельи моей и молитве моей не мешай, соловей». А были подвижники ровно обратного типа, для которых этот храм природный оказывался вот этим окном в Эдем. Да, и запросто. И, условно, преподобный Сергий с медведем — это вот такая история: нет в этом ничего лишнего или ненужного. Вот оно — творение, которое приходит как раз к тому, кто пытается обновиться в новом Адаме-Христе.

И, соответственно, когда мы говорим уже про нас с вами, мне кажется, может быть, опять же, я так низко сужу по себе, но мне сильно кажется, что в абсолютном объёме, даже когда мы позиционируем такой взгляд на вещи, мы всё-таки не придерживаемся его в полноте в плане практики. И мы оказываемся в дурном состоянии вот этого внутреннего раздрая. То есть я, значит, умом за вот всю эту аскезу, «за всё хорошее против всего плохого», и когда меня куда-то повело, и я вдруг отвлёкся на одно, другое, третье, тут что-то съел, тут на что-то поглядел, тут что-то ещё, причём не греховно, просто вот то, что от этого настроя отвлекает. Начинается вот это дурное самобичевание. Но есть важная вещь. Мы обычно как-то её совсем упускаем из виду, но вот сейчас у нас Масленая неделя, но этапно мы всё равно уже головой вперёд движемся вот туда, в Пост, в Страстную, и на Страстной мы будем вспоминать эпизод отречения Петра. И мы как-то каждый раз забываем одну сильно важную вещь. Пётр отрекается ведь ещё и в виду того, что берёт на себя лишнее. Христос не звал за Ним туда следовать. Он всем сказал, да, увы, «поражу пастыря, и рассеются овцы стада, вы все оставите Меня, но Я молился Отцу Моему, чтобы ни с кем из вас ничего не случилось». Более того, Христос всё это знает, понимает, говорит: «Вы потом встретите Меня».

То есть, Он, скажем так, нисходит к этой ситуации ещё до того, как она случилась. Но так как Пётр совсем «супергеройский супергерой», он всё равно идёт напролом туда, куда не был призван. И оказывается в тех обстоятельствах, в которых оказывается. Мы, конечно, понимаем, что Христос и предрекал это ему, но как бы зная Петрово устроение, понимая, что скорее всего вот он-то попытается реализовать это как-то по-другому. Ну, и вышло как вышло. И, соответственно, мне иногда кажется, что этот пример сильно бы должен быть применён и к нам.

То, что мы приняли как безусловную норму — это наша норма, то есть это наша мера, мы точно в ней должны пребывать — не берём ли мы на себя немножко лишнего? Ну, и опять же, к вопросу о том, что этих путей бывает много, я каждый раз привожу один и тот же пример, но это ровно потому, что он меня сильно поразил. Это про встречу Мартина Бубера и прекрасного французского православного автора и философа Жана- Клода Ларше.

(Многие его тексты на русский переведены, кстати, как и буберовский текст). И вот на каком-то этапе, ещё молодой, неофитски горячий Жан-Клод, только недавно обратившийся в православное христианство, встретился с Мартином Бубером (напомню, он еврей-хасид), Бубер уже в возрасте. Вот они сидят в какой-то французской кафешке, пьют кофе, едят какие-то там круассаны — представим себе эту французскую атмосферу. И вот Жан-Клод рассказывает ему что-то про аскезу, про отцов, про пустыню, про воздержание... Дедушка Бубер сидит, кивает, отпивает этот кофе. И внимательно всё это выслушав, что значит бытовая праведность, говорит: «Вы знаете, это всё очень хорошо. Всё, что Вы сказали — это очень хорошо. Но что-то подсказывает мне, что с благодарностью съеденный нами кусок торта приводит нас примерно в ту же точку».

Марина Борисова

-И знаете — не могу не согласиться. Я думаю, что многие наши радиослушатели с нами не согласятся по поводу кусочка торта Великим Постом: «Да что вы?! Потом на исповеди будешь ходить каждый день, всё будешь каяться в том, что съел ты этот кусок торта».

Вообще, на самом деле, мне кажется, что мы почему-то выпускаем из евангельского текста одну очень важную фразу о том, что «пришёл Сын Человеческий, ест и пьёт вино и общается с мытарями и грешниками». Вот ведь какая незадача. Как нам увязать это с нашим стремлением отринуть всё бренное и заняться, наконец, в кои-то веки собственным духовным возрастанием? Вот как увязать это с евангельским текстом — это большая задача.

Александр Сатомский

— Мне кажется, с одной стороны, ведь тоже, чтобы слушателям немножко эту мысль прояснить, это не разговор про торт — это разговор про благодарность. А, собственно, апостольский призыв — «всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за всё благодарите»!

То есть, благодарность может быть очень разной, но иногда неверно взятая аскетическая нота лишает нас именно её. То есть мы в серьёзной собранности перестаём видеть поводы благодарить. А они могут быть не только в торте. Да и вообще не обязательно, кстати, даже и во внешнем мире. Их может быть вообще миллион — каких угодно. Но если, не приведи Бог, благодарность покинула наш внутренний чат — это, прямо-таки, совсем плохой признак.

Марина Борисова

— Мы говорим о том, как бы нам умудриться подготовиться к Великому Посту таким образом, чтобы и форму соблюсти, и смысл не потерять. Но вот как-то это у нас не очень сильно получается. Из раза в раз, из года в год мы пытаемся к этому смыслу приблизиться, и у нас никак не выходит никакой гармонии.

Мне иногда кажется, возможно, я очень сильно ошибаюсь, что наше увлечение монашеской культурой, несмотря на всю пользу, которую мы извлекаем, и знакомясь со святоотеческим наследием, и стараясь по мере сил посещать как можно больше великопостных богослужений — всё-таки это стремление выхватить себя из жизни. То есть мы как бы заранее принимаем некое условное существование в течение 6 «недель плюс», потому что дальше Пасха, если мы это условное существование не просуществуем, то у нас «обломится», простите за грубое слово, праздничное состояние пасхальное. Мы хотим «купить» Пасху, платя нашим великопостным старанием.

Но ведь смысл, наверное, Великого Поста не совсем в этом. Мне кажется, что очень часто повторяемая цитата, что «вы, главное, людей не ешьте» — это всё замечательно, но от постоянного повторения любая самая афористичная мысль превращается в банальность. Поэтому, может быть, стоит нам потихоньку стараться отходить в нашей великопостной практике от замыленных цитат, даже самых великолепных, и возвращаться к тому, что мы можем найти в Евангелии, найти то, чего мы ещё не нашли.

Может быть, Великий Пост — это шанс, поскольку, опять-таки, может быть, я чрезвычайно ошибаюсь, но мне кажется, что Евангелие — книга парадоксальная. Мы всё время пытаемся её сделать плоской, а она сопротивляется. И, может быть, Великий Пост — это просто вызов нам, чтобы мы попытались взглянуть на Евангелие свежим глазом и попытаться применить это к своей жизни.

Александр Сатомский

— Но вот здесь даже более того. На самом деле, не только Евангелие, а вообще весь библейский текст парадоксален. Он, наверное, один из наиболее очевидно доносимых Им тезисов о том, что Бог больше, чем наша рамка о Нём представлений, в какую бы сторону мы ни смотрели.

То есть «мне близок вот такой образ Бога — я вычитываю из текста этому подтверждение» — это неплохо, но мне надо отдавать себе отчёт, что за процесс я осуществляю и насколько реальность, как минимум, отстоит от этого самого процесса. Относительно же самого Поста, мне кажется, одним из важных ходов может быть воспоминание о том, что вообще-то Великий пост никак не связан с монашеством. Он же существует задолго до. Это практически одна из самых ранних практик. И базово это же Пост катыхуменов, готовящихся к Крещению, с которыми на каком-то этапе начала готовиться остальная община. Что делают катыхумены? Они постятся и поучаются. То есть, с ними встречается епископ или специально им благословлённый пресвитер, он ведёт им огласительные поучения. С течением времени на них начинают ходить не только катыхумены, а и вообще члены общины для того, чтобы как-то обновить этот весь свой набранный материал.

То есть, это период, когда мне бы неплохо вспомнить про мои крещальные обеты, которые актуальны не в шесть недель, а с момента крещения и в принципе. А каковы они? Какова моя жизнь?

И важная тоже деталь. Вы очень правильно сказали про то, что это в некотором смысле иногда превращается в ролевую игру. То есть в чёрное мы переоделись, лицо подсобрали — и пошли-пошли-пошли. Но идея в том, чтобы в этот период времени не сделать свою внутреннюю жизнь экстраординарной, то есть отличной, а сделать её ординарной, регулярной, нормальной.

То есть Церковь нам даёт немножко вот эту песочницу, то есть какие-то специально подготовленные условия и обстоятельства, отличные от наших обычных, для того чтобы нам на ней отыграть, как бы научиться каким-то вещам, которые мы вынесем из «песочницы» в нашу регулярную жизнь. Поэтому нет там задачи удивлять Бога. Есть задача нормализовать себя. И вот в этом нормализованном состоянии спокойно уже дальше выходить и нести его. То есть, не надо 1500 канонов. Нужно утреннее и вечернее правило, которое нам соразмерно, которое мы продолжим и через день, и через два, и через месяц, и через год. И так много с чем остальным.

Марина Борисова

— Но мы всё равно никуда не уйдём от исторической, культурной, церковной традиции. И как это ни странно может прозвучать, иногда бывает очень трудно увязать эту традицию с теми смыслами, которые мы хотели бы в ней найти.

Ну, в силу того, что мы живём в 21 веке, и, нравится нам это или не нравится, мы не можем полностью принять традицию даже не глубокой древности, а, к примеру, 17 века. То есть, мы можем попытаться, но это получится некое театрализованное представление, которое зачастую заканчивается фиаско и, в лучшем случае, не приводит к серьёзному кризису. Ну, попробовали — и ладно, но ведь бывает и хуже.

То есть, когда упоение этой игрой в традиционную жизнь сталкивается с реальностью, ты, конечно, можешь продолжать упираться, продолжать выстраивать свою жизнь иначе. То есть, продать квартиру в городе, купить какую-нибудь развалюху в дальней деревне, попытаться жить там как древний подвижник. Но это изначально обречено на провал, потому что все святые отцы предупреждают, что это безумие, что это ни к чему хорошему не приведёт и привести не может, потому что человек один, ему не на что опереться, он может напридумывать в этой халупе такого, что потом 30 старцев не отчитают.

Поэтому нужно каким-то образом для себя выстроить естественное существование. Вот Вы говорите, «вернуться к естественному существованию», но это должно быть естественное существование в XXI веке. То есть, всё равно каждый из нас выстраивает это для себя индивидуально. Почему мне кажется, что мы напрасно боимся слова «творчество» по отношению к собственной духовной жизни? Мы всё-таки стараемся всё время кивать на цитаты и на некие правила, забывая, что мы, в общем, хотим общаться с Богом — там правил-то нет. То есть, в идеале, мы должны для себя выстроить какую-то систему координат, которая нам в этом поможет, лично нам, каждому из нас отдельно, используя те элементы, которые наработаны многовековой традицией церковной. Но, опять-таки, мне кажется, что этот творческий момент использования тоже нельзя упускать, потому что — сколько людей, столько вариантов.

И то, что полезно одному, может быть совершенно не полезно и даже вредно другому. Но как использовать инструмент Великого Поста, чтобы к этому прийти? Вот тут задача пастыря.

Александр Сатомский

— Знаете, мне кажется, здесь среди того, что нам в это самое творчество не позволяет войти, явно присутствуют два страха.

Мы одинаково не верим ни себе, ни Богу. То есть, Богу мы не доверяем, потому что не знаем Его. Со своей стороны, Бог попытался сделать всё. Он дал нам текст — «Смотрите, Я таков». Он дал нам таинство, рассказав: «Я не смущаюсь ни хлеба, ни вина, ни масла, ни воды. И тебя Я не смущаюсь тоже». Он дал нам Крест как меру любви. «Что ты ещё хочешь, чтобы Я сделал для тебя?» Говорим: «Ха, знаем тебя, сладчайший Иисус. Это вот сейчас такой разговор. Сейчас мы доверимся, и понесёшь Ты нас по буеракам нашей жизни, привязав за ногу. Давайте как-то на дистанции». И ровно точно так же мы не доверяем себе, потому что и сами себя без всякого Иисуса мы прекрасно носили по буеракам этой жизни. И поэтому доверия нет ни тут, ни тут.

И за формой, не нами выдуманной, и, кстати, даже и не нам предложенной, да и ничего страшного, — проще. Вот мы ей отгородились, немножко завернулись в неё как в цисту — и так, вроде, сохранно. Неважно, что скафандр не по нам, ну, от чего-то да убережёт.

А замечу, кстати, по поводу творчества, что вот те же самые монахи почему-то здесь они нам не пример, а супер-пример. Это люди, которые выдумали определённый тип жизни с нуля. Конечно, потом, как это водится, они приискали там цитаты из Священного Писания и примеров всяких разных, но нужно заметить, что нет — это нигде не нормативная практика. Есть ряд одиночек, опыт которых внутри Библии никогда не нормативирован, нигде не сказано: вот идите и все так массово делайте. Но просто нашлись люди, которым вот это оказалось соразмерно — и, пожалуйста, более того, соразмерно тысячей разных способов. Вот Антоний Великий и Павел Препростый, которые живут друг от друга в зоне видимости, в лучшем случае, а вот, собственно, Пахомий, который сказал: «классная тема, но мне не нравится, вот я был в армии, вот там всё совсем по-другому». И организовал пахомианское своё монашество по типу (причём, это не моя точка зрения, это мнение историков), по типу римской казармы: с правилами, телесными наказаниями, общеполезными работами! И это зашло невероятным образом — под пять тысяч в его монастыре в своё время жило монахов! Нам столько сейчас в церкви представить с трудом можно. А это настолько был привлекательный пример.

То есть, из одной и той же идеи масса диаметрально противоположных практик, без всякого страха и упрёка. И, в общем-то, то, что монашество дожило до наших дней — это же ведь явно рассказ про то, что оно «пересобирает» себя постоянно. На вот этой базе оно перестраивается, не останавливаясь.

Да я хочу заметить, что, на самом деле, точно так же и приходская жизнь «пересобирает» себя регулярно. Ряд вещей, которые мы считаем положенными от святых апостолов, позавчера выдуманы.

Марина Борисова

— И даже на протяжении моих сорока с небольшим лет в Церкви столько изменилось в практике приходской жизни, даже до мелочей, что думаешь: «Боже мой, откуда всё это взялось?»

Хорошо, но мы, когда с этим сталкиваемся как с неким церковно-социальным явлением, мы готовы как-то к этому относиться с уважением, изучать это, для себя каким-то образом маркировать. Но когда это касается лично каждого, страшно впасть в руки «Бога живаго». Тут ведь думаешь, что вот ты сейчас что-нибудь сочинишь, а тебе потом отвечать за это придётся. Вот в чём проблема. Насколько мы свободны в этом творчестве? Для меня всегда такой путеводной звездой была фраза Блаженного Августина: «Люби Бога и делай, что хочешь».

Но дело в том, что он не объяснил, что такое «любить Бога». Вот если бы нам дали инструкцию, как любить Бога, после чего можно делать всё, что хочешь... Инструкции-то нет. Приходится каким-то образом самому додумывать. Самому додумывать очень страшно, потому что ответственность. Вот Вы говорите, что нам не хватает доверия Богу. Но нам не хватает смелости взять на себя ответственность. А с этим как быть? Как с этим бороться?

Александр Сатомский

— Вот тут, мне кажется, есть совершенно универсальный ответ. Во многом, наверное, даже вот этот супер-регулярный опыт постов, который нам предлагает Церковь -великий тому делу помощник. У нас раз не получилось, два, тридцать четвёртый...

Дальше уже как-то встаёт все больше вопросов, чем ответов. Какой вывод мы должны из этого сделать? «Господи, у меня не получается. Вот всё, что делал я, всё, что понимал я, всё, что хотел я, всё, что я мерил через себя — не вышло. И всё, что мне теперь остаётся — это отдать себя в Твои руки. Господи, вот я плыву в той лодке, которая плывёт в Твоём течении. Страшно ли мне? До жути. (Ну, как бы вообще не будем скруглять) — да, страшно, не могу». Но вот, повторюсь, весь этот опыт мне просто показал, что никакого другого пути нет.

В каком-то смысле мне кажется, что вообще и кризисы, и провалы, и искушения Богом не задуманы, но Богом используются. То есть Он явно изнутри любого — и хорошего, и плохого действия, не Им осуществляемого, нами осуществляемого, — находит возможность сделать ещё шаг к нам, ещё приблизиться к нам, ещё чего-то нам о Себе открыть. То есть в этом смысле даже неуспешность парадоксальным образом может нас пододвигать к Богу тоже.

Я не хочу расстраивать наших успешных братьев и сестёр. Если вы поститесь и молитесь, прощаете окружающих, любите всех безмерно и переводите бабушек через дорогу — честь вам и хвала. Единственное, что старушки, не знаю, хотели этого перехода или нет — но это уже второй вопрос.

Все те, у кого не получается, посмотрите на это вот с такой стороны. То есть, на самом деле, есть большая разница в том даже, как мы воспринимаем то, что Бог нас видит. Ну, это же очевидный тезис — мы понимаем: Бог всеведущ, Богу всё открыто, и наши действия, и наши мысли, и всё, но только есть маленький нюанс. Мы воспринимаем это как то, что мы Богом увидены или что мы Богом оценены? Как правило, в быту второе. «Не туда, Аделаида, не туда!» А, видимо, разговор немножко не про то. Слова, которые Он обращает, как кажется, к Давиду и к каким-то праведникам, по-видимому, Он на самом деле обращает к каждому, что «от чрева матери твоей Я увидел тебя, Я избрал тебя». То есть, факт нашего существования, возвращаясь к теме бытия и бренности бытия, — это уже факт безмерного доверия Божия к нашему «проекту». Вот к нам как таковым. Призвавший нас и сказавший нам: «Живи!» — тем самым проявил о нас невероятную благую волю. И, опять же, часто мы сомневаемся и переживаем по этому поводу, что мы как бы не тот «проект», тут всё не удалось, но в конечном итоге... Есть хорошая фраза, я её просто повешу, никак не прокомментировав — у апостола Павла в послании к римлянам он замечает, что Бог всех предоставил непослушанию (это не цитата, это вольный пересказ), всех оставил в непослушании, всем дал ходить своими путями, чтобы всех помиловать.

Марина Борисова

— Я хочу остановиться отдельно на мысли о «неуспешности проекта». Вот смотрите: бренность существования и бренность того, что всё на земле сгорит и дела земные сгорят — для нас аксиома. Мы, правда, забываем, что будет после этого Новая земля и Новое небо и мы воскреснем в обновлённых телах — мы об этом не думаем. Мы останавливаемся на мысли о том, что это всё сгорит. И тут наступает кризис внутреннего ощущения того, что ты делаешь на этом ограниченном участке своего существования, что все твои дела сгорят. Зачем тогда ты их делаешь, в принципе? Но в то же время мы имеем пример. У нас есть, слава Богу, у культурных русских людей есть «наше всё», который сказал, что «весь я не умру, душа в заветной лире мой прах переживёт и тленья убежит». Ощущение, что тленья можно убежать в неких делах, которые ты делаешь здесь — это нормально. То есть, «наше всё» это прочувствовал. Мы этого не чувствуем и от этого всё время попадаем в кризисную ситуацию.

В то же время другой достаточно заметный поэт говорил: «но пораженья от победы ты сам не должен отличать». Но мы всё время хотим, чтобы нам документально подтвердили, что мы успешно сделали, нам выделили делянку, мы её успешно засадили, вырастили урожай, собрали его — вот плоды наших усилий, во славу Божию. А если этого нет, то этого ощущения, что «душа в заветной лире мой прах переживёт и тленья убежит», у нас нет. Но, значит, у нас нет и ощущения, что бытие не бренно, что оно дальше бесконечно продолжается?

Как нам прорвать эту стену, это средостение, мне кажется, что большинство наших проблем в общении с Богом именно потому, что вот эта стеклянная плёнка где-то здесь посредине нашего пути стоит и мешает нам двигаться дальше. Но, возможно, у нас есть какие-то способы её убрать с нашего пути. Какие?

Александр Сатомский

— А вот здесь, мне кажется, несколько важных вещей.

Ну, во-первых, по поводу «горящих дел» — такое ощущение, что мы сейчас про тайм-менеджмент будем рассуждать — но нет. Апостол Павел чуть корректнее формулирует это дело. Он говорит, что «не всё сгорит, всё будет искушено огнём. И некоторые дела сгорят как солома, но что-то окажется как золото, которое, огнём искусившись, никуда не делось». Поэтому дело делу рознь.

Второй важный момент: в русском народном творчестве есть очень хорошая мысль по поводу того, что собираешься помирать, но рожь сей. А, соответственно, в библейском тексте есть похожие тезисы у Екклезиаста про то, что и утром сей, и вечером, потому что не знаешь, когда будет благоуспешней. Это тоже вольная цитата, но идея такова, что ты делай, ты не оценивай, не тебе, как бы, не всё зависит от тебя. (Опять же, этот аграрный пример чем всегда силен? Это ж только половина дела, ты-то сеял, но не от тебя ни солнце, ни дожди, ни что бы то ни было — тут ещё другое. Но если ты не сеешь, то ни солнце, ни дожди тебе не помогут).

А, собственно, вот про эту стену, про средостение — здесь сильно очевидная мысль, и, в общем-то, даже и Великий Пост так же построен. Он дал нам этих шесть недель, чтобы мы как бы растесали себе колени в кровь о собственную неуспешность, а в итоге-то он заканчивает ... Христом. Говорит: смотри, он и выглядит как предельно неуспешный проект. То есть он Мессия-наоборот — там всё не так. Его не распознали, потому что хотели, чтобы выглядело всё нормально. Какой Мессия, у которого единственное помазание — это помазание блудницы, которая пришла возливать на него своё пошлое миро? Не елей освящённый, который на бороду Ааронову, и вот это всё, извините, женщина как бы с большим жизненным опытом и багажом... Это единственное помазание! И Христос говорит: «Везде, где будет проповедано Евангелие, будет рассказано о ней». Так и вышло. И, собственно, этот, как кажется, крайне неуспешный «проект» оказался прямой победой Бога! Нам на самом деле не верится в это.

То есть это-то ладно, это-то про Него, про Него-то понятно, а я-то тут при чём? Так вот, соответственно, а я тут постольку-поскольку при чём, поскольку я в Нём. Есть хороший молитвенный текст, немножко не из нашей традиции, но к нам святителем Димитрием Ростовским аккумулированный, и вот в нём есть слова — «в ранах Твоих укрой меня». То есть у меня ничего нет. Мне сюда нечего приносить. Я ничего не добавляю. Вот к этой истории я могу быть приобщён просто через доверие Тебе — и всё!

И, собственно, весь этот цикл календарный так и построен. Он в итоге приводит нас к Голгофе и к гробу Воскресения. Это рассказ ровно про то, что в Иисусе прекращается всякое средостение. В Христе уничтожается даже граница между сакральным и профанным. Всё становится сакральным. То, что Он ест с мытарями и грешниками, Он продолжает делать каждый день.

Когда мы с хамами ходим на Божественную Литургию, Он делает с нами ровно это. Он садится за один стол с мытарями и грешниками, относительно большинства которых, кстати, мы считаем, что они, конечно, хуже. «Мы-то ладно. Мы-то полбеды. Мы-то хотя бы с высоким пониманием. А они-то куда?» А нужно заметить, вот точно туда же.

И Его стола на всех хватает.

Марина Борисова

— Теперь это ещё преломить каким-то образом к нашей собственной жизни вопрос. Всё равно остаётся постоянно открытый вопрос. Причём, удивительное дело: мы очень боимся подвешенных вопросов. Хотя из них, собственно говоря, движение и состоит. Потому что, если верить учёным, которые занимаются наукой, а не её интерпретацией, они начинают задавать вопросы по поводу только что доказанного собственного открытия в тот момент, когда они его доказывают.

И, собственно, в этом и состоит постоянное их движение в познании. В познании Божьего мира, в познании мироздания. А иначе непонятно, если не будет этих вопросов. Но мы их боимся, и мы стараемся от них отчураться и отойти от них подальше, от этих вопросов, потому что мы слабые, потому что мы и без вопросов всё время падаем, а если ещё и вопросы задавать, то мы, по-видимому, и не поднимемся. Нам так кажется. Но это если из этой системы исключить как раз то, что мы не одни.

Но как нам продраться внутри себя к ощущению, что мы не одни? Ведь на самом деле, это можно почувствовать только изнутри. К этому невозможно прийти никакими внешними методами. Это должно прийти внутреннее ощущение, что ты постоянно в контакте. Но как?

Есть определённый набор средств к этому, которые предлагает нам Церковь. Так или иначе, это действует, пускай, с какими-то перерывами. Но все равно внутреннее ощущение «неодиночества» — это результат той самой, мне кажется, творческой работы, она одна и может пробить это средостение, потому что никакие цитаты, даже евангельские цитаты, не сделают эту работу вместо того, что ты должен сделать сам. Как перестать бояться Христа и начать жить с Ним?

Александр Сатомский

— Мне кажется, в любом процессе начало — половина результата. Надо начинать прямо из боязни. Есть очень сильный тезис у Антония Великого, когда он под конец жизни сказал: «Теперь я не боюсь Бога». Под конец! Надо понимать, с какой уверенностью он шагал в пустыню, чего он там только не претерпевал, каких только чудес он в рамках жизни не творил, и только к финалу в нем родилась эта абсолютная к Нему любовь и принятие — как есть. То есть в каком-то смысле нормально, что мы боимся. Не нормально, но естественно. Этот страх нужно превозмогать деланием. Очень хороший технический ход — это немножко тишины. Когда мы можем сесть и немножко попересматривать свою жизнь не на предмет того, какие мы ужасные и как неправильно вот там поступили. А на предмет того, что и из этой ситуации оказался выход, и из этой, и это казалось невозможным, и это безвыходным. Так не Бог ли меня во всех них вёл?

Марина Борисова

— На этой позитивной ноте в преддверии Великого Поста закончим нашу беседу в надежде на будущие беседы. Спасибо огромное, священник Александр Сатомский был сегодня в студии программы «Светлый вечер». С вами Марина Борисова, до свидания.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Вербное воскресенье, Страстная седмица». Протоиерей Максим Первозванский
• «Семья и пост». Священник Дмитрий и Ника Кузьмичевы
• «Русские иконы и авангард». Ирина Языкова

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов