Поделиться
У нас в студии был настоятель Богоявленского храма в Ярославле священник Александр Сатомский.
Отец Александр поделился своими размышлениями, почему Псалтырь занимает такое важное место в богослужении и в целом в духовной жизни христианина, что такое мессианские псалмы, и почему им уделяется особое внимание, а также как могут быть связаны богословие и поэзия. Кроме того, разговор шел о том, почему Давид в псалмах зачастую просит Бога об отмщении, и как это соотносится с христианскими добродетелями прощения и милости.
Этой программой мы открываем цикл из пяти бесед, посвященных Ветхозаветной книге Псалтирь.
Ведущий: Константин Мацан
Константин Мацан
— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона Константин Мацан.
Этой беседой мы начинаем новый цикл программ, которые на этой неделе в часе «Светлого вечера» с восьми до девяти будут у нас выходить и будут посвящены Псалтыри — книге псалмов, книге Библии, книге из Ветхого Завета, самим текстом псалмов, влиянию псалмов на всю мировую культуру, популярности этой книги, ее востребованности везде — от богословия до музыки и так далее. Как кажется, Псалтырь — одна из самых известных книг Ветхого Завета, многие, наверное, в первую очередь Ветхий Завет будут ассоциировать с Книгой Бытия, где рассказывается о возникновении мира, о творении мира, о грехопадении, и самые-самые древние пласты человеческой истории и культуры как бы описаны. И, наверное, с ней может соперничать Книга Псалмов, потому что псалмы обильно участвуют в богослужении, среди молитв домашних, в любом молитвословии будут обязательно какие-то фрагменты из псалмов.
Книга стоит среди ветхозаветных текстов под совершенно особым знаком и имеет для культуры совершенно особенное значение, и вот об этом мы на этой неделе будем говорить. И сегодня проводником в проблематику Псалтыри для нас станет священник Александр Сатомский — настоятель Богоявленского храма в Ярославле, кандидат теологии. Добрый вечер.
Александр Сатомский
— Добрый вечер.
Константин Мацан
— Всегда рад Вас снова видеть у нас в студии, и не в первый раз мы с Вами идём в такие богословско-историко-культурные темы, и мне всегда это очень радостно.
Какое место занимает Книга Псалмов в Ветхом Завете? Вопрос общий, но, тем не менее, как бы Вы определили, что бы нужно было сказать об этом?
Александр Сатомский
— Псалмы для Ветхого Завета и вообще для израильской культуры соответствующего периода и далее — это крайне важный, крайне значимый текст. Мы можем проиллюстрировать это совершенно очевидным примером. Мы понимаем, что сам Ветхий Завет, скажем так, сам себя делит на три блока. Это Закон, Пророки и Писание.
Мы имеем в виду, что почти таким же способом мы и сами изнутри христианской традиции смотрим на его структурность. Единственное, обычно Пророков мы делим всё-таки в два разных блока. Мы отдельно говорим о исторической литературе и, собственно, пророческой.
И похожим же способом вот эту трёхчастность нам много где заявляют те или иные авторы текста. И, собственно, Христос. И любопытно, когда Он апеллирует к троечастности Писания, Он говорит о Законе, Пророках и Псалмах. То есть, ассоциирует учительную литературу как блок, вообще с псалмами, с Псалтырью, что явно указывает на её исключительную роль и исключительную востребованность.
Обусловлена эта роль очень простым причинно-следственным рядом, перед нами очевидный молитвослов. То есть, это книга преимущественно молитвенного формата на все случаи жизни. И этим универсализмом она, конечно, и притягивает к себе читателя. За какое бы произведение мы ни взялись, мы увидим какую-то генеральную линию, за редкими исключениями, типа какого-нибудь Экклезиаста, но не будем сильно усложнять. Здесь же перед нами сборник из 150 совершенно самостоятельных произведений, совершенно разножанровых, примерно объединенных молитвенной интенцией, но, замечу, кстати, не всегда. И этим, конечно, объясняется её популярность. То есть, всякий человек, приходящий к Псалтыри, всякий человек, открывающий её страницы, точно найдёт то, с чем он идеально солидаризуется сам в настоящий момент времени, в настоящий момент своей личной истории: рад он, печален он, в тяготе он сердечной, или он ищет слова хвалы Богу — не важно, Псалтырь точно даст ему слово. И в этом смысле она и продолжит свою жизнь далеко за границей библейского текста.
Если ту же самую Книгу Бытия мы богослужебно отслушали в некотором объёме в рамках Великого поста, и до следующего поста мы не слышим её, не считая пары-тройки паремий на каких-то совсем уж знаковых праздниках, то Псалтырь мы слышим постоянно. Давиду дают «передохнуть» только в пасхальный цикл, потому что он сильно «трудился» Великим постом. Всё остальное время года Псалтырь звучит очевидно во всех богослужениях, то есть нет такого последования, в котором не предложен псалом или псалмы.
В иудейской традиции мы наблюдаем ровно такой же подход. Синагогальное богослужение зиждется на текстах псалмов, еврейский сидур — молитвенник, наверное, я не совру, если на 80% будет состоять либо из псалмов, либо из пересборки их разных фрагментов в какие-то более-менее оригинальные молитвы, но в корне там будет всё равно Псалтырь.
Константин Мацан
— А когда и кем эта книга написана?
Александр Сатомский
— Здесь мы и имеем ответ, и не имеем ответа, потому что, с одной стороны, практически каждый верующий скажет, что Псалтырь Давидова. И в целом против истины не погрешит, потому что определенный объем связанного с Давидом материала в тексте мы точно встречаем. Если сильно, радикально скруглить, мы можем сказать, что преимущественно Давидовы псалмы, что те, которые мы можем предположить как написанные Давидом или написанные о Давиде, что в большем объеме случаев более вероятно, расположены в первой части книги. Также есть вопрос про атрибуцию псалмов, например, в Масоретской версии текста порядка 40 псалмов, атрибутированных Давиду, а в тексте Септуагинты мы видим уже 70 псалмов, атрибутированных Давиду.
То есть очевидно приращение религиозного знания — всё как мы любим: Масоретский текст — это текст на иврите, Септуагинта — текст на греческом, текст раннего перевода. При этом, однако, встаёт большой вопрос, почему мы так аккуратно ходим вокруг этой темы, говорим: «псалмы Давида», «псалмы о Давиде», потому что сама формулировка «мизмор лё Давид», то есть «псалом Давидов» на иврите может обозначать и принадлежность авторскую, и принадлежность смысловую, то есть «псалом Давида» и «псалом о Давиде».
Но в любом случае с Давидом соотнесён ряд текстов в Псалтыри, то есть мы можем назвать его родоначальником жанра. Впоследствии появится много подражателей, то есть мы увидим ещё как минимум две группы псалмов, имеющих достаточно чёткую атрибуцию, то есть отнесённых к совершенно конкретным авторам. Это либо псалмы Асафа, либо псалмы так называемых «сынов Кореевых».
Асаф — это придворный при Давиде, скажем так, бард и композитор, функция которого прославлять Давидово царство. Сыны Кореевы — это левиты Иерусалимского храма. (На этапе Давида, очевидно, ещё не храма, от Соломона и далее уже храма, построенного в Иерусалиме), которые преимущественно пишут тексты на предмет возвеличивания уже не царской династии и не священной истории, а горы Сион, Иерусалима и Храма.
Вот таким образом мы тремя авторскими блоками охватываем почти весь объём Псалтыри. При этом, конечно, там будут и никому не атрибутированные псалмы, то есть никем не подписанные. Вот псалом и псалом.
Будут псалмы уникальной авторской принадлежности, то есть у нас вдруг возникнет псалом Соломонов, или вдруг возникнет псалом Моисеев. Но это буквально штучно. И таким образом мы можем говорить, что структура Псалтыри как сборника обусловлена не только разножанровостью, но и «многоавторскостью».
То есть у нас не одна рука занималась написанием подобного рода текстов. Кто является собирателем — вот с этим, конечно, сложнее. И на каком этапе закрывается процесс этой самой сборки, то есть формирование в этот сборник из 150 текстов, здесь, конечно, уже вопрос большой дискуссии. Потому что мы понимаем, что псалом как жанр настолько регулярно востребован в иудейской, а потом христианской традиции, что жизнь ему была суждена крайне долгой не только в классической версии, но и в «ремейках». То есть мы очевидно наблюдаем сборник Псалтыри, как он нам известен. Мы наблюдаем маленькое указание на наличие «ремейков» в 151-м псалме.
Константин Мацан
— А что это значит?
Александр Сатомский
— Ну, то есть продолжений: «Псалтырь так популярна, что не хотелось бы заканчивать эту ветку — давайте поговорим об этом еще».
Константин Мацан
— Давайте писать новые псалмы!
Александр Сатомский
— Давайте писать новые. И 151-й псалом, с одной стороны, как бы закрывает Псалтырь, то есть он подводит определенный ее итог и возвращает ее к «давидичности», потому что преимущественно давидовы псалмы находятся в начале текста, а здесь конец возвращает нас к теме Давида.
Но он же и указывает как раз счастливую дорогу всем дальнейшим продолжателям. И у нас появится еще, как минимум, два крупных сборника, вдохновленных Псалтырью: это псалмы Соломона — мы понимаем, что когда Давидова Псалтырь закрылась, нехорошо открывать затворенное не нами. Но вот Соломон, мы помним, был мудрец тоже не из последних. Третья Книга Царств нам рассказывает, что он написал и песен, и притч, и всякой мудрости. Ну так, почему бы и не псалмы? И у нас возникает сборник соответствующего вида. Кстати, недавно совсем он был издан на русском языке, то есть с ним можно ознакомиться.
А еще позже у нас возникнет сборник Оды Соломона. И он вообще возникает уже в раннехристианской традиции. То есть, если псалмы Соломоновы — это абсолютная плоть от плоти иудейская традиция, и, соответственно, написаны точно до Рождества Христова, то Оды Соломоновы написаны, очевидно, после евангельских событий.
Константин Мацан
— А вот Вы сказали, что Давид был родоначальником жанра псалмов. А в каком смысле мы говорим о псалмах как о жанре? Когда мы это слово «жанр» произносим, мы имеем в виду, что есть какие-то свойства, отличительные особенности этого жанра — именно псалмы. То есть мы можем так про псалмы говорить? Это не просто молитва, не просто песнопение. Вот что это как некое отдельное явление в смысле жанрового наполнения?
Александр Сатомский
— Здесь важная вещь в чём? С одной стороны, мы исходим из базово самого именования. То есть, что «псалом» на греческом, что «мизмор» на иврите, обозначают одно и то же — «пение под аккомпанемент». Ну, как правило, имеется в виду аккомпанемент струнный. Очевидно, на том этапе гитара была не сильно распространена, всё-таки это так называемая «лира Давидова», «арфа Давидова» и что-то вот такого вида. Гефское орудие, которое упоминается иногда в начале некоторых псалмов. В общем, вид маленькой арфы, нечто струнное.
В этом плане это, конечно, очень широкая рамка. Внутрь неё попадает уже целый ряд более узких и самостоятельных жанров. Вот это как раз то, с чего мы начали наш сегодняшний разговор, что псалтырь тем и востребована, потому и популярна, что предлагает массу ходов развития молитвенного обращения. И мы видим псалмы-плачи, псалмы-просьбы, псалмы-хвалы, псалмы царские, псалмы медитативные, псалмы размышлений, наиболее, кстати, роднящие через самих себя весь этот сборник стандартно с литературой учительной, с литературой мудрости. Поэтому в целом можно говорить про псалом как про определенную рамку жанровой принадлежности, но мы имеем в виду, что она достаточно широка, а более корректно, конечно, разделение по таким меньшим объемам.
Константин Мацан
— А вот какой образ, облик царя Давида складывается и как бы вычитывается из книги псалмов, зная, что для каких-то текстов он автор, а какие-то тексты про него написаны? Сразу вспоминаешь про пляшущего перед ковчегом царя Давида. Я думаю, что очень сильно известен псалом покаянный, который входит в утреннее правило молитвенное и во всех молитвословах указан. Что мы можем реконструировать об этой личности царя Давида, исходя из книги псалмов?
Александр Сатомский
— Нужно заметить, что, с одной стороны, личность Давида не нуждается в реконструкции через Псалтырь, потому что так ярко и последовательно она выписана в Царствах, настолько Давид психологичен и подлинен внутри исторического текста, что по большому счету Псалтырь только подтверждает нам то, что мы в Царствах наблюдаем. А в Царствах мы видим, что этот человек крайне сложной и тяжелой судьбы. Откровенно тяжелой.
Он далеко не житийный праведник, его праведность «куётся» в тяжелых сложных обстоятельствах его общественной и личной жизни. Причём здесь мы имеем в виду далеко не только эпизод с Вирсавией, а и последующую историю его, например, отношений с собственными детьми, которая в общем-то тоже выглядит как череда конфликтов.
Константин Мацан
— Когда мы вспоминаем эпизод с Вирсавией, это собственно то, что касается известного покаянного Псалма, когда царь Давид отправил на войну полководца, мужа Вирсавии, чтобы от него избавиться как от конкурента и с самой Вирсавией иметь связь, в чём потом раскаялся и каялся.
Александр Сатомский
— Возвращаясь к вопросу о иллюстрациях к личности, мы видим, что как в плачах, так и в хвалах Давид представлен достаточно ярко. Когда он просит Бога о помощи, просит о заступничестве, мы видим, что он не скупится на эпитеты, он описывает окружающую его действительность и ситуацию предельно чёрной краской. Но с другой стороны, заглянем в Царство — так всё и есть. Когда он преследуем Саулом, более того, мы понимаем, что всё-таки Саул — это власть, а Давид при всём-при том, что популярен в народе, по сравнению с помазанным царём никто. И тягота, и постоянность этого преследования выписаны в псалмах очевидным образом, когда каждый раз указывается: «и когда пришёл такой-то к Саулу и сказал, не у нас ли скрывается Давид...» Это заголовок одного из псалмов. И дальше просто рыдание Давида — он действительно скрывается, действительно пытается спасти свою жизнь. И очередной раз никак. Очередной раз мимо. И поэтому нет ничего удивительного, насколько это скорбный текст.
При этом мы видим, что жанр этот развивается своеобразно. Есть псалмы, которые говорят о том, что автор видит за собой провалы, видит за собой грехи, видит беззаконие, понимает, что случающееся с ним происходит не случайным образом. Он раскаивается. Есть псалмы очень оригинального вида, где автор говорит: «если бы было за мной хоть что-то, я бы всё принял, я бы совершенно точно понёс. Но я чист перед Тобою, а вот те неприятные люди, хочу заметить, Господи, вот про них, конечно, так не сказать. И почему до сих пор я преследуем, а они благоденствуют — для меня большой вопрос. Очевидно, ситуация должна быть решена ровно противоположно. Я бы поставил Тебе на вид».
Поэтому сказать про то, что все эти псалмы написаны в одну руку, конечно, сложно. Вот в одних мы видим прямо-таки глубокое личное покаяние и признание тех ошибок, которые привели к определенного рода ситуации. В каких-то мы видим заявку на абсолютную непричастность к этому, на предельный трагизм фигуры как фигуры претерпевающей.
При этом любопытно, что в ряде псалмов одинаковой степени трагичности мы вдруг иногда видим песнь о помощи и избавлении, петую на этапе, когда ещё ничего не произошло. То есть это всё последовательный молитвенный текст, и на каком-то этапе человек вдруг прорывается в хвалу из чистой веры. То есть «я знаю, что Ты слышишь меня, я знаю, что Ты не оставишь меня, что рука Твоя со мною, и я хвалю и благодарю», — и дальше, дальше, дальше, на этапе, когда не случилось ничего.
Константин Мацан
— То есть ничего явно хорошего, за что бы можно было броситься и конкретно благодарить?
Александр Сатомский
— Ситуация на этом этапе не сдвинулась ещё ни на миллиметр. Но автор твёрдо уповает, твёрдо надеется на Бога, что он будет услышан. Это, конечно, великий для нас пример.
Константин Мацан
— Вот это прямо к той теме, к которой как раз я хотел обратиться: какой или какие образы отношений человека и Бога из псалмов вычитываются? То есть что мы можем для себя извлечь, как библейский текст говорит о том, какими могли бы быть плодотворными, искренними, подлинными отношения человека и Бога?
Александр Сатомский
— Так Вы и перечислили. Вот ровно такими. Потому что специфика Псалтыри в разноплановости. Там, более того, время от времени возникают темы, на которые мы смотрим с лёгким викторианским флёром: «Ну что вы, ну, помилуйте, ну, как можно? Это же неприлично в обществе, когда псалмопевец говорит: «жена его пусть будет вдова, дети его пусть скитаются и просят хлеб, пусть главенство его примет другой, грех матери его пусть не будет ни покрыт, ни забыт». Ну и дальше, дальше он смакует с огромным удовольствием всё то, что бы он настоятельно рекомендовал Богу сделать со своими обидчиками.
Более того, там тоже возникает, не только в этом псалме, а в ряде, очень удобная и красивая фигура речи, когда автор на определённом этапе замечает, что: «вообще-то, если нам быть предельно честными, так-то это твои враги, Господи. Я-то что? Я-то как бы, кто я? Червь и не человек. А вот Тебя-то они поносят, против Твоего-то порядка они восстают. Ты на это обрати внимание. Ладно, мои беды. Уж коли Ты на них не смотришь и их не видишь, ну, что же делать? Но, вообще-то, основы мироустроения колеблемы вот этими неприятными личностями, поэтому надо как-то Тебе включиться»
Константин Мацан
— Мы продолжаем наш разговор. Какие-то мотивы из псалмов сегодня могут показаться неуместными или, как минимум, непривычными, не только, как Вы сказали образно, ввиду викторианского флёра, а ещё ввиду каких-то более серьёзных вызовов. Что я имею в виду? Христианское мироощущение очень сильно и справедливо окрашено в тона смирения и покаяния. И эти две ценности — смирение и покаяние, сокрушённый настрой сердца — незыблемы. И на этом фоне мы читаем в псалмах то, о чём Вы сказали, когда Давид или автор псалма как-то Богу ставит на вид, что здесь вот как-то несправедливо. Или говорит: «Господи, Ты как-то разберись с этими людьми».
Или: «Господи, за что я-то?» Вот такая, как кажется, привычная христианская религиозность, она как-то это почитает тоже чем-то... «Нет, а где твоё смирение? Кем ты себя перед Богом возомнил, что ты Ему как-то на вид ставишь или вопросы предлагаешь?» И тем не менее Книга Псалмов — из неё ничто не выкинуто в христианской традиции. Она реципирована целиком, и всё это читается и признаётся ценным. Нет ли тут противоречия, вернее, если оно есть, как оно разрешается?
Александр Сатомский
— Есть в этом вопросе достаточно сохранная стратегия выхода. Её нам предлагает Блаженный Августин, да и целый ряд других авторов, просто у Блаженного Августина наиболее коротко это сформулировано, что в псалмах вместе с нами молятся Христос и Церковь. То есть ряд вещей мы совершенно естественно не можем соотнести с самими собой, и это нормально. Разговор страдающего безвинного праведника — это, скорее всего, не наш личный разговор.
То есть в таком конкретном виде подать это Богу мы сами честно, если мы хотя бы как-то более-менее трезво на себя смотрим, скорее всего, не можем. Но это важный разговор. То есть в этом смысле та же самая Псалтырь не только в своих царских псалмах реализует какую-то мессианскую повестку, мы видим, как, например, и сам Христос обращается, к примеру, вот этих псалмов-плачей, псалмов-просьб, и они становятся мессианскими.
Это вдруг оказывается вот тем самым указанием на тайну страдающего Мессии. Не все, что этот текст нам дает, он не все дает в наше индивидуальное пользование. То есть что-то внутри него будет больше, чем мы, и это нормально.
И есть не такая сохранная стратегия, которую мы имеем в виду, когда вспоминаем про культурно-исторический контекст. То есть очевидно, что сами авторы писали эти тексты, руководимые личным духовным опытом. Определенная корреляция вот этих двух подходов в том, что перед нами богодухновенный текст. И часто то, что мы имеем на выходе, больше, чем то, что задумывал автор. Но нам важно иметь в виду, что авторская задумка точно была. То есть он все равно точно что-то хотел сообщить. К примеру, какой-то из сороковых, классический царский псалом, который мы разобрали на цитаты под богородичный цикл: «Предста Царица одесную Тебе, в ризах позлащенных одеяна приукрашенно», «Дочь, забудь дом отца твоего» и далее, далее. В общем-то, описывает нам брак Ахава и Иезавели — не самых положительных персонажей Ветхого Завета. Потому что здесь вспоминается дом из слоновой кости, который, по-видимому, в Самарии был построен. Говорится о принцессе Тира, которая вступает в брак с израильским царем. Ну то есть картинка складывается исторически достаточно последовательно.
С одной стороны, не могу не заметить, очень счастливый брак. Люди любили друг друга невероятно. Мы по истории из Царств это очень наблюдаем. Иезавель — внимательная жена, она наблюдает за психологическим состоянием мужа, видит, когда он приходит домой с работы расстроенный. Она как-то включается в это, она помощник ему в его делах. И ввиду этого она один из главных злодеев Ветхого Завета.
Потому что с её точки зрения проблемы достигнуть цели любыми средствами вообще не существует: «Навуфей не продаёт тебе виноградник? Ложись, спи, завтра всё будет». Нужно заметить, женщина умела добиваться своих целей. Но псалом посвящен вот этому событию. Он про них нам рассказывает. Он в этом плане очень традиционен. То, как он говорит о браке, о царе, что он муж сильный, ему в руки дана власть, он должен низвергать своих противников — а потом Церковь рассмотрит его как мессианский псалом.
И вдруг, как кажется, в каком-то объёме это можно воспринять как насилие над текстом. Но нет. Это как в пророческих текстах. Пророк, очевидно, начинает каждый раз с современной ему ситуации. Он и пророчествует для современной ему аудитории. Но Бог в нём и через него говорит вперёд и в вечность.
И в псалмах, оказывается, это работает похожим способом. Поэтому имеем в виду, да, с одной стороны, безусловно, в Псалтыри вместе с нами молятся Христос и Церковь, и, соответственно, не все темы нам будут соразмерны. С другой стороны, имеем в виду, что внутри исторического своего контекста автор чего писал, то и думал, при этом текст будет функционировать некоторым способом на вырост. И последующая традиция увидит в нём то, чего не мог рассмотреть сам автор.
Константин Мацан
— А если на это посмотреть со стороны сугубо человеческой, психологической, а для Вас, наверное, ещё со стороны пастырской. Вот если человек переживает состояние какого-то ропота, вызова к Богу, положим, не в ситуации какой-то радикально большой жизненной трагедии, но все мы понимаем, что такие состояния бывают. И с одной стороны, наверное, где-то в дальнем уголке сознания, если человек церковный, он понимает, что Божий промысел больше себя, и немножко помнит, что «смирись, гордый человек». А с другой стороны, ситуация такова, что внутри всё клокочет: «За что мне эти несправедливости?» И в такой ситуации человек может себя оправдать в нормальном смысле этого слова, обосновать свой ропот тем, что в псалмах это есть, в псалмах же есть такое честное, нелицеприятное обращение к Богу, вопрос к Богу, совет или возмущение, что «Ты как-то неправильно сейчас судишь. За что? Подожди, по-другому давай посмотрим эту ситуацию». Вот как бы Вы как пастырь на такую направленность сердца человека и такое его самооправдание, самообоснование своего настроения сказали бы, если бы он это основывал на псалмах?
Александр Сатомский
— «Читай дальше», — всего-навсего. Повторюсь, с одной стороны кажется, и это оправдано, что у Псалтыри нет структуры. То есть это не как-то логично последовательно устроенный сборник. Нет. Вот примерно-примерно ранние псалмы в начале, поздние псалмы ближе к финалу. Но как-то сказать, что автор прямо-таки целеполагал, точнее, редактор целеполагал, мы не можем. Но вглядываясь в сборник, если мы внимательно читаем и не первый раз читаем, мы наверняка эту структуру отметим. Уж не говоря про то, что, например, первый псалом логично поставлен как начало всего сборника, про мужа, который не идёт на совет нечестивых. Это вообще одна из базовых идей всей учительной литературы. И этим, опять же, она должна роднить сборник со всеми остальными произведениями блока. Но начало с плачей, сетований, указаний на несправедливость других, на недосмотр Божий в качестве излома — можно говорить в каком-то смысле про 118-й псалом, который огромным текстом, он по размеру, если я не ошибаюсь, больше, чем Книга Руфи — вся, или Книга пророка Ионы — вся. Вот этот один псалом крупней. Он ничего не просит, ничего не оплакивает, ни за что не хвалит. Он говорит о следовании пути закона как о пути мудрости. И после этого включается последовательно тема хвалы. Потом у нас начинается, условно скажем, четверть книги, которая почти вся будет посвящена только благодарности.
Мне кажется, такая логика все-таки отслеживается в этом сборнике. Повторюсь, это немножко фигура речи. Сборник сложней. Но если нам в кризисе взять и прочитать Псалтырь последовательно, лучше даже не кафизмами, а более крупными блоками, то она проведет нас через эти состояния. Мы прямо увидим точку, из которой мы начинаем, точку излома, и точку, в которой мы заканчиваем. То есть, оказывается: «Господи, все было от руки Твоей. Господи, вот он — путь жизни. И если пойти по нему, то это все открывается как хвала. В том числе пути Твои относительно жизни моей».
Константин Мацан
— А вот как относиться к тем жестокостям, которые псалмопевец призывает на своих врагов? Тоже вопрос непростой, особенно для тех, кто читает этот текст впервые и тоже что-то слышал про то, что Бог есть любовь и так далее. А тут — обрушь весь гнев на другого человека. Как-то это не по-христиански.
Александр Сатомский
— Заметим, авторы и не христиане. То есть Новый Завет как ключ к Ветхому появится только на определенном этапе истории. Конечно, ряд тем, очевидно существует внутри Ветхого Завета уже. То есть иначе не будет скважины, в которую вставлять этот самый ключ. То есть разговор про любовь Бога, и про милосердие Бога, и про прощение Бога активно ведется в Ветхом Завете. Но в целом позиция «свои-чужие» для авторов совершенно соразмерна. То есть, конечно, есть «я», который в отношениях с Тобой, и «они», которые, по-видимому, нет. Причем «они» могут быть моими соплеменниками и единоверцами. А уж если эти какие-то «они» даже не соплеменники и не единоверцы, так тут вообще не о чем и речь вести: младенцев их разбили о камень и забыли об этом счастливо. Кстати, наш псалом «На реках Вавилонских» ни к какому насилию над детьми не призывает. То есть если вдруг слушателям станет от этого морально легче, то весь разговор идет про взрослых и взрослых. То есть города, напомню, в иврите в женском роде, соответственно, города сравниваются с женщинами, а их население с их детьми. И, соответственно, как дочь Сиона пострадала и ее дети были погублены, то есть был разрушен Иерусалим и в определенном объеме перебиты его жители, то ровно того же самого, в рамках справедливого возмездия требует автор псалма к Вавилону, а поэтому дочь Вавилона — окаянная, блажен тот, кто сделает тебе ровно то же самое, что ты сделала в свое время для нас. То есть младенцы, разбиваемые о камень — это, очевидно, жители Вавилона.
Константин Мацан
— Это большое облегчение.
Александр Сатомский
— Предположим, что да.
Константин Мацан
— А у вас есть, не скажу: любимые псалмы, но вот из этого обилия текстов какие-то псалмы, которые в жизни оказывались наиболее значимыми или спасающими?
Александр Сатомский
— В жизни наиболее значимым был для меня последовательный опыт чтения Псалтыри в сильно короткие промежутки времени.
Константин Мацан
— То есть таким запоем?
Александр Сатомский
— Да, да. В пару, может, в тройку дней. Вот это, на самом деле, сильно помогает именно в отношениях с Богом.
Константин Мацан
— А это в ситуации какой-то тяжёлой, когда ты прибегаешь в поисках помощи, утешения и точки опоры, или это как нормальная такая духовная практика?
Александр Сатомский
— Нет, нет, нет. В нормальной духовной практике я осуществляю это чтение кафизмами, не торопясь, красивым способом, и обычно в рамках поста. То есть это как бы запланированное мероприятие. А здесь, конечно, речь идёт ни о каком незапланированном мероприятии, то есть на этапе, когда переживается какой-то прямо-таки радикальный кризис — это действительно великая помощь.
Я знаю людей, которые и к другим объёмам Священного Писания также прибегают. Кто-то читает последовательно Евангелия от начала до конца — и это тоже много чего проясняет в голове. Но всё-таки Евангелие — это нарративный текст, а Псалтырь — молитвенный, и поэтому мне лично было ближе прочитать от начала до конца Псалтырь. И это действительно сильно помогает в плане отношений к Богу, ну как бы с Богом и к ситуации.
Константин Мацан
— А на каком языке Вы их читаете?
Александр Сатомский
— Я читаю всё на русском. Я такой плохой специалист, что никакими другими языками, чтобы свободно читать и понимать, не останавливаясь, я не обладаю.
Константин Мацан
— А на русском в синодальном переводе, или какие-то современные переводы Вы можете посоветовать?
Александр Сатомский
— Внутри каких-то жизненных ситуаций не до изящества, я просто беру библейский текст в синодальном переводе, открываю, и всё. Но сильно бы я рекомендовал не только Псалтырь, а вообще весь Ветхий Завет в современном русском переводе Российского Библейского Общества, именно ветхозаветная часть этого перевода великолепна. Все книги, это очень серьёзная, очень глубокая проработанность, великолепный коллектив авторов, и Псалтырь здесь исключительно замечательна.
Есть, конечно, маленькое, но которое нужно учитывать в качестве специфики. Мы говорили, что есть разница между Масоретским текстом, на иврите, и текстом Септуагинты, который на греческом. Наша церковная Псалтырь, Псалтырь на церковнославянском, переведена с Септуагинты. Наша Псалтырь в современном русском переводе переведена через масоретский текст. Псалтырь синодального перевода пытается помирить как-то эти две традиции. Она идёт по масоретскому тексту, но в критических моментах делает некоторые вставки из текста Септуагинты. Но это надо просто поиметь в виду, что читатель может обнаружить разницу, чтобы он сильно этим не шокировался.
Константин Мацан
— А вот ещё одна тема, связанная с Псалтырью. Псалмы — тексты поэтические. А как между собой связаны богословие и поэзия? Может быть одно без другого?
Александр Сатомский
— На самом деле, легко может.
Константин Мацан
— Тогда не является ли их связь чем-то особенным?
Александр Сатомский
— Здесь, во-первых, нужно заметить, что значит поэтический текст в объёме, например, того же самого Ветхого Завета. Невероятно, но факт — мы не встретим ни рифмы, ни размера для реализации поэтической задумки. В ближневосточной культуре это просто не существует. Но! Это великолепный плюс и бонус для переводчика. То есть, почему, условно, Достоевский читается во всём мире, а Пушкин — «наше всё» — только наше всё и больше никому особенно не доступен. К вопросу о качестве перевода.
То есть, если плохо перевести Шекспира, то, знаете: «Читали мы этого вашего Шекспира — ничего особенного».
Переводы поэзии ритмической и рифмованной — это очень сложный процесс. Внутри ближневосточной культуры мы, очевидно, наблюдаем значительно более простые способы реализации поэтической задачи. Ну, например, Вы абсолютно точно, стопроцентно обращали внимание на параллелизм внутри Псалтыри, когда либо два стиха, идущие друг за другом, озвучивают одну и ту же мысль, либо один стих внутри самого себя делится пополам, озвучивая одну и ту же мысль: «Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое». Но если мы вдумаемся, это абсолютно про одно и то же. То есть, второй стих чуть конкретизирует смысл первого. Но принципиально они равны друг другу.
Есть и другие технологии, доступные ближневосточным авторам. Тот же самый акростих. Это очень красиво выглядело в тексте, это, наверное, неплохо звучало, и это как раз не передается при переводе.
Акростих — когда из первых букв, предложений что-то должно складываться. Вот важно заметить, что библейский акростих работает немножко по-другому. Мы акростихи внутри нашей христианской культуры часто наблюдаем в наших канонах богослужебных. То есть, вот у нас 9 песен в каноне, в каждом по 3-4 тропаря. И мы видим, даже обычно это пишется в начале канона. Например, канон Фёдора Студита к Пресвятой Богородице, и дальше краегрансие, имеется в виду акростих: «Фёдор Богородице шестую песнь пою». В переводе это потеряно, а если бы нам смотреть на текст на греческом, то каждое предложение или каждый тропарь начинался бы с той буквы, которая складывается в такое предложение.
Библейский акростих обычно выглядит иначе — это акростих алфавитный. То есть, «Алеф, Бет, Гимел, Далет, Хэ, Вав, Зай» — и далее представлены у нас предложения: первое начинается с первой буквы алфавита, второе с второй, третье с третьей. Исключением является тот самый 118-й Псалом, в котором акростих значительно крупней. Он идет там не предложениями, а блоками. Каждый блок — это 8 стихов, и все начинаются с «алеф», следующие 8 стихов этого псалма с «бет». Перевод нам этого никак не дает, но иногда некоторые издания это просто указывают. Отсюда, кстати, есть предположение, что вполне возможно, псалом этот имел еще и некоторое учебное хождение. То есть он, вполне возможно, учился наизусть, и вот таким способом юноши: «А» — поучались премудрости, «Б» — входили в тему алфавита.
Константин Мацан
— По-моему, даже в российских школах до революции писать учили по Псалтири. Я такое слышал где-то.
Александр Сатомский
— В этом смысле иногда мне кажется это каким-то расхожим историческим анекдотом, что «мы Гомеров не читали, по Псалтири учились». Ничего не могу сказать по этому поводу, как это технически реально выглядело, но то, что Псалтырь очевидно был один из самых читаемых текстов, тут даже оспаривать без смысла.
Константин Мацан
— Помню, мне рассказывали, что Сергей Сергеевич Аверинцев, который, кстати, переводил книгу Псалмов, если я не путаю, обращал внимание, что в Ветхом Завете нет определений Бога, нет фраз, построенных по принципу «Бог — это...», или «Бог есть...» В Новом Завете, если я не путаю, обнаруживаются, по-моему, три фразы, построенных по такому принципу: «Бог есть Свет», «Бог есть Дух» и «Бог есть Любовь».
Очень три особенные определения. Я думаю, что псалмы — это поэзия, потому что слово о Боге самое точное — это слово к Богу, «о Боге» — что-то рационально отвлечённое говорить или даже рассказывать — это немножко быть далеко от предмета. А вот когда ты пытаешься обращаться к Тому, Кто больше всякого бытия, в какие ещё слова ты можешь облечь своё переживание, чем ещё дать высказаться своему сердцу, как не поэзией, которая принципиально больше, чем только рациональна, которая выражает всего человека, а не только его рассудочно-аналитическую и рациональную способность?
Александр Сатомский
— Здесь нужно в целом заметить, что вся рассудочная аналитика нами, очевидно, воспринята из греческой культуры: где нет греческой культуры, там и нет привычной нам стандартной логической модели, которая раскладывает целое на составляющие и как-то познаёт его фрагментарно. Но это и, соответственно, специфика ментальная — мировосприятия. И очевидно, что для ближневосточных культур, не только для израильской, такая картина мира не очень характерна. Это находит, в том числе, своё отражение в языке. Но при этом очевидно, что разговор о том: «Каков Бог?» — Ветхий Завет ведёт, и Псалтырь тоже ведёт. То есть разговор о том, не «Что Он?», но «Какой Он?»
Константин Мацан
— А вот «какой Он» по псалмам?
Александр Сатомский
— Но здесь очевидно идёт разговор о том, что Он и милостивый, и милосердный, и правосудный, потому что апелляция всегда идёт к этим качествам. Очевидно, что мы ищем милосердие к себе, правосудие к врагам.
О том, что Он любящий — это достаточно регулярная установка ветхозаветного текста.
О том, что Он связан с премудростью. Соответственно, что Он и премудр и эту самую премудрость даёт ищущим. Это, опять же, установка сильно характерная для учительной литературы, и выписанная здесь, может быть, не так в лобовую, как, например, в восьмой главе Книги Притч Соломоновых, или где-то в двадцатых главах Иова, где идёт разговор про премудрость как таковую, как есть. Псалмы, может быть, эту тему затрагивают несколько вскользь. Разговор о том, что бы мы сейчас школьно назвали качествами Бога, всё-таки для текста характерен.
Константин Мацан
— А не получается ли так, что в этом отношении Псалтырь оказывается таким небольшим укором современному гуманистическому взгляду на всё, когда мы говорим «Бог милостив», а говорить, что Он ещё требователен, ревнив и различает в поведении добро и зло — это что-то такое очень репрессивно-авторитарное. У того же Аверинцева по схожему поводу было замечание, что есть мысль, отторгаемая современным сознанием, что вера к чему-то человека обязывает. И вот мысль о том, что Бог не только милостив, но ещё и правосуден, сегодня может восприниматься как такое авторитарно-репрессивное назидание, которое отторгается современным сознанием?
Александр Сатомский
— Восприниматься оно может, как угодно. Важно иметь в виду, один из самых базовых тезисов, который мы не видим впрямую, но который очевидно из него выписывается не только из Псалтыри, а вообще из Писания: Бог больше, чем наша рамка представлений о Нем. Для нас это наиболее очевидно в примере Христа. Он целиком парадоксален. Не только для современников — он для нас-то парадоксален. Но и на значительно менее радикальных примерах мы читаем многократно, внутри и Ветхого Завета тоже. Это не вопрос к Богу. Это вопрос к нам. Это во многом зависит от внутреннего устроения, даже не столько от эпохи, когда сильно важно, чтобы Бог был правосуден, это связано не только и не столько с чьей-то личной кровожадностью, а с понимаемостью мира, с его логичностью, закономерностью. И если Бог — это закон, правосудие, то мир должен быть более-менее понятен, предсказуем, безопасен. Если разговор о том, что Бог — это милосердие, то каждым правилом Он в итоге может пренебречь. Крайне важно, что Псалтырь нам дает палитру о Боге, которая не укладывается ни в какую четкую дискурсивную рамку.
Константин Мацан
— Спасибо огромное за наш сегодняшний разговор. Мы на этой неделе еще продолжим говорить о Книге Псалмов. А сегодня мы в нее глубоко нырнули благодаря нашему собеседнику — священнику Александру Сатомскому.
Все выпуски программы Светлый вечер
- «Женские образы в романе Льва Толстого "Анна Каренина"». Наталья Городилова
- «Благотворительность и театр». Игумения Елисавета (Позднякова), Илья Ильин
- «Женские образы в повести Достоевского „Дядюшкин сон“». Ирина Мелентьева
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
«"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
Поделиться
Мы размышляли о главных смыслах проповеди святителя Илариона Киевского, произнесенной в середине XI века скорее всего в день совпадения двух больших церковных праздников: Пасхи и Благовещения Пресвятой Богородицы.
Святитель Иларион размышлял, как закон соотносится с благодатью, в чем состоит важнейшая задача закона как данных нам Богом заповедей, к какой свободе призван христианин, а также как Русь становилась христинаской державой, и какую роль в распространении веры в нашей стране сыграл князь Владимир. Мы говорили о том, какое отношение этот древний текст имеет к нам сегодня и в чем состоит его ключевое послание.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Константин Мацан
— Добрый вечер, дорогие друзья! На Радио ВЕРА программа «Истоки» — программа, в которой мы из сегодняшнего дня вслушиваемся и вчитываемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. В студии мой дорогой коллега — Максим Печёнкин, главный режиссёр Радио ВЕРА. Привет!
Максим Печёнкин
— Всем добрый вечер! И Константин Мацан.
Константин Мацан
— Добрый вечер!
Максим Печёнкин
— Кость, я предлагаю вернуться к истокам и взглянуть на такую вещь, как русская мысль, на основы русской религиозной мысли. Тема эта многогранная, сложная, точек для отсчёта может быть очень и очень много. Но давай сегодня поговорим о таком произведении, как «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона. Это середина XI века.
Константин Мацан
— Да, действительно, это текст, от которого нередко принято отсчитывать возникновение на Руси самостоятельной мысли. Середина XI века — понятно, что это дела давно минувших дней и трудно установить точную дату, но тем не менее среди версий есть и такая, что мы знаем даже конкретный день, когда это было произнесено.
Максим Печёнкин
— И что же это за день?
Константин Мацан
— 26 марта 1049 года. День, когда в церковном календаре — а это бывает очень редко — Пасха совпала с Благовещением. И вот пресвитер Иларион, тогда ещё не митрополит, через несколько лет он станет митрополитом, тогда ещё просто киевский священник, произносит в киевском соборе Святой Софии пасхальную проповедь перед князем Ярославом, сыном князя Владимира, его семьёй и свитой. И вот от этого текста принято, повторюсь, отсчитывать начало самостоятельной русской мысли.
Максим Печёнкин
— Давай немного перейдём в тот временной отрезок, который мы с тобой сейчас очерчиваем. Середина XI века, время правления Ярослава Мудрого, время необычайного подъёма на Руси — духовного, политического. В самых разных аспектах можно об этом говорить. Всего около шестидесяти лет прошло с того момента, как князь Владимир крестил Русь, и уже строятся София Киевская, София Новгородская. То есть от языческого времени Русь отделяет чуть менее полувека— и происходит настоящий культурный взрыв.
Константин Мацан
— Это действительно поразительно. И это тот первый факт, который с рождением данного текста и связан. Я как-то услышал в одной лекции историка Церкви такую реконструкцию того, что представлял собой мир жителей этих славянских земель, жителей племенных союзов, которые, объединившись, стали Русью. Это сельская местность. Возникают уже какие-то поселения, претендующие на то, чтобы стать чем-то похожим на города, но всё-таки вокруг деревянные частоколы, простые деревянные избы. Вот такой был тот предкультурный контекст, в котором на Руси возникает христианство. А что вдруг начинают видеть вокруг себя жители этих земель после Крещения Руси? Воздвигаются каменные храмы по прекрасным византийским образцам. Это архитектура, которой человек в этих землях прежде не знал. В храмах появляются росписи, иконы — это искусство. В храмах появляются книги — это литература. Действительно, мы говорим о том, что приход культуры, возникновение русской культуры связаны именно с принятием Русью христианства. Поразительно, что по историческим меркам проходит буквально мгновение — пять-шесть десятилетий после того, как Русь принимает христианство, — и возникает такой литературный памятник, как «Слово о законе и благодати». То есть на Русской земле появляется священник, который читал книги, знакомился с литературой, имел духовных наставников, очевидно, знал иностранные языки и пишет проповедь, которая по своим литературным и богословским достоинствам не уступает византийским образцам. Среда, из которой эта проповедь могла бы произрасти, формируется за очень короткий исторический период. Это действительно культурный взрыв, и «Слово о законе и благодати» — свидетельство этого взрыва, его порождение, его символ, если угодно.
Максим Печёнкин
— Давай напомним нашим слушателям о том, кто вообще такой митрополит Иларион, потому что в данном случае, мне кажется, момент самой личности и даже происхождения этой личности очень важен, в том числе в контексте рассмотрения «Слова о законе и благодати».
Константин Мацан
— Абсолютно, да. Напомню: будем исходить из того, что «Слово» произносится в 1049 году. Повторимся, это не единственная версия историков, но в любом случае речь идёт примерно об этом периоде.
Максим Печёнкин
— Историки очерчивают приблизительно 1040–1050-е годы.
Константин Мацан
— Пресвитер Иларион, который в какой-то момент станет митрополитом Иларионом, — киевский священнослужитель. Он служил в церкви Спаса на Берестове в центре Киева, которая сегодня входит в ансамбль Киево-Печерской лавры. О нём летопись рассказывает, что он ходил на берег Днепра, чтобы молиться там в уединении, в лесах, и даже выкопал себе небольшую пещерку — «пещерку малу», как говорится в летописи, небольшую келью. Потом эту пещерку обнаружил преподобный Антоний, основатель будущего Киево-Печерского монастыря, и вот так, собственно, от этой пещерки Киево-Печерский монастырь и начал своё бытование. А в 1051 году пресвитер, то есть священник Иларион, собором епископов и в согласии с волей князя Ярослава становится митрополитом.
Максим Печёнкин
— И не просто митрополитом — он становится первым митрополитом-славянином по происхождению.
Константин Мацан
— Да, и это принципиально важно. Мы помним, что в то время Русская Церковь находится в составе Константинопольского Патриархата, то есть епископов на Русь поставляют из Византии, и по определению таким епископом мог быть именно византиец, то есть грек. И вот спустя буквально несколько десятилетий после принятия Русью христианства возникает глава Русской Церкви (или Русской епархии) из своих, из славян, потому что митрополит Иларион был русином. Это важнейший символ того, что Русь претендует на политическую субъектность, на самостоятельность. Своя Церковь, пусть пока и находящаяся в составе Константинопольского Патриархата, своя епархия, возглавляемая русским епископом, — это заявка на определённую силу, на самостоятельность. Любопытно, что после Илариона долгое время не было на Руси епископа из славян — снова были греки. Эта тенденция не стала тогда устойчивой, но в тот момент для Ярослава Мудрого это было принципиально важно. И вообще, когда мы говорим о «Слове о законе и благодати», о самом тексте и его главных темах, содержании, то это не только религиозная проповедь, произнесённая с амвона, — это ещё и начало, если угодно, социально-политической мысли о России. То, что потом даст обильные всходы в истории русской мысли: судьба России, предназначение, русский путь и так далее — всё это зарождается уже здесь. Русь стала христианским государством, и это ввело её в семью христианских народов, что для Илариона принципиально важно, ведь перед единым Богом все равны. С тех пор как Русь приняла христианство, она стала в очах Божиих такой же важной общностью, такой же важной семьёй, как и более древние христианские государства. Да, она младший брат по отношению к Византии в этой семье христианских народов, но младший не означает «второстепенный», не означает" подчинённый«. Он просто младший по времени рождения, а по миссии, по значимости, может быть, по предназначению — глядишь, младшему предстоит и превзойти старшего. Такое в истории бывало.
Максим Печёнкин
— Но, с другой стороны, это же не битва за исключительность. Это действительно о том, что все равны между собой и каждый относится к другому как к брату, то есть истинное христианство.
Константин Мацан
— Конечно. Речь здесь не идёт о том, чтобы кого-то непременно побеждать. Но тема того, что теперь предназначено Руси после того, как она стала христианской, у Илариона есть, и мы сегодня ещё, наверное, об этом скажем. Но будущая тема «Москвы — Третьего Рима» как хранительницы православия, Московского царства, которому поручено хранить православие, а «четвёртому Риму не бывать», то есть Москва — последний окоп, дальше отступать некуда, потому что дальше уже православие, которое сдавать нельзя, — эти мотивы начинают звучать уже здесь. А вторая тема, уже не историко-политическая, а более богословская, религиозно-личностная — именно о том, что закон как представление о религии, основанный на исполнении святых, важных, но всё-таки правил, отступает перед благодатью. А что такое благодать? Это то, в чём Бог являет Самого Себя человеку; то, что человек принимает верой. И теперь отношения человека и Бога не опосредованы нормами религиозного поведения, как это было в иудейском Законе, а могут стать непосредственными личными отношениями человека и Бога. И для Илариона это тоже очень важная тема.
Максим Печёнкин
— Вот смотри, здесь очень много духовно-поэтических образов — закон и благодать. Немного забегая вперёд и цитируя владыку Илариона, скажем, что он обращается к образам из Ветхого Завета — это Сара и Агарь, история Авраама. Но также он ссылается и на современный ему день. Расскажи о том, кому он посвятил свою проповедь, о конкретном человеке, потому что эта проповедь не только духовная и социально-политическая, она ещё и адресная.
Константин Мацан
— Да, и вообще очень интересно посмотреть на текст с этой стороны, потому что можно себе представить такую ситуацию. Предположим, что мы согласны с теми историками, которые указывают на дату произнесения этого текста — 26 марта 1049 года. Насколько я понимаю, почему такая дата возможна? Потому что в тот день в календаре совпали праздники Благовещения и Пасхи, такое бывает редко. И в «Слове о законе и благодати» слышны и богородичные, и благовещенские, и пасхальные мотивы. Из такой реконструкции текста делается предположение, что эти темы неслучайно объединяются в проповеди, ведь проповедь всегда произносится здесь и сейчас, по поводу конкретного события. И вот стоит тогда ещё пресвитер Иларион на амвоне. Кто перед ним в храме? Перед ним Ярослав Мудрый — правитель Руси, князя Владимира, и поэтому значительная часть «Слова» посвящена восхвалению князя Владимира. Ярослав Мудрый — тот, при ком был построен Софийский собор, в стенах которого эта проповедь и произносится. И самого Ярослава тоже имеет в виду произносящий это «Слово», говоря о духовном облике нынешнего правителя и о той миссии, которая лежит на нём, — продолжить дело его отца, князя Владимира. Это тоже важная часть «Слова». И наконец Софийский собор расписан. У историков есть предположение, что, как это часто делает проповедник в таких ситуациях, говоря о каких-то библейских сюжетах, Иларион мог указывать на стены храма: «Вот здесь Сара и Агарь, вот здесь Христос у Пилата, вот здесь апостолы...» Он подтверждает сказанное зрительным образом. Мы ведь неслучайно знаем, с какой целью храмы так подробно расписывались библейскими сюжетами: для тех, кто не умеет читать и не может прочесть книгу, есть наглядное Евангелие в красках.
Максим Печёнкин
— То, что сейчас назвали бы мультимедийными видами искусства.
Константин Мацан
— Абсолютно. То, что сейчас назвали бы конвергенцией.
Максим Печёнкин
— Костя, давай поговорим теперь о том, чему же посвящена эта проповедь.
Константин Мацан
— Любой хороший текст многогранен. Я предлагаю для удобства восприятия выделить три ключевых, магистральных сюжета, о которых хотелось бы поговорить. Ими, конечно, «Слово» не исчерпывается — и любой большой текст неисчерпаем, — но вот что мне кажется важным: первая тема — это, собственно, сама дихотомия закона и благодати...
Максим Печёнкин
— Дихотомия — это что такое?
Константин Мацан
— Разделение надвое. Вот эти парные категории — «закон» и «благодать», которые присутствуют уже в названии проповеди: откуда они берутся и что значат.
Максим Печёнкин
— То есть такое противопоставление или даже сопоставление?
Константин Мацан
— Да. Вторая тема связана с принятием Русью христианства и с тем, как это осмысляет митрополит Иларион, — то есть Русь как православное царство. И третья тема — собственно, фигура князя Владимира как очень важный сюжет. Мы знаем: князь Владимир — святой, есть день его памяти, 28 июля, День Крещения Руси. И, наверное, чтение «Слова о законе и благодати» позволяет нам посмотреть на этого святого как на живого человека...
Максим Печёнкин
— ... потому что для митрополита Илариона это был, можно сказать, современник.
Константин Мацан
— По историческим меркам — да. Как мы уже сказали, перед лицом Илариона находится сын князя Владимира — Ярослав, поэтому всё это очень близко. Но давай, наверное, начнём с цитаты из «Слова о законе и благодати», которая как раз подведёт нас к первой теме — о «законе» и «благодати» как понятиях.
Максим Печёнкин
— Да, к их сопоставлению или, как ты красиво сказал, дихотомии. Итак, давай процитируем:
«Что дал закон, и что — благодать? Прежде закон, потом она, благодать. Прежде лишь тень, потом — истина. А образ закона и благодати — Агарь и Сарра, рабыня Агарь и свободная Сарра: рабская прежде, потом — свободная».
— О чём сейчас говорит митрополит Иларион? Агарь и Сарра — образы из Ветхого Завета. Давай нашим слушателям напомним.
Константин Мацан
— Да. Агарь и Сарра — это Книга Бытия, примерно главы с 16-й по 21-ю, повествование о патриархе Аврааме, которому Бог обещал, что от него произойдёт обильное потомство, народ иудейский. Но почему-то у Авраама и его супруги Сары всё никак не рождались дети. И возникало в каком-то смысле даже сомнение: как же исполнится Божие благословение, как мы выполним это Божие обетование? И тогда Сарра предложила Аврааму сделать так, чтобы Авраам вошёл, как говорит Книга Бытия, к рабыне Агари, которая была служанкой в их доме, и от неё родил себе первенца.
Максим Печёнкин
— С житейской точки зрения Сарру, наверное, можно понять, потому что первенец в древнем мире, первый сын — это не просто продолжение рода, это сам род в концентрированном виде. Аврааму и Сарре уже довольно много лет, а первенца всё нет. Муж общается с Богом, Бог ему обещает потомство, но ребёнка всё равно нет. И, наверное, с точки зрения Сарры, нужно было как-то своими силами попытаться справиться с этой ситуацией, помочь исполниться тому, что обещано.
Константин Мацан
— Конечно, поступок Сарры, который нам сегодня может показаться странным, продиктован религиозными мотивами: не дать не исполниться Божественному обетованию. Для человека такой религиозной ориентированности это представлялось недопустимым. И, действительно, существовал обычай, по которому, если служанка рожала ребёнка на колени своей госпожи, этот ребёнок может считаться сыном хозяев. И вот Агарь рождает сына Измаила. Для митрополита Илариона очень важно, что именно Агарь — рабыня, а Сарра — свободная, и сначала рождается ребёнок у рабыни, то есть несвободный, тоже раб, но потом, как мы знаем из Библии, рождается Исаак, сын Авраама и Сарры, уже законный наследник. И вот с этой образностью митрополит Иларион работает. Сначала рождается сын от рабыни, потом — сын от свободной. Этот образ нужен ему, чтобы рассказать об этой паре закона и благодати. А откуда он сами эти понятия берёт? Во-первых, из Евангелия от Иоанна, где есть такие слова: «Ибо закон дан через Моисея; благодать же и истина произошли через Иисуса Христа». А главным образом эта тема подробно разработана у апостола Павла — в Посланиях к Римлянам и Галатам. Можем какие-то цитаты привести.
Максим Печёнкин
— Давай я прочитаю: «Ибо мы оправдывается верою, независимо от дел закона» (это из третьей главы Послания к Римлянам). А в пятой главе апостол Павел пишет следующее: «Итак, оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом через Господа нашего Иисуса Христа, через Которого верою и получили мы доступ к той благодати, в которой стоим и хвалимся надеждою славы Божией». А что он пишет в Послании к Галатам?
Константин Мацан
— В Послании к Галатам апостол Павел называет закон «детоводителем ко Христу».
Максим Печёнкин
— «Детоводителем» — какое интересное слово.
Константин Мацан
— Педагог. Чуть было не сказал по-русски: «педагог». Кстати, я где-то встречал, что преподаватели школ или даже вузов иногда не любят, когда их называют педагогами, потому что педагог в древнем обществе — это человек, который водил ребёнка в школу.
Максим Печёнкин
— Функция, которую у нас сейчас, наверное, выполняют дедушки, бабушки и няни.
Константин Мацан
— Но апостол Павел очень точно использует здесь это слово. Действительно, роль закона, с его точки зрения, была в том, чтобы подвести человека к тому моменту, когда явился Христос. Почему? Что такое закон, как «детоводитель»? По апостолу Павлу закон, то есть религиозные нормы, регулировавшие жизнь иудейской общины, был нужен для опознавания греха, для указания на необходимость спасения от греха и оправдания. Вот как человеку узнать, что Богу угодно, а что нет? Как поступать правильно и тем самым оправдаться? Для этого есть закон, который регулирует твою жизнь. То есть закон как бы опосредовал отношения человека и Бога. Но после воплощения, после того как Слово стало плотью, когда Христос пришёл в мир и обитал среди людей телесно, как говорит Новый Завет, отношения Бога и человека уже не должны быть опосредованы законом — это не нужно. Теперь это могут быть непосредственные отношения человека и Иисуса Христа. Христос посылает людям в Святом Духе «благодать» — вот термин, который использует митрополит Иларион. Благодать принимается верой, и такое принятие может быть только актом свободы человека, свободным послушанием Богу. Поэтому в послании апостола Павла категории веры и свободы оказываются очень тесно связаны. В Послании к Галатам апостол Павел так и пишет: «К свободе призваны вы, братья». Здесь особенно важно оговорить для нашего современного сознания: речь о свободе именно от закона, то есть от норм религиозной жизни в том виде, в каком они были приняты в иудейской общине. Вот к этой свободе «призваны вы, братья», но не к свободе от нравственного суда собственной совести, не к свободе от нравственности.
Максим Печёнкин
— Я бы даже сказал немного по-другому — к свободе от инструкции.
Константин Мацан
— В каком-то смысле, да. Поэтому апостол Павел тут же отмечает: «... только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти». И в Послании к Римлянам, которое мы уже цитировали, есть такие слова: «Ныне, умерши для закона, которым были связаны, мы освободились от него, чтобы нам служить Богу в обновлении духа, а не по ветхой букве». И вот тут появляется наша образность Агари и Сарры.
Максим Печёнкин
— И, возвращаясь к митрополиту Илариону, я бы обратил ещё внимание вот на что: он очень часто употребляет слова «прежде» и «потом».
Константин Мацан
— Да-да. Прежде был закон как то, чему нужно подчиняться, а подчинение есть некоторая форма рабства в глубоком смысле слова, или какой-то несвободы. Поэтому первым рождается сын у рабыни Агари — это символ закона. А вот потом, после, приходит сын от свободной. Свобода, вера, благодать — вся эта тема Агарь, как свободной. И вот приходит благодать, которая после закона. В чём здесь принципиальная идея? Можно подумать, что то, что было раньше, древнее, оно более уважаемое и авторитетное.
Максим Печёнкин
— Конечно, это уже устоялось.
Константин Мацан
— Так принято было считать всегда. А митрополит Иларион как бы опрокидывает эту пропорцию: то, что пришло позже — совершеннее, оно завершает. И это не менее ценно, а в каком-то смысле даже более ценно, потому что это нечто последнее, это свершение предыдущих надежд. Поэтому то, что приходит позже, оказывается более главным.
Максим Печёнкин
— И знаешь, какой здесь ещё интересный момент? Поскольку мы говорим о Божественном, Иларион тоже делает на этом акцент: да, благодать пришла позже и оказалась совершеннее, но фактически она была древнее того, что было первым во времени, потому что Бог ещё до начала веков изволил и промыслил Сына Своего в мир послать и через Него благодати явиться. То есть благодать, получается, с одной стороны, даже первее закона по времени.
Константин Мацан
— Да, так и есть. И, продолжая ту фразу, которую ты процитировал в «Слове о законе и благодати», Иларион пишет: «Безвестное же и тайное Премудрости Божией сокрыто было от ангелов и от людей, не как не явное, но утаённое и в конце века должно явиться». То есть, конечно, у Бога изначально был Промысл и, если угодно, план послать в мир Своего Сына ради спасения мира, но до времени это было неявно, утаено от людей. Поэтому нужно было, чтобы пришёл закон, как сначала Агарь родила Измаила, чтобы потом, позже, со временем явилась и стала явной благодать в Иисусе Христе.
Максим Печёнкин
— И вот как об этом говорит сам Иларион:
«Как отошёл свет луны, когда солнце воссияло, так и закон — пред благодатью явившейся; и стужа ночная побеждена, солнечная теплота землю согрела. И уже не теснится человечество в законе, а в благодати свободно ходит. Ибо иудеи при свече закона себя утверждали, христиане же при благодатном солнце своё спасение зиждут. Ибо иудеи только тенью и законом утверждали себя, а не спасались, христиане же истиной и благодатью не утверждают себя, а спасаются. Ибо среди иудеев — самоутверждение, а у христиан — спасение. Как самоутверждение в этом мире, спасение — в будущем веке. Ибо иудеи о земном радели, христиане же — о небесном».
Константин Мацан (после перерыва)
— На Радио ВЕРА программа «Истоки». В студии мой коллега — главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин и я, Константин Мацан. Мы продолжаем вслушиваться и вчитываться в «Слово о законе и благодати» митрополита Илариона — древний текст, проповедь середины XI века, от которого, напомню, принято отсчитывать начало самостоятельной мысли на Руси, то есть это самый-самый исток. И продолжаем обсуждать ключевые сюжеты этого текста.
Максим Печёнкин
— Кость, о дихотомии закона — о сопоставлении закона и благодати мы уже поговорили в предыдущей части. Давай теперь перейдём к новой теме.
Константин Мацан
— Вот теперь как раз вторая тема — принятие Русью христианства. И давай прочитаем ещё один фрагмент, который позволит нам к этой теме перейти.
Максим Печёнкин
— Давай (читает цитату).
«Самоутверждение иудейское скупо от зависти, ибо не простиралось оно на другие народы, оно стало лишь для иудеев, а христиан спасение благо и щедро простирается на все края земные. Так иудейство, хоть и прежде было, — отошло, но благодатью христиане возвысились. Закон прежде стал и вознёсся в малом, и отошёл; вера же христианская, после придя, первейшей стала и распространилась на множество языков, ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле».
Константин Мацан
— Думаю, что современного слушателя может в чём-то смутить такая, как кажется, антииудейская риторика в словах митрополита Илариона. Если она звучит сегодня для нас, может быть, неполиткорректно или ксенофобски, это вполне объяснимо с точки зрения нашей современной психологии. Но ведь такой текст нужно читать в контексте эпохи, а в то время человек другой религиозной традиции — это человек другой общины, другого народа, другого политического субъекта, и критика «партнёров» вполне нормальна для подобного дискурса.
Максим Печёнкин
— Знаешь, я бы даже сказал больше: вышел за границы своего частокола — уже попал в другую местность.
Константин Мацан
— Да! Но есть ещё один исторический момент: ведь в памяти митрополита Илариона и вообще жителей киевских земель того времени ещё живы воспоминания о Хазарском каганате — крупном соседнем иудейском государстве, от которого Русь терпела набеги, платила дань и с зависимостью от которого покончил ещё князь Владимир. Поэтому такая, как кажется, антииудейская риторика во многом продиктована историческими обстоятельствами.
Максим Печёнкин
— И давай отметим ещё, что в Хазарском каганате основной религией было иудейство как раз. Поэтому для митрополита Илариона так живы те образы, про которые он говорит.
Константин Мацан — И неслучайно в самом тексте «Слова» митрополит Иларион называет Владимира: «каган наш Владимир». То есть титул «каган», глава каганата, как бы теперь переходит к князю Владимиру.
Максим Печёнкин
— Как интересно! То есть не цезарь, не кесарь, не император, не король — каган.
Константин Мацан
— И ещё один важный момент, быть может, самый важный для митрополита Илариона, — указание на то, что иудейский закон был тем, что дано и как бы замкнуто внутри одного конкретного народа — иудейского. То есть это было явление внутринациональное. А христианство, основанное на благодати Иисуса Христа, — это религия мировая. Она для всех народов, для каждого народа в равной степени. Вот те очень сильные слова, которые мы только что процитировали: «Ибо прежде в одном Иерусалиме поклонялись, ныне же — по всей земле». Для Илариона это принципиально важно. Всё, что сказано о достоинстве христианства как религии, теперь применимо и к Руси после её Крещения князем Владимиром. И Иларион особо это подчёркивает. В этом, может быть, и состоит основной пафос его проповеди.
Максим Печёнкин
— Наверное, надо отметить, что для него самого это было очень актуально, потому что, несмотря на то что в данный исторический момент Православная Церковь на Руси находится в иерархическом подчинении у Византии, он, Иларион, становится первым митрополитом-славянином.
Константин Мацан
— Да, и все христианские народы равны перед Богом — это принципиально важно. В том числе и Русь теперь становится частью этой семьи. И на этом Иларион настаивает. Как ты совершенно справедливо говоришь, Русь к этому моменту совсем молодое христианское государство; может быть, самое молодое на тот момент в семье христианских народов. Но, возвращаясь к этой теме, младшее не означает подчинённое, второстепенное, ведь перед Богом все равны. И здесь Иларион использует ещё один библейский образ — повествование о двух сыновьях патриарха Иакова — Манассии и Ефреме. Вкратце напомню: Манассия был старшим, Ефрем — младшим. Но Манассию, как говорит Библия, Иаков благословил левой рукой, а младшего Ефрема — правой. А поскольку правая рука символически считается более значимой, чем левая, то Ефрем, младший, как бы стал выше старшего, возвысился над старшим. И этот образ Иларион привлекает для указания на некое, если угодно, предопределение, некий Божий Промысл о Руси. Младшему брату — Руси, молодому христианскому государству — может быть, предстоит не только встать вровень со старшими христианскими народами, но и в каком-то смысле в будущем даже их превзойти.
Максим Печёнкин
— Кость, давай теперь поговорим о третьей теме, которую мы заявили в начале программы, — о посвящении князю Владимиру.
Константин Мацан
— Да. Всё, что связано с князем Владимиром, даже значительная часть «Слова» является таким гимном князю Владимиру. Митрополит Иларион сравнивает его, например, с императором Константином: как император Константин (мой небесный покровитель) прекратил гонения на христианство в Римской империи, так Владимир принёс христианство на Русь. Вот у Константина была мама — царица Елена, христианка, а у Владимира была бабушка — княгиня Ольга. И та, и другая оказали влияние на будущих христианских правителей. Царица Елена отправилась на раскопки в Иерусалим, там обнаружила Крест Господень и привезла его в Византию... Кстати, с тех пор, насколько я знаю, святая Елена считается покровительницей археологов. И так же, только уже символически, княгиня Ольга и князь Владимир принесли Крест, то есть Крещение, на Русь. Митрополит Иларион сравнивает князя Владимира даже с апостолами. Мы и называем его равноапостольным князем Владимиром, потому что, например, апостол Марк принёс христианство в Египет, апостол Фома — в Индию, а князь Владимир — на Русь.
Максим Печёнкин
— Но, знаешь, обращение князя Владимира и княгини Ольги было более драматичным, чем у Константина и Елены. И князь Владимир, и княгиня Ольга прежде были ярыми язычниками. Можно сказать, что это было не просто принятие новой религии, а подлинное обращение ко Христу. И в том фрагменте, который я сейчас хочу процитировать, митрополит Иларион как бы говорит, что у Бога все живы. Он восхваляет князя Владимира и обращается к нему лично, во втором лице, называет его «ты», как близкого друга. И вот что говорит митрополит Иларион:
«Как уверовал? Как разгорелся ты любовью Христовой? Какой вселился в тебя разум, выше разума земных мудрецов, чтоб Невидимого возлюбить и на небесное подвергнуться? Как взыскал Христа, как предался Ему? Поведай нам, рабам твоим, поведай, учитель наш! Откуда тебе повеяло благоухание Святого Духа? Откуда испил ты памяти будущей жизни сладкую чашу? Откуда вкусил и увидел, как благ Господь? Не видел ты Христа, не ходил ты за Ним — как учеником Его сделался? Иные, видев Его, не уверовали, ты же, не видев, уверовал. Поистине сбылось на тебе благословение Господа Иисуса, речённое к Фоме: „Блаженны не видевшие и уверовавшие“».
Константин Мацан
— Действительно потрясающие слова, мне кажется. Мы часто дискутируем о таком вопросе: не было ли Крещение князя Владимира исключительно политическим решением, чтобы заручиться поддержкой Византии? Исходя из сегодняшней психологии, довольно скептической по отношению к религии, было бы просто объяснить религиозное обращение князя Владимира какими-то прагматичными причинами: сам, может быть, и не верил, но нужно было подружиться с Византией. Но вот почти современник князя Владимира показывает, как это переживалось тогда, как это чувствовалось, по крайней мере самим Иларионом. Для него это не был просто политический поступок, но действительно обращение ко Христу, Которого князь Владимир не видел ходившим по земле, но Которого, как и апостол Павел, встретил в своём сердце и принял как Распятого и Воскресшего Бога. И Иларион не сомневается, что это настоящее обращение сердца ко Христу Спасителю.
Максим Печёнкин
— И справедливости ради надо отметить: если бы всё это было сделано только в угоду Византии, то христианство на Руси, наверное, долго бы не продержалось, потому что отношения с Византией бывали очень разными. А вера осталась жива.
Константин Мацан
— Мы уже сказали сегодня, что это проповедь, произнесённая перед сыном князя Владимира — Ярославом Мудрым, в крещении Георгием. И к нему тоже обращается в своём слове митрополит Иларион. Мне кажется, это нужно процитировать, чтобы мы просто ощутили некий аромат этого «Слова» и самой ситуации здесь и сейчас, как священник с амвона обращается к тому, кого видит перед собой в храме.
Максим Печёнкин
— Но митрополит Иларион ведь не просто обращается к Ярославу Мудрому — он обращается к нему через его отца, через князя Владимира. Собственно, вот что пишет митрополит Иларион:
«Восстань, о честная глава, из гроба твоего! (обращаясь к Владимиру) Восстань, отряси сон! Ибо не умер ты, но спишь до всеобщего восстания. Восстань, не умер ты! Не надлежало умереть тебе, уверовавшему во Христа, Который есть жизнь, дарованная всему миру. Отряси сон свой, возведи взор и узришь, что Господь, таких почестей сподобив тебя там, на небесах, и на земле не без памяти оставил в сыне твоём. Восстань, посмотри на чадо своё, Георгия», — то есть на Ярослава Мудрого, — «посмотри на возлюбленного своего, посмотри на того, что Господь извёл от чресл твоих, посмотри на украшающего престол земли твоей — и возрадуйся, и возвеселись».
Константин Мацан
— Мне кажется, мы обозрели, насколько возможно было сделать бегло, основные темы этого текста: пор закон и благодать, про принятие Русью христианства и про саму фигуру князя Владимира. Но теперь, наверное, хочется поговорить не только об этом тексте, а о нас. Вот мы сегодня читаем этот текст — что он нам даёт? Почему он не просто «преданье старины глубокой», а что-то про сегодняшний день?
Максим Печёнкин
— Слушай, почти тысяча лет прошла, без малого.
Константин Мацан
— Да. И мне кажется, что эта тема есть. Я неслучайно заговорил о том, что Илариону представляется: младший брат Русь нет-нет, да и превзойдёт старшую Византию. Как будто какое-то пророческое видение будущего у Илариона просыпается, потому что здесь начинаются истоки концепции, которая в XVI веке оформится в словах «Москва — Третий Рим». Просто у Илариона это ещё пока не Москва, Москвы никакой нет в это время, но Киев как Новый Иерусалим, как наследник Иерусалима и Второго Рима — Византии, вот теперь православие и в Киеве. А «Москва — Третий Рим» — это уже о том, что после Ферраро-Флорентийской унии, после того как, как принято было тогда считать, Византия, заключив унию с Римом, не сберегла чистоту православия, единственным православным царством в XVI веке оказывается Московская Русь. И псковский старец Филофей, от которого мы эту концепцию и знаем, пишет в посланиях к Василию III и другим лицам, что «Москва теперь — Третий Рим, а четвёртому не бывать». По большому счёту, эта вечная тема о предназначении Руси как хранительницы православия начинается с самого начала в истории русской мысли, уже у митрополита Илариона. Это тема вечная, сквозь века.
Максим Печёнкин
— А знаешь, что меня всегда смущало в этой фразе, в этой теме? Меня смущал некий возможный налёт гордости или самопровозглашения такого: «Третий Рим, четвёртому не быть». Нет ли здесь какого-то высокомерия?
Константин Мацан
— Это очень точный вопрос. Я тоже об этом много думал и читал разные размышления на эту тему. Мне кажется, здесь важно разделить два понятия: мессианство — от слова «мессия», и миссию — от слова «миссия». Мессианство — это представление о том, что нам, допустим, как Русскому царству, если мы встанем на позицию человека XVI века, дано сокровище — православие, и поэтому мы самые крутые: вот ни у кого нет, а у нас есть! Мы — мессия, мы — Божии избранники. И это, конечно, уже про гордость, про самовозвышение.
Максим Печёнкин
— Здесь как раз отличие от того самого закона, о котором говорит митрополит Иларион.
Константин Мацан
— Очень точно, согласен. А вот второе — это миссия: нам поручена задача хранить православие. И это задача, с которой ещё можно не справиться, если не быть православным в сердце, если не воспринимать это по-настоящему, как нечто очень значимое, а не просто слова. Миссию можно провалить. И это совсем не о нашем достоинстве или самовозвышении. Об этом замечательно сказал в интервью в программе «Парсуна» в своё время историк и философ Николай Николаевич Лисовой. Когда он вспоминал концепцию «Москва — Третий Рим», то сказал примерно так: «Это не про то, что мы самые крутые, мы империя и всем по шапке надаём. Это про то, что мы — последний окоп. Вот отступать некуда. За нами православие и вера, которую нужно беречь, хранить, не предавать». Это про миссию, повторюсь, а не про самовозвышение. С миссией ещё можно не справиться. В каком-то смысле, может быть, и не хочется эту миссию на себя брать, но кто ещё, если не мы? Причём «кто ещё, если не мы» — в смысле исторических обстоятельств. Просто так сложилось, что это выпало нам каким-то Божиим Промыслом. И в этом смысле, может быть, мысль митрополита Илариона можно выразить одним таким выражением: «Русь, храни веру православную!» Только мы привыкли... По крайней мере я часто воспринимал это, как лозунг с рекламы: сразу представляются какие-то большие билборды на дорогах, такой лубок, если угодно. Но ведь это очень глубокие слова, если в них вслушаться. И особенно важен здесь глагол в повелительном наклонении. Это поручение, то, что требует усилий, требует внутренней духовной мобилизации. И если мы читаем уже позднейшие тексты, а именно послания старца Филофея, в которых возникает тема «Москва — Третий Рим», то по тексту видно, что это не о возвышении, а о поручении, которое старец псковского монастыря как духовное лицо озвучивает правителю Руси Василию III. Это миссия, которую нужно не провалить. И ещё одна тема, уже не историко-политическая, а сугубо человеческая, которая, мне кажется, красной нитью проходит через «Слово о законе и благодати», — тема о том, что переход от язычества, от поклонения идолам к христианству — это не просто смена веры. Это освобождение в подлинном смысле слова. Давай прочитаем на эту тему фрагмент.
Максим Печёнкин (читает фрагмент из «Слова о законе и благодати»)
«Ибо вера благодатная распростёрлась по всей земле и достигла нашего народа русского, и озеро закона пересохло; евангельский же источник, исполнившись водой и покрыв всю землю, разлился и до пределов наших. И вот уже со всеми христианами и мы славим Святую Троицу, и уже не идолопоклонниками зовёмся, но христианами, не без упования ещё живущими, но уповающими на жизнь вечную. И уже не как прежде, жертвенную кровь вкушая, погибаем, но Пречистую Кровь Христову вкушая, спасаемся. Все народы помиловал преблагой Бог наш, и нас не презрел Он, восхотел и спас нас и привёл в познание истины. Тогда как пуста и иссохша была земля наша, ибо идольский зной иссушил её, внезапно разлился источник евангельский, напояя всю землю нашу. Тогда как слепы были мы и не видели света истины, но блуждали во лжи идольской, к тому же глухи были к спасительному учению, помиловал нас Бог, и воссиял и в нас свет разума к познанию Его».
Константин Мацан
— Мне кажется, это очень важные слова. Действительно, говорит митрополит Иларион, как бы вторя Евангелию, что «мы были народом, чуждым Богу, были Ему врагами, а теперь названы Его сынами». Категория сыновства ведь очень важна в Евангелии и в контексте Нового Завета. Сыновство противоположно категориям раба и наёмника. Об этом много пишут святые отцы: раб — тот, кто следует воле Бога из страха наказания, наёмник — тот, кто следует воле Божией (или хотя бы стремится следовать ей) ради вознаграждения, а сын подчиняется отцу из любви, зная, что отец любит и плохого не посоветует, и если он будет вести себя не так, то просто огорчит папу. Поэтому категория сыновства — категория освобождающая. Мне кажется, нам это внутренне вполне понятно. Наверное, среди нас нет в прямом смысле слова язычников, но каждому может быть не чуждо какое-то маленькое суеверие: «вот если я сейчас не сделаю какого-то символического жеста, вдруг произойдёт что-то плохое?» Но ведь это подчинённость, рабство перед какими-то безликими силами, которые над тобой довлеют. И насколько освобождающей оказывается вера в Бога, Который есть Любовь, Который не действует по отношению к тебе как механический принцип, к Которому можно обратиться, с Которым можно быть в отношениях, у Которого можно просить прощения и Которого можно благодарить. Это про свободу. И вот об этой свободе духа в Боге и перед Богом митрополит Иларион тоже много говорит. И мне кажется, поскольку эта тема вечная и человеческая, непреходящая, в этом и состоит актуальность «Слова о законе и благодати», о котором мы сегодня так интересно поговорили.
Максим Печёнкин
— Дорогие друзья, в эфире была программа «Истоки». В студии был я, главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин, и автор, ведущий — Константин Мацан.
Константин Мацан
— Ровно через неделю мы вернёмся к «Истокам».
Все выпуски программы Истоки
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
- «Михаил Новосёлов. "Забытый путь опытного богопознания"»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»
«Женские образы в романе Льва Толстого "Анна Каренина"». Наталья Городилова
Поделиться
У нас в гостях была Наталья Александровна Городилова, кандидат филологических наук и заведующая Научно-исследовательским центром (лабораторией) «Наследие Л.Н. Толстого в мировом культурном контексте» в Институте мировой литературы имени А.М. Горького Российской академии наук.
Разговор шёл о главных женских персонажах романа «Анна Каренина»: трагической судьбе Анны, чья жажда полной, живой любви привела к саморазрушению; о Долли Облонской как олицетворении семейного долга и самопожертвования ради детей; а также о взглядах самого писателя на так называемый «женский вопрос». Мы обсуждали, как Толстой показывает невозможность счастья вне обретения внутреннего смысла жизни, и почему даже внешние перемены не решают проблему без внутренней духовной трансформации человека.
Этой программой мы продолжаем цикл бесед, посвящённых женским образам в русской литературе.
Первая беседа с доцентом ПСТГУ Ириной Евгеньевной Мелентьевой была посвящена женским образом в сказках А. С. Пушкина (Эфир от 19.10.2026).
Вторая беседа с доктором филологических наук, профессором Государственного университета просвещения Ириной Александровной Киселёвой была посвящена женским образам в романе «Герой нашего времени» М.Ю. Лермонтова (Эфир от 20.10.2026).
Третья беседа с доцентом ПСТГУ Ириной Евгеньевной Мелентьевой была посвящена женским образом в повести Ф.М. Достоевского «Дядюшкин сон» (Эфир от 21.10.2026).
Ведущая: Алла Митрофанова
Все выпуски программы Светлый вечер
«Благотворительность и театр». Игумения Елисавета (Позднякова), Илья Ильин
Поделиться
Гостями рубрики «Вера и дело» были настоятельница Марфо-Мариинской обители милосердия игумения Елисавета (Позднякова) и художественный руководитель театра «Геликон опера» Илья Ильин.
Разговор шел о традициях социального служения, которые закладывались преподобномученицей Елизаветой Фёдоровной и возрождаются сегодня в основанной ею обители милосердия, а также о благотворительном показе оперы «Евгений Онегин».
Ведущая программы: кандидат экономических наук Мария Сушенцова
