«"Крушение кумиров" Семёна Франка»

Мы размышляли над смыслами книги «Крушение кумиров», которую религиозный мыслитель Семен Франк написал после своего выступления с аналогичной темой на съезде русских студентов в Германии, созванном в 1923 г. Американским Союзом Христианской молодежи. В данном труде автор размышляет, какие кумиры могут быть у человека, к чему приводят ложные идеи и идеалы, в результате чего они рушатся и почему важно прийти к духовной истине как к встрече с живым Богом.

Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин

---

Константин Мацан

— Добрый вечер, дорогие друзья. Это программа «Истоки». В студии мой дорогой коллега, главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин. Привет.

Максим Печёнкин

— Добрый вечер. И журналист, публицист, старший преподаватель Московского государственного университета имени Ломоносова Константин Мацан.

Константин Мацан

— Добрый вечер, дорогие друзья. Я напомню, что в этой программе «Истоки» мы с сегодняшнего дня вчитываемся, вслушиваемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. Так сказать, обращаемся к истокам и возвращаемся к истокам. И вот сегодня будем вчитываться и вслушиваться в очередной замечательный текст.

Максим Печёнкин

— Но перед этим, Костя, у меня есть к тебе один вопрос. Вопрос не маленький, вопрос скорее глобальный. Считаешь ли ты себя человеком своей эпохи?

Константин Мацан

— Да. Потому что иное немыслимо. А как я могу быть не человеком своей эпохи?

Максим Печёнкин

— Ну, ты знаешь, к некоторым людям это относится в большей или в меньшей степени. Семён Людвигович Франк, о котором я предлагаю сегодня поговорить, родился в 1877 году и умер в 1950. И вот на его годы жизни пришлась вся концентрация первой половины XX века и последней четверти XIX, которая в огромной степени оказывает до сих пор влияние на всю нашу жизнь. О чём я хочу сказать? В юности Семён Людвигович увлекался революционными идеями. Пережил Первую мировую войну, революцию в России, эмигрировал в Германию, там пережил революцию.

Ну и жизнь его закончилась уже после Второй мировой войны. Более концентрированного времени жизни, по-моему, представить сложно. И вот с этой высоты, в середине жизни, как бы сказал Данте, посередине жизни, в 1923 году под Берлином он произносит речь на съезде русских студентов в Германии. А такие в то время организовывались. Речь, которую он позднее претворил в текст и назвал «Крушение кумиров». Мне кажется, лучше всего он сказал об этой речи сам в предисловии.

Я процитирую. «Вернее всего в этих строках видеть исповедь, но не личную исповедь автора. Автор не обладает ни достаточным смирением, ни достаточным самомнением, чтобы публично исповедоваться, а исповедь как бы типического жизненного и духовного пути современной русской душе вообще». Костя, давай поговорим об этом труде.

Константин Мацан

— Да, один из, наверное, очень известных трудов, книг, работ Семёна Людвиговича Франка «Крушение кумиров». Действительно важно, что это было изначально выступление, выступление перед молодёжью. Это не какой-то отвлечённый кабинетный учёный труд, а лекция. И в этом смысле она намеренно в каком-то отношении упрощена по стилю, по языку. Если сравнить это с теоретическими работами Семёна Людвиговича Франка, такими как, например, «Непостижимое» или «Предмет знания», главное в гносилогической работе, то то, что мы видим в «Крушении кумиров», это публицистика в самом лучшем смысле этого слова. Это можно читать всем, это просто, легко читается, это эссеистика, это, в общем-то, не книга, ну, то есть, это книга, но это, по большому счёту, некое эссе такое развернутое, которое... Вот что отличает хороший текст от менее хорошего? Хороший текст всегда ясный и легко структурирован. Ты смотришь на оглавление и примерно понимаешь, через какие этапы тебя автор будет вести, и это обозримо. И «Крушение кумиров» в этом смысле очень удобно читается, потому что распадается на пять простых, ясно названных глав. «Кумир революции», первая, даже не глава, а главка параграфа. Второй параграф — «Кумир политик». Третий параграф — «Кумир культуры». Четвёртый параграф — «Кумир идеи или нравственного идеализма». И пятый параграф — «Духовная пустота и встреча с живым Богом». Вот четыре кумира, которые в первых главах четырёх заявлены, они, естественно, рухнули. Про их крушение Франк рассказывает. Как идеалы политики, культуры, революции и нравственного идеализма окончились тем, чем они окончились для русского интеллигента.

Максим Печёнкин

— Костя, ну давай введём наших слушателей в контекст. А что такое кумиры в представлении самого Франка?

Константин Мацан

— Вот чтобы об этом поговорить, как раз нужно исторический контекст немножко очертить. 23-й год речь произносится, 24-й год выходит книга «Крушение кумиров». И что такое самосознание, ощущение русского философа, интеллигента в самом высоком смысле этого слова, который оказался после революции за границей?

Максим Печёнкин

— Да и русского человека вообще, можно шире сказать.

Константин Мацан

— В вынужденной эмиграции. Но это крушение всего, на самом деле.

Это беспочность, это выбитая из-под ног почва. Русская революция 17-го года обрушилась на вот эту мыслящую прослойку русских людей, к коим принадлежал и Франк, как, конечно, катастрофа. Не сразу Франк после революции уезжает из Советского Союза, из будущего Советского Союза, из России советской. Более того, в послереволюционные годы, наоборот, он активно работает. Он декан философского факультета в Саратовском университете. И это не время для него какого-то отсиживания, пережидания. Это время активной работы. То есть он был готов и трудился на ниве образования, просвещения, философии даже в послереволюционные годы, несмотря на крушение всего, смену всего и так далее. И, кстати, он очень по понятным причинам критично оценивал произошедшую революцию. В 1918 году вышел сборник с разными статьями русских философов, который назывался «Из глубины», и это, собственно, название статьи Франка. По его статье был назван весь сборник, где он показывает, вот почему случилось то, что случилось до катастрофы революции. Но 1922 год «философские пароходы» , советской власти, религиозные идеалисты и метафизики, коим был Франк, неугодны, и на знаменитых «философских пароходах» вместе с Бердяевым, с Львом Карсавиным, с Иваном Ильиным и с другими Франк вынужден уехать из Советского Союза. Это не была добровольная поездка, это была вынужденная высылка из страны. И как бы нам сегодня, может быть, ни показалось это чем-то, может быть, необычным, но люди переживали разлуку с родиной тяжело. И мысли оставались в России, сердце оставалось в России, и поэтому ощущение вот этой неприкаянности, беспочвенности, выбитой из-под ног почвы, кризиса всех прежних оснований жизни. Как жить? Что? Ради чего мы здесь оказались?

Почему так все случилось? Почему мы здесь, вот в этой эмиграции? Почему в России все так произошло? Как и зачем? И что дальше делать? На какой точке мы стоим? Вот здесь вопрос, весь список таких проклятых вопросов, которые в ситуации катаклизма возникают, перед Франком встают. И, как бы рефлексируя над всем этим, он и выступает с этой речью «Крушение кумиров». Что привело к той ситуации, в которой они оказались? И он делится этим опытом с молодыми людьми, понятно, с некоторой такой, ну, если угодно, и в высоком смысле слова, педагогической задачей, чтобы они прежних ошибок не повторяли. Не повторяли ошибок поколения Франка. А в чем были эти ошибки? А именно в том, тут мы уже подходим к самому содержанию книги, что революция, политика, культура и нравственная идея, что это такое, мы чуть попозже, может быть, поговорим подробнее, оказались именно кумирами, то есть идолами, то есть ложными богами, которые подменили собой Бога истинного. Для интеллигенции, которая формировалась в России в 90-х годах XIX века и в нулевых годах XX века.

Вот не надо ставить ложных богов на место истинного, поэтому не случайно эпиграф к «Крушению кумиров», это слова из первого послания Иоанна: «Дети, храните себя от идолов». Вот некий заход Франка, и, очерчивая обрез этой книги, если поклонение ложным богам привело к тем катастрофическим последствиям, таким, как революция, эмиграция, ну, а до этого, кстати, в общем мировом контексте Первая мировая война, если всё это стало результатом поклонения этим ложным богам, то есть возведения всех этих перечисленных вещей в статус идола, в статус кумира, то что является исцелением, что на это может ответить человек, человечество, общество, где выход на позитив, если угодно, из этого кризиса? И вот пятая глава. Духовная пустота и, как ответ на неё, встреча с живым Богом. Вот что единственное может человека, по мысли Франка, как бы поднять, исцелить и спасти.

Максим Печёнкин

— Ты знаешь, мне очень нравится, как Франк чётко и ёмко обращается с понятием кумир. При этом он к себе самокритичен, он не отрекается от своего прошлого, он не отрекается от себя, он не отрекается от того, что происходило вокруг него. Он чётко говорит о том, в частности, в первой и второй главах «Крушения кумиров», о том, что он участвовал в революционной деятельности, как это всё его захватывало.

Константин Мацан

— Он марксист с юности, в юности был марксистом, это была вполне такая осознанная позиция. Ему даже из-за этого не дали закончить Московский университет, где он очень хорошо учился, но вот за то, что он участвовал, причём так как косвенно участвовал в какой-то студенческой такой антиправительственной активности, ну там бомб ни в кого он не кидал, Семён Людвигович Франк, но редактировал некое воззвание, как человек, обладающий пером, талантом к тексту. И вот за эту причастность к этой деятельности ему просто запретили сдавать экзамены в Московском университете. То есть он доучился и, судя по источникам, учился хорошо, но вот не дали закончить. Он был вынужден уехать в ссылку, он был выслан из университетских городов, какое-то время жил в Германии, там продолжал самообразование, писал и выступал как публицист. В раннем этапе он, в общем-то, ещё пока не философ, он именно такой политэконом. И вообще первая его статья, большая, в публицистике связана именно с экономикой, там речь шла о марксизме, о понятии ценности у Маркса и о критике понятия ценности у Маркса. Вот, поэтому да, вот это всё то, что он на себе прошёл, и это же легло в основу «Крушения кумиров». То есть когда он обличает поклонение революции и политике как именно идолам, как ложным богам, он не кого-то обличает, он себя обличает. Он излагает опыт крушения собственной прежней вот такой как бы революционной веры. И в этом смысле то, что ты вначале сказал, что действительно этот текст — это исповедь. Но исповедь не в таком сугубо религиозном смысле, а вот признание в своих ошибках.

И вот через эту призму этот текст и, наверное, стоит прочитывать.

Максим Печёнкин

— В эфире программа «Истоки», в студии Максим Печёнкин, Константин Мацан. И мы сегодня читаем, разбираем, размышляем труд Семёна Людвиговича Франка «Крушение кумиров».

Константин Мацан

— Вот если, наверное, идти по структуре книги, о которой мы сказали, то первая и вторая главки, параграфы, нам кажется, мне кажется, очень понятны. О чём говорит Франк? Первый кумир. Кумир — революция. Русская интеллигенция, мыслящая, росшая в 80-х-90-х годах XIX века. Это было время детства, юности Франка. И уже некая такая интеллектуальная взрослость, начинающаяся в нулевых годах. Франк вспоминает, что, если это выражать совсем простыми словами, если ты не за революцию, не за свержение монархии, то ты не рукопожатный.

Максим Печёнкин

— «Кто не с нами, тот против нас».

Константин Мацан

— Ну вот примерно так, да. И нам, мне кажется, и вообще-то в любую, наверное, эпоху, в любую политическую ситуацию это очень понятно. Ты что, как бы, не чаешь вот там какого-то политического достижения?

Не знаю, там, если говорить про Франка. Ты что, не против царя? Ты что, тебе всё равно на ужасы царизма? А как же Чернышевский, Добролюбов, всё это угнетение крестьянства, ужасы монархизма? Тебе что, всё равно? А ты, небось, соглашатель? А ты, наверное, ещё и куплен режимом? И вот это всё вот такие вещи, которые никуда никогда не уходят из политической психологии, наверное, Франк фиксирует. То есть, высшей и главной, как бы, ценностью для мыслящего человека, русского интеллигента, была революция, служение революции как свержению монархии.

Максим Печёнкин

— Я бы ещё добавил вот что. Он очень чётко, ёмко и точно характеризует такую черту, как категоричность. И в этом он видит именно поклонение тем самым кумирам, то самое идолопоклонство, которое просто не приемлет вокруг себя ничего иного.

Константин Мацан

— Да, ты очень, мне кажется, верно сформулировал. Кстати, есть же в Евангелии обе фразы, что «кто не с нами, тот против нас». А второе, что «кто не против вас, тот за вас». И вот вторая позиция, даже просто как логика, она намного более мягкая, что есть у каждого свои ценности, свои идеалы. У нас они могут не совпадать, но если ты напрямую против моих идеалов не выступаешь, то ты волен что угодно думать, у всех есть свобода выбора. А первая формулировка, «кто не с нами, тот против нас», вот она категоричная. И Франк это фиксирует, что действительно идеал революционной борьбы стал кумиром, то есть стал тем самым идолом, который как будто бы, если ты ему не поклоняешься, ты как бы предаёшь самое высшее, самое главное, и ты вот нерукопожатный. Ты неидейный. Вот у Франка эта фраза есть такая. Вот человек идейный, он наш, он за идею, он за революцию. А неидейный, он пустой. Да он, в общем-то, человек, наверное, плохой, раз он такой высокой идеей не проникся.

Что с ним делать? Он как бы пуст и, в общем, обесценен тем самым.

Максим Печёнкин

— Ну, действительно. А во второй уже части, которая называется «Крушение кумира политики», он эту идею берёт и развивает дальше, но уже более глобально, более широко, не останавливаясь только на идеалах революции, а беря своё внимание на политических идеалах вообще. То есть из некого такого семечка он начинает разворот более крупной идеи.

Константин Мацан

— Поэтому встречалось такое у исследователей описание, такой образ, что вот эти кумиры в работе Франка можно рассматривать наподобие матрёшки. То есть более мелкая матрёшка — это кумир революции, её как бы охватывает более широкая идея, которая эту первую в себя включает. И вот идея политики включает в себя, как свой момент, один из моментов идею революции. И да, если революция — такая частная задача, то она включена в то, что вообще политика — это главное. И в эту идею, которую Франк тоже называет кумиром, то есть идолом, политика как последнее высшее основание любого человеческого целеполагания. Мне кажется, тоже нам эта достоверность сегодня может быть понятна и как-то знакома, когда мы общаемся, не знаю, в сети, не в сети, где угодно, с людьми. Я, по крайней мере, это чувствую. Что начинаешь говорить, ну, если угодно, о философии, о вере, о чём-то внутреннем, личном, и получаешь такую реакцию иногда, ну, это метафизика, это всё слова. А реальность вокруг, посмотри на улицу, почитай новости, надо что-то делать. В любом направлении, с любой политической программой это может звучать. Вот есть твои субъективные какие-то чувства, это всё на втором, на третьем, на десятом плане. А главное — это политика, главное — это некое вот такое стремление к чётко обозначенным, каким-то, как кажется, достижимым общественно-социальным целям, идеалам и так далее. И ведь, ну вот, мне кажется, это нам сегодня чувствуется, никуда от сегодняшнего дня не ушло, такое обесценивание всего политикой, вот это и есть. И Франк, кстати, тоже любопытно, то есть политика для Франка, как я понимаю, этот текст — это не что-то там ненужное или то, чем нужно пренебречь, нет. Просто всё хорошо на своём месте и как бы в своей иерархии. Когда случается ошибка? Когда из-за политики обесценивается чистое искусство, чистая наука, наука ради науки, религия как поклонение святыне, не связанное с земной империей, ведь это всё тоже важные части человеческого опыта и жизни общества. А что фиксировал Франк в ту эпоху, над которой рефлексировал?

Что всё оценивается с точки зрения политики. Ну, например, служит то или иное произведение искусства, картина или книга восхвалению идеалов освобождения народа? Если служит, это хорошая книга.

Не служит — плохая, мы её выкидываем. Говорят, но политика искусства ценна сама по себе. Стихи ценны сами по себе. Нет, говорит условный собеседник Франка, стихи нам ценны только тогда, когда они связаны с нашей политической повесткой, а не средства достижения наших целей. А искусство ради искусства — это пустое и ненужное. То же самое про науку. Ну, если мы говорим про науку, например...

Максим Печёнкин

— Но это с точки зрения политики.

Константин Мацан

— Конечно, конечно.

Максим Печёнкин

— Смотри, ну, здесь какая ещё есть история?

Это, во-первых, категоричность абсолютная, про которую я уже немного ранее упоминал. И то самое отношение, скажем так, к платоновским идеям, которые у тебя есть, когда некий концентрат идеи, ради которого стоит жить и существовать, и всё остальное нужно просто отринуть. Вот против этого в данном случае, мне кажется, Семён Людвигович и выступает. И продолжая эту тему, уже в третьей части, которая называется «Крушение кумира культуры как таковой», то есть в первой части он рассматривал революцию, с чего он начинал, потом он более глобально рассматривал уже идеи, неважно в каком политическом направлении, теперь он переходит на смысл культурный. И здесь ещё важно вот что сказать. Начало XX века, первая его четверть, собственно говоря, в 1923 году, когда он речь перед собранием русской молодёжи в Берлине произносил. Это время чьё? Это время поэзии Серебряного века в России, например. Это время развития музыки, Стравинского, например, можно вспомнить. Можно вспомнить художников-авангардистов. Можно вспомнить чуть ранее, может быть, даже Врубеля того же, Скрябина из композиторов. Это были люди, которые в культуре увлекались тем, про что ты сказал. Культура ради культуры. Музыка ради музыки. Жить ради этого надо. А вот всё остальное, пожалуй, немножечко отодвинем. Противоборство в этом действительно некое было, когда политические силы говорили: «Жить стоит только ради политики, если культура не обслуживает политику, она мертва». Культурные деятели со своей стороны говорили, что ну как мы будем обслуживать политику?

Культура вечна, музыка вечна, живопись вечна. Вот ради этого стоит жить. И мы не случайно пока не приводили прямых цитат из Франка, потому что третья глава, третья часть этого труда, она, наверное, наиболее афористична и в большей степени подводит итог первым двум главам.

Я, пожалуй, процитирую, если ты позволишь. «Мы поняли, что нельзя говорить о какой-то единой культуре и преклоняться перед нею, разумея под ней одинаковое творчество Данте и Шекспира и количество потребляемого мыла или распространённость крахмальных воротничков, подвиги человеколюбия и усовершенствование орудий человекоубийства, силу творческой мысли и удобное устройство ватерклазетов, внутреннюю духовную мощь человечества и мощность его динамомашин и радиостанций. От туманного, расползающегося на части, противоречивого и призрачного понятия культуры мы возвращаемся к более коренному, простому понятию жизни и её вечных духовных нужд и потребностей. Культура есть производное отложение, осадок духовной жизни человечества. И смотря по тому, чего мы ищем, и что мы ценим в этой жизни, те или иные плоды или достижения жизни мы будем называть культурными ценностями».

Константин Мацан

— Да, но вот важная цитата, как мне кажется, действительно из этой главы, вообще может показаться в чём-то, наверное, и слушателям, да и читателям, да и мне тоже иногда парадоксальным, почему вдруг такая хорошая, положительная вещь, как культура, тоже в рамках записывается в кумиры. С политикой и революцией более-менее понятно. На фоне того, о чём мы сказали раньше, к чему всё привело?

Ну вот к революции, к эмиграции, к, как это выразил в своё время писатель Василий Розанов: «Россия слиняла в три дня, максимум в четыре». Ну, к потере, собственно, многовековой цивилизации. Как это мыслили люди в момент революционных событий первых пореволюционных лет. А культура-то чем не угодила, кажется? Почему кумир? Почему тоже этому кумиру служили? А вот, мне кажется, в той цитате, которую ты произнёс, очень важный момент. Во-первых, культура, как всё творчество, человеческая деятельность, очень разнообразна, и вот нельзя на одну полку ставить, говорит Франк, такие высокие образцы, как творчество Шекспира и Данте, и такие продукты, техники, технологии цивилизации, как ватерклозеты, накрахмаленные воротнички и так далее. А мы, говорит Франк, стали под этим общим словом «культура» вот всё это объединять, и потеряли смысл того, что такое культура на самом деле.

Это вот первый момент. То есть мы стали воспринимать культуру как любые вообще плоды человеческой деятельности, человеческого творчества в широком смысле слова, и стали тем самым поклоняться человеческому только человеческому.

Максим Печёнкин

— Ты знаешь, один мне близкий человек произносит цитату, которая, очень часто произносит эту цитату, я её запомнил на всю жизнь, и мне кажется, она очень ёмкой. «Описывая апельсин, не нужно путать круглое и оранжевое». Вот здесь, мне кажется, то же самое.

Не нужно путать цель и путь достижения этой цели.

Константин Мацан

— Да, и вот второе разделение в той цитате, которую ты произнес, это разделение между культурой и жизнью. Культура — это некий результат деятельности человека. И если так на неё смотреть, то действительно, вот у нас есть великие произведения литературы, а вот есть, не знаю, просто плоды цивилизации и техники. Но есть жизнь как большие духовные задачи. Культура рождается из жизни, но культура не должна собой подменять жизнь. Есть вещи, если угодно, более высокие, более ценные, чем культура, которые тоже заставляют и понятие культуры встать на своё место. Но вот мы в каком-то смысле предосвещая то, что потом скажет Франк, можем вспомнить такую поговорку: «Если Бог на первом месте, то всё остальное на своём». И вот и культура должна быть на своём месте, а не на каком-то чужом, закрывая собой всё остальное.

Максим Печёнкин

— Давай на этом месте прервёмся. В эфире программа «Истоки». Мы вернёмся к вам через несколько минут.

Константин Мацан

— Это программа «Истоки». В студии главный режиссёр Радио ВЕРА Максим Печёнкин и я, Константин Мацан. Я напомню, в этой программе мы и перечитываем, и вслушиваемся в выдающиеся тексты из истории русской религиозной мысли. И сегодня в центре нашего внимания эссе Семёна Людвиговича Франка «Крушение кумиров», которое вышло как отдельная работа в 1924 году. Мы продолжаем разговор об этой книге. Я напомню, что в основе её структуры лежит некая авторская исповедь Франка о том, как его поколение русской интеллигенции возвело в статус кумиров, то есть ложных богов, которым следует поклоняться, такие вещи, как идею революции, идею политики, идею культуры, о которой мы поговорили. И вот теперь мы, наверное, плавно переходим к четвёртой главе или параграфу этой книги. Самая, быть может, концентрированная с точки зрения того, как мне кажется, что Франк хочет донести, это кумир идеи и нравственного идеализма, как об этом пишет Франк.

Максим Печёнкин

— Да, как мы уже ранее сказали, можно воспринимать эту книгу как матрёшку. Начиная от революции, проходя через политику, доходя до культуры, Франк наконец-то добирается до термина «идея» и даже шире — «нравственный идеализм». И вот я, пожалуй, сразу процитирую то, что пишет Семён Людвигович. «Современный человек, лишённый религиозной веры, жил доселе её суррогатом в лице того, что он называл „идеей“ или „принципами“. Основная мысль этого морального умонастроения заключалась в том, что человек тогда живёт нормально и осмысленно, когда он служит, приносит всю свою жизнь в жертву какому-то определённому, отвлечённо постигнутому и выраженному началу. Мы вынуждены признаться в крушении главного кумира, основного кумира современного человечества, кумира нравственного идеализма, безрелигиозной морали долга». Кость, мне, знаешь, что здесь хочется отметить? То, что в этом высказывании, в этом афористичном высказывании, Семён Людвигович как бы подводит итог тому, что он сказал раньше, и выходит на некую такую кульминацию. Во-первых, он чётко произносит понятие «кумира» и говорит о том, что у кумира есть такое свойство, как принятие жертвы.

Константин Мацан

— Это действительно такая существенная тема, и для Франка, как кажется, ну, что такое вот этот нравственный идеализм? И вообще рассуждать об этом не так-то просто, потому что интуитивно кажется, что это очень хорошая вещь. Но если нами руководит идея добра, что в этом плохого? Ведь когда Франк об этом говорит, он привлекает знаменитый кантовский категорический императив. Ну или, минуя разные тонкости, давайте назовём это просто «Золотым правилом нравственности»: «Поступай так с другими, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой».

Казалось бы, что в этом плохого? Великое правило. Франку важно было подчёркивать, что категорический императив или идея «Золотое правило нравственности» — это не одно и то же, конечно же, но вот мы для простоты сейчас будем говорить о некой такой моральной установке или, как это Франк называет, «мораль долга», безрелигиозная мораль долга.

Что ей не хватает, по мысли Франка? Чего ей не хватало? Того, что она лишь отвлечённая идея, некий просто принцип, который существует в уме, в сознании, где-то как-то мы его мыслим, но именно с этим его характером отвлечённости, абстрактности связана и главная его проблема.

О чём мы заговорили, очень важную тему поднял про то, что действительно кумир требует себе жертв. У Франка есть потрясающая, чувствительная история же в этой главе про кумир нравственного идеализма, когда он вспоминает одного своего друга юности, который был арестован за то же участие в какой-то такой антиправительственной деятельности, был посажен в тюрьму и очень мучился. От чего?

От того, что он был всего лишь посажен в тюрьму, а кто-то пострадал больше него, кто-то большую жертву пронёс этой идее революции и изменения строя, кто-то, может быть, жизнь отдал, а я всего лишь сижу в заключении. И вот это было настолько морально тяжело ему, и какую, если угодно, искажённость сознания здесь фиксирует Франк, что вот человек некую идею всего того, о чём мы говорили, революции, политики и более большую идею служения добру, справедливости, как освобождение народа, это же ради добра, ради справедливости, ради свободы, вот она идея, да, абсолютно мораль долга. Это мотивирует человека на революционную деятельность и такую, и всякую другую.

Он настолько возвёл этот принцип в статус бога-кумира, что ему нужно было принести в себя в жертву, он мучился того, что он не может достаточно сильно собой пожертвовать, и это некая для Франка искажённость здравого смысла и сознания.

Максим Печёнкин

— Но, к сожалению, этот молодой человек закончил не очень хорошо, и потом сам Семён Людвигович терзался тем, что произошло с этим молодым человеком, и считал себя даже к этому отчасти причастным.

Константин Мацан

— Ну, в том смысле, да, что такова была атмосфера эпохи, которая и Франком поддерживалась, то самое служение обозначенным кумирам, которое было само собой разумеющимся. И, кстати, это тоже важный момент, что вроде мы говорим уже почти всю программу о том, как Франк обличает этих кумиров, и я вроде бы оговорился о том, что он себя обличает, но это важно подчеркнуть, Франк не указывает пальцем на кого-то, он, наоборот, говорит, почему исповедь. Это так мучительно тяжело терять прежнюю веру и оказываться в ситуации крушения своих же внутренних идеалов, которые ещё недавно для тебя были неоспоримыми, а теперь рухнули и показали всю свою пустоту и противоречивость.

Что вот Франка и его поколение здесь скорее хочется как-то, ну, если угодно, пожалеть и восхититься той некой силой искренности и силой духа, которая себе честно говорит, да, я служил тому, в чём сейчас разочаровался, и теперь ищу как бы новой веры. Но мне кажется, нужно ещё одну цитату озвучить, которая в ту тему, о которой я сказал, что не так-то просто понять сразу, что же такого недостаточного в этой моральной идее добра, долга, стремления к исполнению вот этой нравственной идеи. Давай прочитаем слова Франка, потому что лучше него не скажешь, а потом ещё над этим подумаем.

Максим Печёнкин

— «Нравственный идеал, спускаясь со своих туманных, отвлечённых высот на землю, внедряясь в жизнь и реально действуя в сложных, всегда несовершенных и противоречивых условиях человеческого быта и конкретной человеческой природы, обнаруживает себя неожиданно не как просветляющую, возвышающую, облагораживающую жизнь силу, а именно как силу разрушающую и угнетающую. Нравственный идеализм всегда вполне прав в своём бичевании пороков и несовершенств существующего, и он привлекает к себе сердца своим мученичеством во имя высших начал, своею преданностью мечте о добре, подлежащем осуществлению. Но когда его правовестники из роли мечтателей, обличителей и борцов за правду переходят в роль осуществителей этой правды, реальных распорядителей и властителей жизни, они возбуждают ненависть своей тиранией, невниманием к конкретно сложным нуждам жизни, к многообразию человеческих потребностей и слабости человеческой природы. Чем пламеннее их вера в определенный идеал, тем более незыблем авторитет этого идеала, тем более слепо и жестоко они калечат и разрушают жизнь». Ну, это с одной стороны он говорит, а с другой стороны, вот в этой же главе он пишет следующее. «Мы хорошо понимаем, конечно, необходимость какого-то вообще самоограничения, духовного формирования личности, без которого нам грозит расплыться в хаосе, потерять руководящую нить в жизни. Но мы ищем этого формирования изнутри, из цельной природы нашего духа, из глубины нашего личного, неповторимо своеобразного призвания.

Константин Мацан

— Да, это важнейшие слова. Мне кажется, что вот они объясняют, почему Франк тоже посчитал возможным и нравственный идеализм описать как кумир, потому что две проблемы возникают, когда мы сталкиваемся с абстрактным, отвлеченным принципом добра, стремление к добру как к некому отвлеченному принципу. Во-первых, это сталкивается с тем, что ну а если я не хочу? Я вот не хочу быть нравственным, я хочу быть эгоистом, и ничего ты со мной не сделаешь. И просто отвлеченный принцип, категорический императив, когда я как бы рационально исхожу из того, что надо быть нравственным, сам на меня не влияет. Я не хочу и все. Поэтому почему? Потому что. А почему такая реакция у человека естественна? А нам противна принудительность. Ведь мораль долга, она как бы на меня опускает как будто бы внешние кандалы, что так надо, потому что так надо. Так надо всем всегда, и ты обязан подчиниться. Тебя не спрашивают. Это как бы мораль, которая ценна и обоснованна сама собой.

Максим Печёнкин

— Ты знаешь, мне кажется, здесь есть несколько понятий. Во-первых, это действительно то самое «надо», то есть принуждение, о котором Франк говорил во всех своих четырёх разобранных нами частях.

Константин Мацан

— А во мне это вызывает естественное какое-то противление.

Максим Печёнкин

— Конечно. Во-вторых, это абстрактные понятия без какого-то содержания. Казалось бы, да, оболочка есть, а стержень-то где?

Константин Мацан

— Да, где конкретика, где та реальность, которую они описывают? Абстрактные понятия — лишь схема бытия, схема жизни. А жизнь живая, из плоти и крови, она ни в какие схемы не вписывается.

Она многосоставна и противоречива. Потому что, как пишет сам Франк, «ненависть к злу превращается в ненависть ко всей живой жизни, которую не удается втиснуть в рамки идеала. Вот жизнь, как бы она была несовершенной, противоречива, люди грешники, люди заблуждаются, одни хотят одного, другие — другого, не могут договориться.

Но в этом есть живая жизнь каждой отдельной личности. И жизнь противоречива, но она как бы такой сложилась, и она настоящая. А схема — это трафарет, в который мы пытаемся втиснуть живую жизнь.

И если не втискивается, что случается? Случается террор большевиков. Вот как бы у нас есть идея добра, освобождение кого-то ради чего-то.

Если ты не с нами, ты против идеи добра, и мы тебя тогда насилием должны подавить, чтобы ты нам не мешал творить наше добро». Вот как бы результат поклонения идее по Франку, оторванный от всего остального.

Максим Печёнкин

— А ты знаешь, в чем дело? Мы подходим к пятой главе, и очень хочется сказать следующее. А жизнь-то в человека не втиснули, ее вдохнули.

Константин Мацан

— Да, наверное, главный нерв, как мне кажется, в «Крушении кумиров» и главный водораздел, конечно, пролегает между четвертой и пятой главами. Вот когда четвертая глава — это кумир нравственного идеализма со всей той проблематикой, которую мы сказали, а пятая глава — духовная пустота и встреча с живым Богом. Вот для меня ключевое слово здесь — «живой». Есть абстрактное добро, долг, прекрасные идеи, которые мы, конечно, в силу их прекрасности принимаем, но есть живой религиозный опыт встречи с самим добром, с самим источником добра, с тем, кто сам есть, любовь, истина и жизнь. И вот, с одной стороны, это два разных способа жизни, предстояние некой отвлеченной идеей и руководство некой отвлеченной идеей, и предстояние живому Богу, и общение с Ним, и обращенность к Нему. С одной стороны, это два разных способа бытия. А с другой стороны, без этого второго, последнего, главного, без живой встречи с живым Богом, всё предыдущее просто не работает. А вот если всё предыдущее, все прекрасные вещи про культуру, про нравственные идеалы и так далее, про стремление к справедливости, как бы ставятся на почву встречи с живым Богом, то всё как будто может встать на свои места.

Максим Печёнкин

— В эфире программа «Истоки» в студии Константин Мацан и Максим Печёнкин. И мы сегодня говорим о труде Семёна Людвиговича Франка «Крушение кумиров». Костя, мы подошли с тобой к главному, к пятой главе, которая резюмирует всё ранее сказанное. И называется она «Духовная пустота и встреча с живым Богом». Как в предыдущей части ты очень хорошо сказал «именно с живым». Я хочу сразу процитировать Семёна Людвиговича. «То, чего мы ищем и почему тоскуем, есть не свобода, а прочность и устойчивость, не хаотическое блуждание по бесконечным далям, а покой в родном доме. Нас носят в стороны бурные волны жизни, и мы мечтаем ступить ногой на незыблемо твёрдый берег, или ещё вернее, мы висим в воздухе над бездной, ибо утеряли внутреннюю связь нашего духа, нашей личности с бытием, и мы хотим восстановить эту связь, опереться на твёрдую духовную почву. Мы страдаем не от избытка, а от недостатка духовной силы». И потому мы ищем не служения, не идеалов, от себя добавлю, не кумиров скорее, наверное, Семён Людвигович имеет в виду, не морали, мы ищем просто спасения, личного спасения.

Константин Мацан

— Да, ну в этой цитате совершенно верно добавил слово «служения, идеалов», взятые в кавычки. То есть мы ищем не вот того служения идеалам политики, революции, мы как бы не ищем теперь какой бы большой идеей себя посвятить, и тем самым обрести смысл жизни, потому что служение этим идеям привело к тому, что привело. А вот мне нравится очень в этих словах, мне кажется, очень важная мысль для Франка, многообъясняющая в его труде, это противопоставление.

С одной стороны, «служение» в кавычках, «идеалы» в кавычках, «мораль», а с другой стороны, спасение. Кстати, тут, может быть, становится тоже понятнее то, что мы чуть раньше сказали про кумир культуры. Чем недостаточна культура? Культура — прекрасная вещь, безусловно. Просто культура как бы не последнее, что есть у человека, не предельное понятие. Культура сама по себе не спасает.

Культура произрастает как бы из деятельности человека. Спасает только Бог. А когда культура становится предельным, последним, как бы всем, что есть у нас, вот мы и есть культура, тогда она превращается в кумира.

Максим Печёнкин

— Ты знаешь, мне бы хотелось ещё вспомнить Фёдора Михайловича Достоевского и нашу известную прекрасную актрису Фаину Раневскую, и как бы одного из другого продолжить, что не просто красота спасёт мир, а в этом понятии красота — страшная сила, то есть отвлечённое понятие красоты, политики, культуры, не суть важно. Без какого-то внутреннего стержня, без прочности и устойчивости, о которой писал Франк, это не то чтобы как бы пустое, это то, что не несёт в себе какой-то сердцевины. И тут можно ещё добавить слова Гилберта Честертона, которые сам Франк приводит. «Я всю жизнь искал истину и думал, что её никто не знает, и старался быть хотя бы на несколько лет впереди своего века. Но в один прекрасный день я понял, что я отстал от истины ровно на девятнадцать веков». К сожалению, наши слушатели не видят, но текст, который мы сейчас читаем в программе, Кость, ты его так разметил красиво, вот эти слова «ровно на девятнадцать веков» ты крупно-крупно выделил.

Константин Мацан

— Да, в оригинале там курсив. Действительно, Франк сам эти слова подчёркивает, ироничное высказывание Честертона из его книги «Ортодоксия». И вот, действительно, всё тут смыкается у Франка, наверное, в один узел. Если мы, говорит он про своё поколение и про своё самочувствие, теперь ищем уже не идеи, не объекты для служения, не идеалов, не просто морали, а спасения, то кто спасает? Спасает сам Бог человека. И поэтому возникает тут же у Франка то, что я, когда эту книгу читал, для себя на полях пометил: гимн Христу. Прям целый абзац Франк посвящает просто цитированию Евангелия и некому такому восхищению. Это же всё уже сказано. Вот поэтому Честертон говорит, что я искал смысла, опоры, где подлинность, где то, что может дать жизни верное направление и вектор и ощущение цельности. Так всё уже давно есть в христианской культуре, в Евангелии, как девятнадцать веков уже всё это есть. Надо только открыть забытое. И вот после этого Франк, собственно, цитирует то, что теперь ему представляется истиной, которую она такая известная, она так хорошо нам знакома, но её нужно как бы разглядеть как будто впервые.

Максим Печёнкин

— Да, и делает из этого вполне далее идущий логичный вывод. «Предмет наших исканий, — пишет Франк, — не призрак, а подлинная реальность, и не нечто далёкое и недостижимое, а нечто бесконечно близкое нам, вечно при нас находящееся, ибо тот вечный Источник жизни и света, которого мы ищем, Он-то сам и есть та сила, которая гонит нас на поиски Его. Об этих смутных, туманных, бессильных поисках можно сказать уже то самое, что великие мистики знали и высказывали о молитве, что она сама есть благодать, посылаемая Богом, что Бог слышит нас раньше, чем мы обращаемся к Нему, и сам влечёт нас взывать к Себе».

Мне очень нравится здесь та поэтика Франка, когда он вспоминает, ну, так мне кажется, чудо хождения Христа по водам, когда апостолы думали, что они увидели призрака, и вот он сам пишет, что мы ищем не призрака, а подлинную реальность.

Константин Мацан

— Да, и вот это обращение к уже собственно евангельским мотивам и к христианскому богословию, как ответ на духовную пустоту, которая вынесена в заголовок этой главы, духовная пустота, и встреча с живым Богом, мне кажется, расставляет всё на свои места, здесь в мысли Франка имеется в виду, и отвечает на тот вопрос, который я, как проблемный для себя всегда ставлю, когда читаю или перечитываю «Крушение кумиров», что же не так с этой идеей абстрактного добра?

Ну, хорошая же идея. Ну что, мы против добра? Против морали?

Нет, конечно. Об этом и Франк не пишет, это было бы глупостью так говорить. Мораль, как ограничение, как долг, как должествование, безусловно, то, что в сердце есть, и не надо его оттуда изгонять.

Это абсолютно необходимая вещь. Но как это Франк дальше сочетает с этой встречей с живым Богом, эти две вещи? Абстрактная мораль долга и встреча с живым Богом. Вот первое и второе должно произрастать, вернее, может произрастать. Когда, как это выражает Франк, когда мы встречаемся в вере, открываем для себя реальность Божественную, ну или говоря совсем просто, точно, одновременно очень ответственно, когда мы встречаем Христа и воспринимаем от Него обетование сокровищ на небесах. Ведь с какой фразы Христос начинает Своё общественное служение? «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное». И Он открывает для нас это Небо. Это Небо, как об этом говорит Евангелие, и мы можем теперь надеяться на то, чтобы стать причастниками самого Бога, Царства Божьего. И вот это то, что и выражено словами «сокровища на Небесах». Обрести как-то, не используя слово «заслужить», но чаять его, как бы жаждать его и надеяться на него. И вот чтобы его не потерять, чтобы не оказаться от него отлученным, вот тут нужна мораль, тут нужны нравственные идеи. То есть они нужны не как что-то внешнее, что на нас надели или нам предъявили как закон, которому хочешь-не хочешь подчиняйся, а надо. А меня нет в этом законе, а я живой, настоящий. Меня этот закон абстрактный, всеобщий, как бы не учитывает.

И получаются такие кандалы и принудительность. И вот тогда, если все это меняется, то эта нравственность и нравственный закон становятся по Франку не тем, что на меня сверху надели или обязали надеть, а тем, что я внутренне для себя принимаю как необходимость на пути спасения. Я с этим соглашаюсь не в силу давления, не абстрактной идеи добра, а в силу, если говорить совсем громко, любви к Богу.

И тогда я с этим соглашаюсь по своей доброй воле и сердца. Я понимаю, что мне нужно в сети, если угодно, в сети ограничений или какая-то нравственная работа над собой, о которой говорит нравственный идеализм, но не ради него самого, не ради самого добра, а ради того, чтобы не потерять сокровища на Небесах. И получается, что то, что раньше могло стать кумиром, теперь оказывается естественной составляющей пути к Богу и обретает свой смысл.

Максим Печёнкин

— Да, и в этом основная ценность труда Франка, потому что то ядро, к которому он пришел, те вечные ценности, вечные евангельские истины, они вне времени. Мне очень хотелось тебе задать вопрос, в чем же ценность труда Семена Людвиговича Франка сегодня для нас, для современных людей? И, ну, наверное, я сам же ответил на свой вопрос, начиная программу с того, что я у тебя спросил, считаешь ли ты себя человеком своей эпохи, подводя к тому, что Франк был безусловно человеком своего времени, вот те истины, о которых Семен Людвигович говорит, о которых ты сейчас сказал, они вне времени, они доступны всегда и всем.

Константин Мацан

— Я с тобой совершенно согласен. Во-первых, с моей точки зрения, те кумиры, которые выделил Франк применительно к своей эпохе, действительно никуда не ушли. В этом, может быть, и состоит гениальность его прозрения, что он нашел такие как бы формулы, формы, универсальные, которые наполняются своим содержанием от эпохи к эпохе, но никуда не исчезают, вернее, ну, их опасность никуда не исчезает.

В каждую эпоху эти вещи, революция, политика, культура, нравственный идеализм, могут оказаться тем самым кумиром, могут не оказаться. Если человеческое сердце по-другому настроено, как говорит Франк, а могут оказаться, поэтому актуальность этой работы, которой недавно, на самом деле, сто лет было, никуда, наверное, не делась. Ну, а потом, действительно, Франк в этой своей последней главе, читатель может увидеть, что Франк разрешает себе такую, ну, если угодно, проповедь, в самом высоком смысле слова, не проповедничество, не просто призывы, но некое свидетельство о вере, об опыте.

Максим Печёнкин

— Проповедь очень личную, надо сказать.

Константин Мацан

— Да, в известной степени проповедь и исповедь, с чего мы начали, вещи близкие. Там и там человек говорит о неком пережитом кризисе, но и о том, что из этого кризиса выводит, и в этом смысле предлагает некую положительную программу, проповедует некую положительную программу. Я думаю, что кого-то, наверное, из читателей или слушателей это, может быть, и смутит: почему ко мне обращаются с проповедью? С другой стороны, с моей точки зрения, это именно проповедь, а не проповедничество, как я сказал, то есть это изложение опыта и обоснование этого опыта, и человек в этом смысле, если проповедует, то он проповедует то, что больше него, он проповедует не какую-то свою доктрину, а некую объективную истину, в которую он пришел, Бога и Христа, и, возвращаясь к Честертерону, он просто напоминает забытое, он не изобретает новую парадигму и к ней людей призывает, а говорит о том, что является истиной помимо него, просто он об этой истине свидетельствует, как это замечательно сформулировал митроплит Антоний Сурожский: «Я грешный человек, но то, что я говорю о Боге — правда». Мне кажется, это очень описывает и стиль Семена Людвиговича.

Кстати, будущий митроплит Антоний тогда еще, насколько я могу судить, молодой иеромонах Антоний отпевал Семена Людвиговича Франка в Лондоне, когда он в 50-м году скончался. Ну и последнее, что, может, я скажу про актуальность. Я просто знаю людей, которых эта работа Франка обращала от, ну, если угодно, равнодушного агностицизма к начаткам религиозной веры, которые, благодаря тому, как Франк это описывает, может, впервые внутри себя обретали то, о чем Франк пишет, кто нас гонит на этот поиск? Сам Бог. И вот это, как минимум, алкание и направление этого поиска, именно благодаря этому тексту Франка, я знаю людей, которые это обретали, то есть переживали, если угодно, может быть, впервые в жизни встречу с Богом, но не под влиянием этого текста, а как бы вдохновившись встречей с этим текстом.

Максим Печёнкин

— Ну, наверное, это может быть лучшей похвалой автору, но иначе не скажешь. В эфире была программа «Истоки». В студии был главный режиссер Радио ВЕРА Максим Печенкин и мой дорогой коллега, радиоведущий Константин Мацан.

Константин Мацан

— Спасибо огромное, дорогие друзья, что были с нами. Ровно через неделю в это же время мы вернемся к «Истокам».

---

Все выпуски программы Истоки

• «Алексей Лосев. "Диалектика мифа"»
• «Священник Павел Флоренский. "Иконостас"»
• «Николай Бердяев. "Новое средневековье"»

---

При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»