Поделиться
Добрый вечер всем, с вами Алексей Дементьев! Вы читаете и слушаете программу из цикла «Рождественские каникулы с издательством Никея». В эти праздничные дни мы встречаемся, чтобы читать хорошие книги, рассказывать об их авторах и, конечно же, говорить о праздниках.
В нашей программе мы читаем рассказы из сборников серии «Рождественский подарок». В них собраны рождественские и святочные истории классиков и современных авторов. И тема нашей сегодняшней программы — святки — праздничные дни, у которых очень насыщенная, яркая и древняя история. До прихода православия, зимние праздники были языческими и по внутреннему содержанию, и по внешней, обрядовой стороне. Однако после Крещения Руси, пусть не сразу, первые зимние дни стали святыми, Святками, когда прославляется Рождение истинного Бога и Спасителя нашего. Святочные дни начинаются 7 января — в день Рождества Христова. А заканчиваются накануне Крещенского сочельника — 17 января. Безусловно, Рождество — это самый главный праздник зимы, в дореволюционной России он отмечался раньше Нового года, 25 декабря, и с большим размахом, чем гражданское новолетие. И, конечно, лучше всего этот праздник ощущается, если за окном настоящая снежная зима. Такая, как в строках стихотворения Бориса Пастернака:
Снег идет, снег идёт,
Словно падают не хлопья,
А в заплатанном салопе
Сходит наземь небосвод.
Словно с видом чудака,
С верхней лестничной площадки,
Крадучись, играя в прятки,
Сходит небо с чердака.
Потому что жизнь не ждёт.
Не оглянешься — и святки.
Только промежуток краткий,
Смотришь, там и новый год.
Снежными, морозными запомнились Рождество и святки герою рассказа Евгения Поселянина «Святочные дни». Давайте вместе узнаем о том, какой была атмосфера праздников в конце 19-го века, в детские годы автора:
Я вырос в Москве, и в моём детстве морозы за 25 градусов в декабре и январе не были редкостью. Конечно, нас в такие дни не посылали гулять, как это водилось ежедневно при нашем размеренном и строгом воспитании.
Что-то волшебное, живое чудилось в этих морозах.
Бывало, если взгляды русского учителя и француженки, постоянно за нами следивших, не были очень зорки, подойдёшь в детской к большому окну, станешь рассматривать заиндевевшие стекла. На них столько узоров нарисовал затейливый чудодей мороз: всё шире и шире из узоров белых звездочек вырастает какое-то царство, какие-то тихие, вдаль уходящие сказки. И так замечтаешься, Бог знает о чём, пока тебя с упрёком не отведут от окна.
Когда опускали шторы и зажигали огни, то от мороза ставили к окнам большие старинные ширмы, и в комнате тогда, в нашей громадной детской, становилось ещё уютнее.
Когда я себя ещё очень мало помню, Рождество представлялось мне каким-то особенным временем наплыва сладких вещей. Потом я стал помнить торжественную всенощную, громкое пение, тяжёлые паникадила в огнях, тяжёлые золотые ризы, клубы ладана, расстилающегося в храме, и над всем этим мысль о Младенце, Который только что родился и Который есть Бог.
Я чувствовал под этими напевами, под этой захватывающей церковной обстановкой какую-то приходящую с неба тайну, и тайна эта звала и обещала.
Было одно Рождество в моём семилетнем возрасте, которое я не забуду никогда, потому что оно было предварено несколькими, мало, может быть, видимыми событиями, которые, однако, оставили во мне глубокий след.
Наш отец, который был человек чрезвычайно занятой и не мог никогда присутствовать на наших уроках, захотел посмотреть, как и чему нас научили. Вместе с тем он пригласил к этому экзамену несколько родных и придал всему торжественную обстановку. Экзамен происходил у него на половине, куда мы никогда не смели ходить сами и куда нас приводили два раза в день утром и вечером, здороваться и прощаться с отцом. Я помню большой стол, покрытый зелёным сукном, каких-то незнакомых нам учителей и профессоров, какого-то важного протоиерея. После экзамена, который прошёл прекрасно, был большой обед, и нам подарили великолепные книги.
Но в тот же вечер со мной совершенно незаметно произошло такое обстоятельство, которое заложило в моей душе теплую любовь к русской церковности.
Среди объявлений иллюстрированных изданий, рассылаемых перед Рождеством, к нам в дом попал один лист, на котором был изображён митрополит Филипп перед Иоанном Грозным. Доселе ещё я живо помню этот несколько размазанный чёрный рисунок: Филиппа, не сводящего строгого взора с лика Спасителя, царя, гневно перед ним стоящего и упирающегося на жезл, и толпу опричников. Не знаю, кто мне объяснил содержание картинки, но подвиг Филиппа возбудил во мне необыкновенный, хотя и молчаливый, восторг. Я никому не рассказал о том, что пережил, но несколько дней ходил, всё думая о Филиппе.
В самый вечер экзамена нам сделали ванну, а я с детства любил звук падающей и плещущей воды. Сидя в ванне, производя нарочно руками движение, чтобы вода плескалась, переживая в это время ощущение необыкновенной уютности, я весь переносился в такой же студёный зимний вечер в Москву, в боярский дом Колычевых и видел Филиппа, мальчиком, отроком, при дворе великокняжеском, взрослым, в одежде простолюдина уходящего из Москвы.
На другой день вечером отец забрал нас всех в сани и повёз по городу делать разные закупки, между прочим подарки для нас. Но, когда мы вернулись домой, пришла неожиданная весть.
У нас была старая няня Марья Андреевна, почтенная, видная собою, медлительная в движениях и очень любящая старушка, которая вынянчила нас всех и жила на покое у своей сестры, имевшей маленький домик на окраине города. Мне до сих пор представляются её седые волосы из-под гофрёной рюши белого чепчика, достойный, тихий взгляд её светлых глаз. Она обыкновенно приходила к нам на все большие праздники, в дни именин и рождения каждого из детей, так что мы ждали ее скоро.
Между тем, когда мы вернулись домой, у нас сидела её сестра и сказала, что Марья Андреевна внезапно скончалась.
И вот исчезновение близкого человека, который на днях должен был улыбнуться нам и теперь не придёт никогда, никогда, и появление на землю чудного Младенца: эта смерть и эта жизнь сливались в одну общую тайну, образуя, быть может, в душе и весь земной век, чувство глубокого умилённого смирения перед неразрешимыми и вере лишь понятными загадками бытия.
Вы прочитали фрагмент рассказа Евгения Поселянина «Святочные дни».
Вот такими предстают Рождественские и Святочные праздники автору в его воспоминаниях о детстве. Воспоминания, в которых присутствует и радость бытия, и грусть о неизбежных потерях. Но и те и другие преисполнены каким-то Божественным светом. Ожиданием чуда. И свершившимся чудом любви, милосердного отношения человека к человеку, которое согревало в морозные дни. Предлагаю вам прочитать ещё один отрывок из этого произведения:
В первый день праздника поутру всегда являлся к отцу какой-то старик очень аппетитного вида, похожий на тех гномов с седыми бородами, которых теперь расставляют в загородных садах. Мы слыхали, что этот старичок очень бедный и что у него есть внуки. Его всегда звали в кабинет к отцу, который оставался с ним некоторое время наедине; кажется, нам говорили, что отец его знает уже не один десяток лет, и я думаю, что отец его содержал. Потому он приходил к нам и приносил какие-нибудь незатейливые игрушки в виде белых мохнатых кроликов, какие-нибудь тёплые варежки или что-нибудь ещё в этом роде. Мне всегда было страшно жаль этого маленького старичка, его старости, его тихого голоса и ласкового взгляда и того, что он пришёл в такой мороз. На Пасху он обыкновенно приносил белые сахарные яйца.
Потом наступало веселие и светская сторона праздника. К нам приезжали родные и знакомые, среди которых почему-то было мало детей, всё только взрослые. Мы любили смотреть из окна на экипажи, останавливающиеся у нашего крыльца, и обсуждать между собой, у кого из приехавших лучше лошади. У одной нашей тётки был представительный старый выездной и две быстроходные пары гнедых и белых. Мы любили разговаривать с ним о лошадях, расспрашивая его, бывают ли лошади зелёные и синие. Он уверял, что бывают, только редко.
Нас возили иногда на большие ёлки, детские праздники, где было много нарядных детей и много всяких лакомств, на костюмированные вечера. У одних знакомых показывались часто прекрасные теневые картинки для нескольких десятков собравшихся детей.
Я помню, как ни весело бывало на всех таких сборищах, после них я чувствовал какую-то тоску. В праздники я ожидал чего-то особенного, захватывающего, а всё было бледно и недостаточно. Я думаю, что много людей, способных к религиозным переживаниям, испытывают то же, пока не сумеют уйти всецело в мир веры.
Я всё ждал чего-то таинственного.
Однажды под Крещение, в чрезвычайно холодную зиму отец пришёл к нам в комнату и велел подать себе горящую у нас в детской перед образами лампадку. Потом пришли к нам за медными старинными подсвечниками, один из которых у меня есть доселе и который имеет вид церковного шандала… Я вообразил себе, что там, на половине отца, происходит что-то совершенно необычное, именно, что он или думает умирать, или уходит в монастырь и желает проститься с детьми в торжественной церковной обстановке.
Между прочим, всё объяснилось. Он просто, не желая подвергнуть нас риску выходить на улицу и простужаться при переходе на жгучий мороз из страшно жаркой церкви, заказал всенощную на дому и потому всё к этой всенощной готовил.
Холод, холод…
Я помню разговор о галках, замерзавших на лету. Помню впечатление чего-то режущего в те полминуты, когда нас иногда выносили, закутанных в башлыки, из крыльца, чтобы посадить в карету.
И помню я вместе с тем какой-то холод уже тогда чувствовавшегося одиночества, какую-то неудовлетворенность. И думаю теперь, что детям, лучше, чем их возить на праздники или в театры, надо больше, больше говорить о Христе, показывать картинки, изображающие Христа беспомощным младенцем. Надо раньше думать об утолении той жажды, жажды палящей, жажды, иссушающей душу, которая ждёт некоторых детей с первых сознательных годов и утолит которую ребёнок только тогда, когда Христос возьмёт его на Свои руки, как взял некогда младенцев, принесённых к Нему.
Вы прочитали фрагмент рассказа Евгения Поселянина «Святочные дни».
Рождество — тот самый праздник, когда мы, взрослые, не взирая ни на что, превращаемся в детей. В своих воспоминаниях, в ощущениях и ожидании чуда. Стоит ли стесняться этого? Думаю — нет. Ведь почувствовав себя в душе ребёнком, мы в очередной раз можем получить шанс на благословение Божье. Достаточно вспомнить слова Спасителя: «кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдёт в него». На этом наша программа завершается. Радио Вера желает вам светлых и радостных праздничных дней. Берегите друг друга и оставайтесь на Светлой волне. С вами был Алексей Дементьев. Всего вам доброго и до свидания.
29 марта. О покаянии святой Марии Египетской
Поделиться
О покаянии — настоятель храма Феодора Стратилата в Старом Осколе Белгородской области священник Николай Дубинин.
В Послании к римлянам апостол Павел говорит парадоксальную, удивительную вещь. Он говорит, что там, где умножился грех, стала преизобиловать благодать. Что это значит? Это значит, что когда человек впадает в особо тяжёлые согрешения, ему Господь даёт и особую благодать к покаянию. То есть тот человек, который осознал и ощутил своё падение, как никто другой будет жаждать и стремиться к покаянию, к перемене. Радость обретённого спасения доступна лишь тому, кто по-настоящему погибал.
И вот преподобная Мария Египетская является примером и вот такого отчаянного падения в бездну человеческого греха, и столь же сильного покаяния и перемены своей личности.
И мы сегодня, проходя путь Великого поста, должны об этом помнить: что нет такого греха, который бы Господь не простил при наличии искреннего покаяния и желания измениться. Поэтому будем назидаться сегодня примером святой преподобной Марии Египетской в том смысле, как она смогла всю глубину и тяжесть греха своего искупить милостью Божией и желанием принести Ему чистую жизнь.
Будем и мы стараться от всякого грехопадения, которое в нашей жизни случалось, отвернуться и повернуться лицом к милости прощения от Бога.
Все выпуски программы Актуальная тема:
Послание к Евреям святого апостола Павла
Поделиться
Рембрандт (1606—1669) Апостол Павел
Евр., 321 зач. IX, 11-14
Комментирует епископ Переславский и Угличский Феоктист.
Здравствуйте! С вами епископ Переславский и Угличский Феоктист.
Некоторые, уже давно ставшие для нас привычными, мысли Нового Завета для его непосредственных адресатов звучали чем-то немыслимым, невозможным и даже кощунственным. Так и со звучащим сегодня во время литургии в православных храмах отрывком из 9-й главы Послания апостола Павла к Евреям, в котором содержатся крайне непростые мысли, если же в них вдуматься, то они способны вызвать оторопь.
Глава 9.
11 Но Христос, Первосвященник будущих благ, придя с большею и совершеннейшею скиниею, нерукотворенною, то есть не такового устроения,
12 и не с кровью козлов и тельцов, но со Своею Кровию, однажды вошел во святилище и приобрел вечное искупление.
13 Ибо если кровь тельцов и козлов и пепел телицы, через окропление, освящает оскверненных, дабы чисто было тело,
14 то кольми паче Кровь Христа, Который Духом Святым принес Себя непорочного Богу, очистит совесть нашу от мертвых дел, для служения Богу живому и истинному!
Ветхий Завет не знает человеческих жертвоприношений. Единственное исключение, которое до сих пор волнует умы читателей Библии, — это история жертвоприношения Исаака. Однако тогда оно не было доведено до конца: Бог дал Аврааму повеление принести в жертву Исаака, но в последний момент Ангел Господень остановил Авраама, сказав: «Не поднимай руки твоей на отрока и не делай над ним ничего, ибо теперь Я знаю, что боишься ты Бога и не пожалел сына твоего, единственного твоего, для Меня» (Быт. 22:12). Конечно же, для иудеев рассказ Послания к Евреям о Крови Христовой, то есть о Христовом Жертвоприношении, а также о вечном искуплении был чем-то совершенно немыслимым, ведь получалось, что весть о Христе входит в противоречие с одним из важнейших принципов Ветхого Завета.
Более того, в прозвучавшем только что отрывке Послания к Евреям мы услышали и упоминание «большей и совершеннейшей скинии», которая, к тому же, «нерукотворённая». Это тоже нечто странное, непонятное и удивительное, особенно если вспомнить, что скиния собрания, а позже созданный по её образу Иерусалимский храм, были самыми важными вещественными святынями Ветхого Завета.
Кажется вполне очевидным, что рассказ апостола о жертвоприношении и новой скинии был необходим по двум причинам: во-первых, он должен был привлечь пристальное внимание его адресатов, а во-вторых, дать им понять, что речь в Послании к Евреям идёт о чём-то принципиально новом, таком, что превосходит все представления Ветхого Завета. То, что описывает услышанный нами сегодня отрывок апостольского послания, можно назвать новым творением, которое соотносится со старым творением как образ с прообразом. Да, у них один и тот же Творец, но качественно новое творение радикально отличается от старого, оно имеет иные законы, иные принципы, оно устроено иначе, начало же его — Христово Воскресение.
Если мы будем внимательны к евангельским свидетельствам о Воскресении, то мы заметим, что эти рассказы существенным образом отличаются от того, что было до Распятия и Воскресения. В них как будто бы иная логика, и это действительно так, ведь после Воскресения мы видим столкновение и взаимопроникновение двух, если можно так выразиться, реальностей: реальности Царства Божия и реальности нашего мира, а потому рассказы о явлении Христа Воскресшего апостолам вызывают массу вопросов и недоумений. К примеру, мы не можем и никогда не сможем компетентно, аргументированно, и, самое важное, корректно объяснить, почему ученики Христовы не всегда могли узнавать своего Учителя. Не сможем мы объяснить и «механику» самого Воскресения. Нам навсегда останется неясным, к примеру, откуда Господь взял одежду после Воскресения и какими законами физики можно объяснить Вознесение Господне.
Впрочем, апостольское Послание к Евреям и не призывает нас искать ответы на эти безответные вопросы. Его цель совсем другая: оно указывает нам путь в реальность нового творения, туда, где нет ни печали, ни воздыхания, ни боли, ни смерти, и путь это лежит через вкушение Христовых Тела и Крови, которые очищают «совесть нашу от мёртвых дел, для служения Богу живому и истинному» (Евр. 9:14).
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
Псалом 10. Богослужебные чтения
Поделиться
Знаете ли вы, что даже самый большой храм может быть... свёрнут до небольшого предмета, помещающегося в ладони? Не верите? Давайте послушаем 10-й псалом Давида, который сегодня читается в храмах за богослужением, и я поясню свой вопрос.
Псалом 10.
Начальнику хора. Псалом Давида.
1 На Господа уповаю; как же вы говорите душе моей: «улетай на гору вашу, как птица»?
2 Ибо вот, нечестивые натянули лук, стрелу свою приложили к тетиве, чтобы во тьме стрелять в правых сердцем.
3 Когда разрушены основания, что сделает праведник?
4 Господь во святом храме Своём, Господь, — престол Его на небесах, очи Его зрят на нищего; вежды Его испытывают сынов человеческих.
5 Господь испытывает праведного, а нечестивого и любящего насилие ненавидит душа Его.
6 Дождём прольёт Он на нечестивых горящие угли, огонь и серу; и палящий ветер — их доля из чаши;
7 Ибо Господь праведен, любит правду; лицо Его видит праведника.
В центре прозвучавшего псалма — слова Давида: «когда разрушены основания, что сделает праведник?» Этот вопрос выглядит риторическим — то есть не предполагающим прямого ответа, но вот история Русской Церкви дала буквальный, очень конкретный ответ в страшные времена гонений начала ХХ века. Когда храмы массово закрывались, духовенство изничтожалось, вера становилась предметом издёвок и надругательств — любой священник хорошо знал: если храм — обречён, если его невозможно отстоять — надо забрать прежде всего антиминс с престола, и тогда, где бы ни привёл Господь оказаться, можно будет совершать самое главное богослужение Церкви — Божественную Евхаристию. Антиминс — это небольшой матерчатый плат, на котором изображено положение во гроб Христа Спасителя и есть подпись епископа о том, что в данном храме благословляется совершать Литургию.
Это я и имел в виду, когда в начале передачи спросил — можно ли «свернуть» храм в ладошку? Да, можно — потому что без антиминса совершать Литургию нельзя — каким бы огромным, роскошным, богато обставленным храм ни был. Почему? Потому что Церковь — это прежде всего общность всех верных, гарантом которой и является епископ, — в этом прежде всего заключается его служение. Представляете, как интересно? Не какая-то чудотворная икона. Не мощи почитаемых святых. Не богато украшенные священные сосуды. А — ткань, которая подписью связана с епископом, — не «богословской формулой», не «изысканной гимнографией», не «проникновенной музыкой», а — живым человеком.
Не это ли и является главной тайной Церкви — какие бы внешние формы религиозной жизни ни были в истории, как бы они ни возвышались или, напротив, обрушивались и разваливались — пока есть живая вера в живых преемниках апостолов — Церковь будет крепко стоять, даже когда вокруг всё будет в прах разваливаться!
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов
