«Блаженный Августин как защитник Православия». Петр Пашков - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Блаженный Августин как защитник Православия». Петр Пашков

Блаженный Августин как защитник Православия (14.10.2026)
Поделиться Поделиться
Петр Пашков в студии Радио ВЕРА

У нас в гостях был Пётр Пашков — кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета.

Разговор шёл о блаженном Августине и его взгляде на человека, свободу и роль Божией благодати в деле спасения. В беседе затрагивались вопросы того, как Августин пришёл к вере и стал епископом, почему его «Исповедь» помогает читателю понять собственный внутренний мир и как признание своей слабости может стать источником надежды. А также мы говорили о его вкладе в осуждение и преодоление различных ересей, расколов и богословских споров того времени.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвященных защитникам Православной веры на латинском Западе до разделения Церквей.

Первая беседа с доктором теологии, заведующим кафедрой систематического богословия и патрологии ПСТГУ Георгием Евгеньевичем Захаровым была посвящена святому Амвросию Медиоланскому (эфир от 12.10.2026)

Вторая беседа с преподавателем ПСТГУ и МДА, насельником Андреевского монастыря иеромонахом Григорием (Трофимовым) была посвящена блаженному Иерониму Стридонскому (эфир от 13.10.2026).

Ведущий: Константин Мацан


Константин Мацан:

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, здравствуйте, уважаемые друзья, в студии у микрофона Константин Мацан. Этой беседой мы продолжаем цикл программ, которые на этой неделе в часе «Светлого вечера» с 8 до 9 у нас выходят. И говорим мы, напомню, о латинских Отцах Церкви, которых мы условно назвали «защитники православия» на Латинском Западе. Почему такое в чем-то провокационное название, может быть, потому что есть ощущение, что в массовом сознании, хотя насколько сознание, знание о Древней Церкви является массовым, но тем не менее, существует какое-то, может быть, нерефлексированное предубеждение или убеждение по поводу того, что были отцы греческие, грекоязычные, например, отцы-каппадокийцы, Василий Великий, Григорий Богослов, Григорий Нисский, они православному сердцу особенно милы, потому что они свои, они восточные, они православные. А на Западе, дескать, все католики. То есть это уже другая церковь. На самом деле, нет. Ранние отцы доразделенной церкви, такие же святые отцы, как и греческие, были латиноязычные. И они также выступали по-своему защитниками православия, проповедниками православия на фоне каких-то иных религиозных подходов. И вот некая идея поговорить про тех отцов, которые действительно были Отцами Церкви, закладывали основы вероучения и церковной организации, ну вот на Латинском Западе вот такую задачу мы для себя в этом цикле взяли. И сегодня перейдем, наверное, к самому известному имени из этого цикла. Это Блаженный Августин. И проводником в мир наследия, мысли, жизни этого святого отца для нас сегодня станет Петр Пашков, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. Добрый вечер.

Петр Пашков:

— Здравствуйте, Константин. Очень рад снова быть у вас в гостях.

Константин Мацан:

— Да, не раз мы с вами в наших циклах встречались, и каждый раз это интересно и зажигательно. Вот сегодня, думаю, это не будет исключением. Я бы вот с чего начал. Давайте сразу договоримся, как мы будем нашего сегодняшнего героя называть. Блаженный Августин или святой Августин?

Петр Пашков:

— А, вообще это любопытно, да, потому что действительно на слух, вот так сказать, православному слуху кажется, что Блаженный Августин это как-то по-православному, а святой Августин как-то немножко по-католически. Но на самом деле с этим начинаются большие сложности. Потому что, ну, самим словом, блаженный я имею в виду. Потому что, ну, понятно, у нас есть Блаженная Матрона, Блаженная Ксения, или даже Василий Блаженный. И кажется очевидным, что Василий Блаженный и Блаженный не в том же смысле, в котором Августин. Вот, ну, прям вот в каком-то... То есть явно, что Матрона и Василий в одном смысле блаженные, а Августин в каком-то другом. Вот. Была версия, её можно встретить до сих пор в православных справочных изданиях, что Блаженный — это такой святой, у которого есть ошибки, заблуждения или какие-то спорные мнения, не признанные Церковью. Кажется, это даже вот на каких-то сайтах написано популярных. Но по размышлениям зрелым, эта точка зрения выглядит немножко странно. Потому что вот, например, у нас есть святитель Григорий Нисский, у которого тоже есть мнения, не принятые Церковью. Да и там много у кого, в общем-то, они есть. Как бы, да, святые отцы тоже люди, они писали разные вещи, и не всегда они писали одинаково, так сказать, бесспорные, особенно с точки зрения позднейшей ортодоксии вещи. Вот. Поэтому почему тогда Ириней Лионский не блаженный, например, да, или Григорий Нисский? Но однажды я попытался в этом разобраться, и это оригинальные исследования, знаете, как в Википедии пишут: «Возможно, данный раздел содержит оригинальные исследования». Судя по всему, это авторитетные церковные писатели Древней Церкви, так назывались в XIX веке в русской академической науке, которых при этом нет в святцах. Потому что в XIX веке Августина в святцах Русской православной церкви не было, он вошёл в состав богослужебного календаря, то ли в самом конце XIX, то ли вообще в XX веке с опорой на греческую практику. И поэтому точно так же Блаженный Феофилакт Болгарский, он блаженный, не потому что у него есть заблуждение, а потому что он не был прославлен и внесён в церковный календарь, хотя является авторитетным церковным писателем. Точно так же Блаженный Симеон Солунский, например, святитель, да, сейчас он у нас записан как святитель, не был канонизирован, у него была авторитетная книга о богослужении известная, но он не был в святцах. И Блаженный Феодорит Кирский по той же причине блаженный, что его в святцах не было. И вот кажется, что поэтому я обычно, когда пишу научные работы, я, конечно, пишу Блаженный Августин, потому что так принято, но стараюсь всё-таки внедрять святого Августина, потому что теперь-то он в святцах есть.

Константин Мацан:

— А как давно он в святцах есть, в православных?

Петр Пашков:

— В греческих святцах он есть со времён преподобного Никодима Святогорца, с конца, получается, XVIII века. Преподобный Никодим, да, мы его знаем как составителя «Добротолюбия», как составителя «Пидалиона», свода канонического права, но для греческой церкви эта фигура определяющая, потому что он составил свод всего духовного наследия, «Добротолюбия», всего канонического наследия в виде «Пидалиона», но ещё и всего агиологического наследия, всей агиографии. Преподобный Никодим был почитателем святого Августина, был знаком с некоторыми его текстами, конечно, не со всем корпусом, но с теми, с которыми он был знаком, он их почитал, ценил очень. И вот он в свой синаксарий большой, который включал в себя память святых на каждый день года, включил память святого Августина, и с ориентировкой, с подражанием практик греческой церкви, введённой преподобным Никодимом, Русская церковь тоже включила Августина и Иеронима в святцы. Я, честно говоря, точный момент, я не смог отследить просто, то есть это нужно просто механически отсматривать календари за разные годы, вот, то ли это конец XIX, начало XX века, то ли это уже, наоборот, середина XX века, когда после Великой Отечественной войны, после всего-всего-всего возобновилось полноценное какое-то печатание, в частности, календарей Московской Патриархии, в ходе которой были пересобраны святцы заново, и Августин туда вот тоже был тогда внесён с опорой на греческий календарь.

Константин Мацан:

— Ну вот у нас Августин в этом цикле попадает в категорию защитников православия на Латинском Западе. Давайте поговорим о том, от кого нужно было защищать православие святому Августину.

Петр Пашков:

— У Августина это очень плодовитый писатель, то есть его громадный объём, его наследие сопоставим, ну, наверное, только с Кириллом Александрийским и Иоанном Златоустом на Востоке, и то, возможно, вместе взятыми, хотя это гигантский корпус Иоанна Златоуста и исполинский корпус Кирилла Александрийского. Вот, Августин писал много чего, много о чём, у него есть тексты и посвящённые вопросу о Троице, то есть полемике с какими-то остатками арианства, у него есть и зачатки христологических дискуссий, то есть споров о боговоплощении они на Латинском Западе тоже шли, не так интенсивно, не так ярко, как на Востоке, но Августин там тоже попытался таких протонесториан западных как-то вразумлять. Получилось интересно, но немножко неоднозначно, надо сказать. Но главными спорами в его жизни это был спор с донатистами и спор с пелагианами. Донатисты — это были раскольники, раскольническое большое движение, а пелагианство — это была такая специфическая и аскетическая, и одновременно вероучительная, что ли, такая антропологическая доктрина, которая благодаря стараниям святого Августина была квалифицирована как, так сказать, однозначная ересь, была осуждена, собственно, сначала на Западе, а потом подхвачено было это осуждение и на православном Востоке тоже. То есть, в общем, донатисты и пелагиане.

Константин Мацан:

— Так, давайте о них тогда по очереди поговорим. Кто такие донатисты?

Петр Пашков:

— Донатисты — это большой церковный раскол, который сложился во времена больших гонений на Церковь, во времена гонений III века, гонений IV века, связанный с вопросом о принятии отпадших. Собственно, центральная идея донатистов состояла в том, что у грешных священнослужителей, у священнослужителей запятнанных грехами, нет и не может быть действительных таинств. То есть, они не могут крестить, они не могут причащать, они не могут, тем более, отпускать грехи, они не могут рукополагать других священнослужителей. Это была их принципиальная позиция. Вытекала она изначально из логики святого Киприана Карфагенского, самого, наверное, авторитетного североафриканского отца ранней такой доникейской церкви, который провозглашал принцип, что вне святой кафолической Церкви нет и не может быть крещения. Считал, что всех еретиков и раскольников надлежит крестить, даже не перекрещивать. То есть, перекрещивать это если бы они были крещённые, но не так. Он считал, что они просто не крещены в принципе, ну, в воду их там, может, обмакнули, но с точки зрения Киприана это ничего не значило. Донатисты взяли этот принцип на вооружение и применили эту логику святого Киприана не только к тем, кто крещён в еретических сообществах или в расколах, но и к тем, кто крещён, по их мнению, в запятнавшей себя общением с падшими Церкви.

Константин Мацан:

— Что такое общение с падшими?

Петр Пашков:

— Собственно, падшие — это те, кто во время гонений отреклись от Христа под страхом смерти и пыток. Да, в принципе, это была постоянная тема для расколов в ранней Церкви, как к таким людям относиться. То есть в конечном итоге Церковь, так сказать, кафолическая, она заняла ту точку зрения, что для таких людей должна быть открыта возможность покаяния. А довольно было много разных групп, которые считали, либо что покаяние для таких людей вообще невозможно, либо напротив, что покаяние возможно, но, например, не через посредство епископа, возглавляющего эту общину, а через посредство исповедников, которые сами прошли через гонения, и они тогда имеют право принимать таких людей, значит, отпадших, благодаря своему духовному авторитету, так сказать. Колебания были очень разные, вот донатисты принадлежали к более строгой, так сказать, части, которые считали, что те, кто запятнал себя принятием падших в общение снова после покаяния, те уже нечисты и не могут совершать таинство.

Константин Мацан:

— Так, а почему этому возражал блаженный Августин?

Петр Пашков:

— У них сложилась такая большая устойчивая церковная организация в Африке, действительно большая, параллельная такая иерархия с, собственно, с кафолическими, да, с каноническими епископами, священниками и верующими. Донатисты отличались очень большой ревностью, они нарывались нарочно на мученичество, они были очень радикальными, вот. Это вообще такая характерная черта североафриканских христиан, как сам Августин тоже же из Северной Африки, они такие очень пламенные, очень горячие. И Тертуллиан там знаменитый тоже оттуда, и вот такой дух у них был пламенный. Вот, но для Августина что было важно в этом отношении, да, и почему он вступает с ними в полемику? Ну, во-первых, потому что это был очевидный вызов, который стоял у него просто, ну, буквально перед носом, да, он после того, как он прошёл, значит, своё образование, да, вот, очень с большой неохотой стал сперва священником, потом епископом, очень этого не хотел, хотел вести такую философскую жизнь.

Константин Мацан:

— Об этом я вас потом подробно спрошу.

Петр Пашков:

— Да, вот ему казалось это необходимо, и донатисты — это было буквально то, с чем он имел дело. То есть вот буквально донатистом мог стать его прихожанин. Вот человек, который ходит к нему в его храм, слушает его проповедь, он мог завтра обратиться в донатизм, наслушавшись донатистских проповедников. Вот как, знаете, это можно, наверное, сопоставить с какими-то такими вот ревнительскими расколами сегодня, да, которые вот говорят, что вот весь мир запятнал себя, иерархии запятнали себя, там духовенство всё, значит, какое-то не такое, вот уходите к нам в лес, живите с нами в нашей землянке, вот у нас тут чистое православие сохранено без паспортов, ИНН и так далее. Ну, сейчас уже, наверное, это всё немножко устарело, но вот лет 15-20 назад, помните, был очень такой живой движ, так сказать. Вот. И для Августина почему это важно? Во-первых, если мы не можем быть уверены в том, что таинство совершилось, если священник нравственно нечист, то это означает, что мы оказываемся в состоянии постоянного поиска чистого священника, чистого храма, чистой общины, чистого места, которое не будет запятнано, да. У нас нет, получается, как бы никаких, не то чтобы гарантий, понятно, что гарантий в духовной жизни особо нет, но у нас нету даже самой минимальной уверенности в том, что мы как-то в более-менее надёжном положении. Мы постоянно находимся в состоянии какого-то ужаса просто. А вдруг священник, который меня сейчас причащает, тайно нечист. Вдруг он, не знаю, ворует деньги из церковной кассы, и его таинство недействительное, да. Это с одной стороны. А вот этот дух подозрительности, выискивание чужих грехов, в общем, ни к чему здоровому привести не может. А с другой стороны, для Августина это очень важно. Он, с самого начала всё его богословие проникнуто одной очень важной мыслью. В деле спасения нашего главную роль играет Бог. Человек — это тот, кто прибегает к Богу с доверием и с надеждой на его милость, на Его прощение, на его помощь, да, но как бы не люди выстраивают себе своё спасение. Люди прибегают к Богу, чтобы Бог даровал им его, спасение — это дар, в первую очередь. И, исходя из этого, поэтому для Августина так важно, чтобы крещение было, чтобы ты приступил к крещению, не доискиваясь до того, кто тебя именно крестит, потому что крестит тебя Бог, а не человек. В Причащении для тебя важно не то, кто тебя причащает, из чьих рук ты принимаешь святые дары, но что это Христос. Приходя за отпущением грехов, за покаянием, ты приходишь не к человеку, ты приходишь к Богу, и для Августина это центральная интуиция, что Бог в деле спасения главный, он играет центральную роль. Это вот для него было принципиальным, поэтому он вот так на этом настаивал.

Константин Мацан:

— Петр Пашков, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Мы говорим про блаженного Августина, как защитника православия на Латинском Западе. Так, ну вот, донатистский раскол, от которого, от позиции донатистов православную веру нужно было Августину защищать. А пелагиане кто такие?

Петр Пашков:

— С пелагианством с ним интереснее и сложнее, потому что это, конечно, был главный спор в жизни святого Августина, и на самом деле один из главных богословских споров на Западе вообще. Вот такой очень важный момент, что все большие, и крупные ереси, которые происходили на Востоке в такую классическую эпоху Вселенских соборов, это ереси, ну как бы это сказать, метафизические что ли. Вот у нас есть вопрос о том, как три Лица в Троице соотносятся между собой, как Бог и единый троичен, как во Христе две природы сочетаются с Его единством, как одновременно Он и Бог, и Человек, будучи единым, не будучи двумя. То есть все эти ереси, они строятся вокруг каких-то, ну как бы вот именно вопросов того, кто такой Бог, и каков Он, и как Он пришел к нам в каком-то смысле. Это ереси о Боге, так сказать. И тут действительно они становились предметом обсуждения на вселенском уровне, то есть к обсуждению их приглашали и западных епископов, и мы вот может быть потом еще как-то сможем поговорить про Льва Великого когда-нибудь, там тоже как раз же про это, он западный епископ, то есть сыграл центральную роль в чисто восточном изначальном по своему происхождению споре. А вот для Запада были характерны ереси другого характера, ереси про человека, так сказать, ереси про человеческую сторону всей этой истории. Да, святой Амвросий, да, он там боролся с ересями, которые противились аскетизму. Ересь там Боноза, например, да, который отвергал Приснодевство Пресвятой Богородицы, да, спорил с необходимостью аскетической жизни, да, гельвидиане, там, отрицавшие необходимость аскетической жизни. Вот. То есть, да, это интересная такая разность фокусов, разность внимания, вот, да, там такой немецкий ученый Адольф фон Гарнак, он на это большого внимания, правда, ему казалось, что это признак какой-то неполноценности Востока, что они на Востоке всё, в каких-то отвлечённых материях спорили. Так вот, что такое пелагианство? Да, пелагианство, это как раз такая ересь о человеке в каком-то смысле. Пелагий был британский монах, да, аскет, получивший большую известность в Риме как, ну, такой духовный руководитель, как духовный писатель, как комментатор Священного Писания. Был человек, видимо, действительно исключительного благочестия, нравственности, очень за счёт этого авторитетный и популярный, но при этом для Пелагия был характерен такой своеобразный антропологический оптимизм. Он был убеждён в том, что в сущности грехопадение, падение Адама и Евы, да, вот в раю нарушения заповеди Божией, ничего глобально в мире не поменяло. Что и так бы Адам и Ева, они бы всё равно умирали, потому что для человека это просто, ну, естественно, умирать. Да, они бы умирали не страдательно, не болезненно, а мирно, вот так вот просто засыпали бы, да, может быть. Но, тем не менее смерть была неизбежной. Вот. Никакого фатального повреждения человеческих сил тоже нет. Да, человек в нынешнем его состоянии, да, он склонен грешить, потому что его окружает вокруг греховный мир с греховными примерами, люди, там, находящиеся в больших каких-то социальных системах отношений, которые просто, ну, располагают человека к греху сами собою. Но в сущности человек каждый рождается в состоянии как Адам и Ева. И каждый человек сам может быть полностью безгрешным. И в этом смысле благодать, с точки зрения Пелагия, это и есть сама природа. Бог просто вложил в человека вот от природы способность не грешить. Просто вот человек может быть праведным. Человек может стать святым абсолютно, ему для этого не нужна никакая сверхъестественная помощь, просто нужно хорошо себя вести хорошо, чтобы людей воспитывать, и вот, так сказать, всё у них получится. Да, это с одной стороны. И с другой стороны, помимо вот такого, так сказать, отрицания фатальной роли первородного греха, да, Пелагий настаивает и на том, что за счёт этого, да, все люди приходят в мир абсолютно невинными, то есть, да, они не, как бы, не дурны, они не только способны не грешить, человек ещё и, ну, просто онтологически абсолютно чист, абсолютно вот как, так сказать, свят, даже почти по факту своего рождения. Для Августина важно обратное. Он ещё в «Исповеди», который, более ранний текст, задолго до полемики с Пелагием пишется, он обращает внимание на то, что с первых же моментов, с которых он себя помнит, он помнит в себе и греховное начало. И, наблюдая за новорожденными детьми даже, он наблюдает, что они тоже завидуют, они тоже злятся, они отталкивают друг друга, например, там, двух близнецов на груди у одной матери, как они отталкивают друг друга, например, да. Как он видит в самом себе в раннем очень детстве греховные проявления, раздражительность, злость, да, стремление быть лучшим, стремление пользоваться славой, потом, да, вот уже будучи подростком, он там совершает абсолютно бесцельный грех, там, это воровство этих груш и всё такое. То есть он видит греховное начало активным в человеке. И видит, что мир абсолютно точно испорчен, мир в его нынешнем состоянии, с точки зрения Августина, любая здоровая нравственная интуиция видит, что это не то, каким мир должен быть. И не то, чтобы это можно было исправить, просто сказав, ну всё, завтрашнего дня, с понедельника начинаю жить заново. Любой человек, кто пытался начать жить с понедельника заново, знает, что это не очень хорошо выходит. Даже зарядку-то делать сложно, начать с понедельника.

Константин Мацан:

— А ещё Августин же сам об этом писал в «Исповеди», что «я молил Тебя, Господи, избавь меня от этого греха, но не сейчас».

Петр Пашков:

— Да, дай мне, пожалуйста, целомудрие, но не сегодня.

Константин Мацан:

— Это если вот метафору использовать вашу, то с понедельника начинаю новую жизнь, но не с этого понедельника.

Петр Пашков:

— Да, да, да.

Константин Мацан:

— С какого пока нет, не будем уточнять.

Петр Пашков:

— Да, не будем уточнять. Завтра, завтра, да. Вот, а когда наступит завтра, будет уже сегодня. Вот, и в этом смысле, да, для Августина очень важно сказать, нет, человек в его нынешнем виде ненормален. Мир в нынешнем состоянии абсолютно ненормален. Вот, и это видно, чувствуется каждым человеком просто исходя из внутренних данных его собственной психологии. Человек чувствует, что он не должен быть таким. Человек чувствует, что он несчастен. И, да, как потом будет писать позднейший такой писатель августинист Блез Паскаль, ну дерево-то оно же не сознаёт себя несчастным. Несчастным себя чувствует, никто не чувствует себя несчастным, потому что он не король, кроме свергнутого короля. Никто не будет сожалеть о том, что у него нет трёх глаз. Но если тебе один глаз выбить, и у тебя останется один, ты будешь чувствовать, что что-то не так. Вот, и вот Августин на этом тоже очень настаивает, он очень психологичный писатель, он говорит, что каждый человек чувствует это. Чувствует, что он хочет добра, которого не может делать при всем желании. И вот эту истину о том, что существует просто первородный грех, существует испорченность рода людского, которая от грехопадения Адама и Евы началась, и во всех людях она живёт и действует, и это не просто испорченные социальные отношения, а прямо какая-то живая, действующая в нас сила зла, это важная для Августина интуиция, он её подчёркивает. И с другой стороны, он подчёркивает, что есть выход, есть благодать Божия, которая спасает человека из этого, так сказать, отвратительного положения вещей. Вот, поэтому об этом стоит его, так сказать, роль как защитника православия в этом вопросе.

Константин Мацан:

— А не получается ли так, что в каком-то психологическом смысле это можно и так посмотреть? Пелагий предлагает очень оптимистическую вещь. Это же хорошо, это приятно, это удобно верить в то, что человек от рождения чист, едва ли не свят. Это очень так в резонансе с какими-то современными представлениями о человеке. Человек — это звучит гордо, но это немножко по-другому, но вот как прекрасен человек, посмотрите, как этот мир прекрасен. И, в общем, казалось бы, что любой здравомыслящий человек должен такой взгляд на вещи приветствовать. И на этом фоне, получается, христианство в лице Августина предлагает не оптимизм, а пессимизм, предлагает какую-то невротизацию, как бы мы сегодня сказали.

Петр Пашков:

— Августина очень часто в этом обвиняют, что он проквасил всему миру всё, буквально испортил всем жизнь.

Константин Мацан:

— Что вы об этом думаете?

Петр Пашков:

— Ну, мне кажется, что сам Августин, конечно, видит это совершенно по-другому. Почему? Потому что если ты рождаешься плохим, и ты в этом виноват, и тебе нужно самого себя своими силами как-то исправить самого себя, как Мюнхгаузену пришлось самому себя вытащить за волосы из болота, ну, конечно, это создаёт некоторую нервную атмосферу, поскольку ты дергаешь себя за волосы, а из болота ты не вытаскиваешься. Вот, возможно, что-то идёт не так. Но Августин-то, он не считает, что задача человека — вытащить самого себя за волосы из болота. Безусловно, Августин очень суровый и местами пессимистичный автор, и очень радикально аскетичный автор, это действительно правда, действительно так. Ну, собственно, многие святые отцы радикально аскетичны, так сказать, в этом он не одинок. Но вот именно конкретно в вопросе о первородном грехе, насколько я понимаю его логику, она как раз обратная, она скорее утешающая человека. Скорее это можно соотнести с другой современной идеей, что ты не идеален. Вот, прими тот факт, что ты не идеален. Потому что действительно не идеален, да действительно человек как бы пал, он испорчен. И с точки зрения Августина он, в общем-то, всегда будет нести на себе язву этого падения, пока, так сказать, не наступит день Воскресения, и Господь не восстановит его в совершенном виде вот уже в Царстве Божьем, да. Вот. Это с одной стороны. А с другой стороны, не ты себя спасаешь. Тебя спасает благодать Божья. Вот. И ты в своем спасении не должен сам из себя выжать это самое спасение из своего какого-то, из своих слабых ограниченных сил. Твоя задача — принимать то спасение, которое тебе дарует Господь, и отвечать только на то, что Он делает. Господь будет делать первый шаг. Он возьмет тебя за руку. Он тебя поведет. Вот. Ты в этом отношении не занимаешь позицию, простите, да, может быть, подростка, выброшенного в большой непонятный мир, в котором от него все чего-то требуют, а он не знает, что ему делать. Ты в антропологии Августина человек — это скорее ребёнок в земной своей жизни. Земная жизнь — это скорее детство человека, в котором родители ведут тебя за руку. Вот. И в этом смысле августиновский образ мира, да, он не так оптимистичен относительно возможностей человека, но, с другой стороны, для человека, который уже познал ограниченность своих возможностей, он, наоборот, очень утешителен. Он говорит тебе: да, ты действительно несовершенен, и это нормально.

Константин Мацан:

— А можно ли сказать, как вам кажется, что, особенно смотря с сегодняшнего дня на Августина, что это такое смещение акцентов как бы с антропоцентризма на теоцентризм? То есть ведь нам очень свойственно даже иногда Бога воспринимать как объект наших действий. Вот я Ему молюсь, я Его прошу. Даже благочестивых действий. Но как бы всё равно как будто бы под первым номером идёт я, который к Богу как-то на что-то обращается и делает из лучших побуждений, может быть, благочестиво. А Августин показывает, нет, под первым номером сам Бог. Вот это точка отсчёта, а не ты сам.

Петр Пашков:

— Да, мне кажется, что это очень верно. Да, действительно, что это очень такая как раз августиновская установка. Августин, конечно, он абсолютно теоцентричен, так сказать, в этом смысле. Что да, действительно, на первом месте всегда находится Бог, а человек всегда находится на втором. И это порождает эту его определённую суровость, конечно, августиновскую, его такой максимализм определённый. Но с другой стороны, конечно, его очень большую способность всегда себя Богу всецело посвящать, что ли. Да, это не я и Бог, это Бог и я.

Константин Мацан:

— С другой стороны, вспоминается любимая народом фраза, если Бог на первом месте, всё остальное на своём.

Петр Пашков:

— Да.

Константин Мацан:

— Или человек, получается, на своём месте тогда.

Петр Пашков:

— Да, ну да, просто вы понимаете, что с точки зрения Августина это действительно максимум, который есть в его толковании на послание апостола Иоанна. Вот, он действительно говорит, что люби Бога и делай, что хочешь, если ты полюбишь Бога, то вы можете делать всё, что захочешь. Но проблема в том, что логика Августина стоит в том, что если ты любишь Бога, ты, в общем-то, ничего не захочешь. То есть, да, действительно, при наличии совершенной любви к Богу, при наличии того, что Бог находится на своём месте, оно просто своё место для Бога, для Августина, это просто всё место. Вот, да, действительно. И поэтому, да, возлюбивший Бога по-настоящему может делать всё, что захочет, потому что он не захочет ничего делать особо вот такого. Ну, плохого уж точно ничего, он и хорошего-то вот особо не захочет, он захочет быть с Богом просто.

Константин Мацан:

— Это программа «Светлый вечер», дорогие друзья. Мы сегодня говорим про блаженного Августина. Не переключайтесь.

Константин Мацан:

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Мы говорим на этой неделе про защитников православия на Латинском Западе. Сегодня говорим про Блаженного Августина или святого Августина. И наш сегодняшний гость Петр Пашков, кандидат теологии, доцент Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. А давайте теперь вот про эту интригующую тему поговорим, про то, как Августин стал священником, хотя, казалось бы, не хотел становиться священником и епископом. Как это вообще возможно человека, ну, как это, против воли сделать священнослужителем?

Петр Пашков:

— Ну, во-первых, он не один такой величайший восточный богослов, чуть-чуть его, так сказать, постарше, чуть-чуть его пораньше Григорий Богослов, тоже был рукоположен в священники и епископы насильно. Вот, его отец-епископ и его лучший друг-епископ Василий Великий буквально выкрутили руки и рукоположили его. Ну, не в смысле физически скрутили его, а надавили на него всячески. Вот Григорий обиделся, расплакался, дал себя рукоположить и убежал от них в пустыню. Вот, он был такой человек немножко нервного склада, и поэтому его можно было заставить что-то сделать, но он потом от вас утекал в пустыню. И обижался очень сильно потом. Поэтому, конечно, он прощал, но...

Константин Мацан:

— Возвращался и становился великим богословом.

Петр Пашков:

— Да, вот так он всю жизнь, в общем, и делал примерно. Но действительно, да, переносил всё так болезненно. Вот Августин был не настолько чувствительной натурой. Тоже чувствительной, но не настолько. А действительно, да, Августин. С ним, в общем, история-то была вполне понятная. Он изначально, действительно, никем таким становиться не планировал. Он христианином стал далеко не сразу, да, он прошёл большой и длинный духовный путь каких-то исканий, он манихеем успел побыть. Вот, потом он стал христианином, но когда он стал христианином, стал он христианином через посредство сочинений Цицерона, который для Августина был в первую очередь переводчиком и толкователем традиции платонизма. Латинский платонизм — это такая большая традиция, мы вот как-то так привыкли, у нас в голове есть какая-то позиция, что вот на Востоке у греков у них платоники, а на Западе был Аристотель, да, вот какая-то такая позиция, что она есть. На самом деле позиция эта не совсем верная, и на Востоке было полно людей, кто читали Аристотеля, конечно, и на Западе были платоники, вот, и платоники были очень яркие и выразительные в IV веке, вот, были такие крупные церковные писатели, которые были, собственно, вот такого платонического направления. Вот, и вот в частности, среди прочего, как раз к такому направлению изначально примкнул и сам святой Августин. Видимо, есть такие основания предполагать, что к нему принадлежал, например, Симплициан Медиоланский, это пожилой пресвитер, который был сначала помощником святителя Амвросия, а потом стал его преемником, уже будучи совсем глубоким старцем. Вот, он тоже был, видимо, таким вот латинским платоником, например. Вот, значит, и Августин поэтому был склонен к такому интеллектуалистическому очень пониманию христианства, что вот, да, как бы, вот Платон, он половину богословия понимал верно, он не понимал боговоплощения, ну вот, значит, мы дополним платоническое богословие боговоплощением, и все у нас получится как нужно. Будем жить на виллах со своими друзьями-учеными, будем предаваться философским беседам, обсуждениям, создавать какие-то интересные богословские тексты мудрые, будем называть себя слугами божьими, servi dei они себя называли. Но на самом деле ничего такого особенного делать не будем, а вот будем предаваться такому интеллектуальному христианскому, аскетическому, безусловно, да, то есть они все были безбрачные, вот, они были какие-то нестяжательные довольно, удалившись от мирской суеты в своих имениях будем так вот пребывать. Вот, такой очень вообще в целом образ жизни римского аристократа, но вот плюс христианство. Вот, и Августин в одном из своих писем сам пишет, что Бог надо мной посмеялся, это какой-то такой вот мистический опыт, не совсем понятно, что это было, вот, то есть то ли Бог посмеялся, это в смысле просто промысл так сложился, то ли он действительно испытал какой-то опыт какой-то особенной встречи с Богом, вот, в этом отношении не очень это ясно, но действительно, да, Августин стал помощником пожилого епископа в Граде Гиппоне, сначала пресвитером и проповедником, вот, потом его викарным епископом, а потом после смерти самого архиерея стал его преемником по кафедре. Все это происходило как-то само собой, просто епископ был пожилой, ему была нужна помощь, и вроде бы как отказывать было неудобно, Августин вроде бы и не хотел, но вроде бы как и надо, ну и в общем как-то так вот все получилось. Вот он, наверное, потом вспоминал, что ты же сам учил о том, что Богу принадлежит инициатива во всех делах человеческого спасения, а человек только ведом. Вот-вот получай, ты же в это веришь, вот попробуй покориться промыслу на деле.

Вот он действительно и покорился. И стал таким образом епископом, вот взвалил себе на плечи такую большую ношу.

Константин Мацан:

— Невозможно не поговорить про «Исповедь» Блаженного Августина. Книга очень известная, и даже у нас на Радио ВЕРА выходил целый цикл из пяти программ про эту книгу, с разных сторон мы ее обсуждали, и все равно кажется, что буквально прошлись по кромке, по краю, а там можно еще углубляться, углубляться, копать и копать. Ну вот у меня два вопроса в этой связи. Во-первых, что для вас лично, как для читателя Августина, в «Исповеди» может быть самое ценное или самое любимое из того, что Августин там описывает, и второе, мы сегодня говорим про Августина как про защитника православия, вот насколько Исповедь эта книга, которая в том числе может в каком-то аспекте рассматриваться, и вот как такая защита православия. Спасибо.

Петр Пашков:

— Да, я бы выделил два таких момента, ну, во-первых, конечно, больше всего, наверное, в «Исповеди» на меня производит впечатление всех, ну, помимо самого тона, помимо обстоятельств ее перевода, потрясающих совершенно, да, то, что она в блокадном Ленинграде переводилась на русский язык, да, вот, помимо того, что просто это очень красивый и поэтичный текст даже в том числе и в русском переводе, да, наверное, самым богословски ярким и выразительным, и таким философски ярким и выразительным, мне кажется, это эпизод с грушами, конечно. Вот, да, когда Августин, будучи мальчишкой, вот, они лазают по соседним участкам земельным и таскают груши у соседей, ну, в общем, абсолютно, мы можем себе это представить в любом СНТ, не знаю, дачном поселке, вполне себе реалистичная картина, мальчишки перелезли через забор, своровали груши и сбежали. Августин говорил, что груши были невкусные, они их, в общем, даже и не ели, а выбрасывали просто, просто воровать было прикольно. И Августин, очень долго себя бичуя за это воровство груш, кажется, даже как-то, ну, вроде уж мы в какой-то момент начали думать, да мы уже поняли, что ты украл груши, зачем ты рассказываешь об этом так долго. Вот, Августин очень интересную вещь говорит, что я наслаждался там не чем-нибудь, не грушами самими, да, не чем-нибудь, я наслаждался иллюзией божественного всемогущества, поскольку я нарушал закон просто ради того, чтобы его нарушить, грешил ради греха, и это само по себе доставляло мне удовольствие. И это поразительно, да, Августин, поэтому бичует себя за это, называет это таким тяжелым грехом, потому что ведь это же в конечном итоге, ну, как почти как у Достоевского, когда, да, переступить нужно, да, помните, Раскольников же говорит, что я старушку убил не для того, чтобы деньги получить, я убил ее для того, чтобы убить, для того, чтобы переступить. Понятно, казалось бы, убивать старушек и воровать груши — это несопоставимые вещи, но Августин совершенно правильно схватывает, что интенция, так сказать, замысел, идея этого греха, она та же, это преступление ради преступления, преступление для того, чтобы поставить себя вне божественной воли. И это намерение, это желание быть вне божественной воли, желание вот такое, ну, почти дьявольское, потому что это грех не ради чего-то, это грех ради самого греха, да, так сказать, ради акта греха, это, ну, как бы, таким может быть любой грех на самом-то деле, любой поступок греховный может иметь в себе вот это содержание, когда он совершается просто ради того, чтобы сказать, да, вот, в гробу я видал все эти заповеди. Это мне кажется очень интересным и очень выразительным местом, как бы я к нему часто возвращаюсь, обдумываешь это, когда думаешь, да, вот, допустим, да, я совершаю тот или иной дурной поступок, это становится понятно, что смертный грех — это не про то, что ты кого-то убил или ограбил, то есть, да, убивать и грабить — это смертный грех, но смертным грехом может быть абсолютно любой грех, пресловутая сосиска в среду, про которую мы любим иронизировать: что будет, если я сосиску в среду съем, в ней все равно мяса нет, но начинаешь понимать, что на самом деле любой проступок, если он совершается с презрением к Божьему закону, он уже вот таков по своей сути, то есть даже вечернее правило не прочитать с мыслью о том, что да, ну его и в баню это самое вечернее правило, уже подступ к именно этому состоянию. Мне это кажется поразительным, вот именно психология, которую Августин в этом видит.

Константин Мацан:

— А что касается потенциала защиты православия?

Петр Пашков:

— Вот. Ну, во-первых, помимо того, что просто, да, «Исповедь» Августина — это защита православия в таком как бы в самом высшем его смысле, в том смысле, что Августин защищает здесь не какую-то конкретную доктрину, что ли, да, можно защищать православие в смысле защиты православия от арианства, или там, не знаю, от латинства, от протестантизма, а вот если это защита православия как такового, защита православного какого-то мировидения, что ли, человековидения, боговидения, потому что Августин в «Исповеди» выстраивает перед нами картину того, как складывается христианское видение мира у человека, развитого, умного, способного к рефлексии, да, прошедшего большой, длинный, сложный путь, это не то, что его бабушка в детстве в церковь водила, и вот он поэтому православный, да, вот, а вот именно какой-то очень сложным путем пришедшего к этому выстраиванию христианского миросозерцания. Вот в этом смысле, да, это его защита, вот, вы знаете, как, прошу прошения, как икону «Троица» преподобного Андрея Рублева, она ведь не то, чтобы, ну, мы можем сказать, что икона «Троица» — безусловная защита православия, защита, да, учения о Троице, защита христианского православного понимания Бога. Но она ведь ничего не доказывает, она просто являет перед нами картину того, ты на неё смотришь, и ты понимаешь, что у человека, который этот образ создал, у него был опыт переживания божественной любви, и он вот так как смог в зримых образах его перед нами представил. И мы, не имеющие этого опыта соприкосновения с божественной любовью в той мере, в которой его имел автор, мы можем почувствовать какой-то его отблеск, его отголосок, можем как бы приблизиться к этому, сделать к нему какой-то шаг. Вот в этом смысле, мне кажется, что «Исповедь» Августина, она работает очень похожим образом. Она ничего не доказывает, там есть последовательные доказательные рассуждения ближе к концу, но они, кажется, не самые убедительные, что там есть, но она вся как вот погружающая нас в это становление сознания святого, она подводит нас к порогу вот этого опыта августиновского обращения. В этом смысле она защита не просто православия, она защита самой по себе возможности христианской веры для человека. Вот поэтому, мне кажется, этот текст такой важный, почему? Собственно, в советских университетах это единственный святоотеческий текст, который входит в программу по обязательному чтению. Августин отдувается, так сказать, за всех, за себя и за этого парня, именно потому, что это единственный текст, прочитав который, без всех прочих текстов ты можешь погрузиться вот в это христианское миросозерцание.

Константин Мацан:

— А вот еще одна тема, которая присутствует в жизни и в творчестве Августина, это его полемика с манихеями. Как минимум, с манихейским учением о двойном начале в бытии, о том, что есть духовное начало, оно светлое, доброе, благое, и есть мир в своем материальном составе, а все материальное, поскольку оно материальное, оно злое начало. Вот что здесь не устраивало Августина?

Петр Пашков:

— Вы знаете, это такая интересная штука, что мы обычно себе представляем христиан как таких, ну, угрюмых людей, ну, мы, может быть, не представляем, но в целом есть такое культурное представление, что христиане это угрюмые люди, которые ненавидят материальный мир, вот, значит, да, и поэтому всех постят, заставляют молиться, поститься и слушать Радио ВЕРА. Но парадоксально, а язычники наоборот, они такие светлые, радостные, веселые, бодрые, и поэтому они не молятся, не постятся и не слушают Радио ВЕРА, а слушают они радио «Шансон», вот, и им хорошо в жизни. Вот, но на самом-то деле, как замечает вот уже наш, так сказать, соотечественник Сергей Сергеевич Аверинцев, почему язычники не постились? Не потому, что они считали, что плоть человеческая хорошая и чистая, а потому что они не надеялись ее никак спасти, они были уверены, что спасти ее невозможно и поэтому поститься бессмысленно, вот, они не потому не молились, что считали, что человек и так хороший, а потому что они были уверены в том, что он безнадежно плох, поэтому нет никакого смысла дергаться, так сказать, будем есть и пить, потому что все равно завтра умрем. И в этом смысле Августин, он как раз верит в то, что материальный мир есть творение благого, совершенного, справедливого Бога, который сделал его прекрасным и совершенным, и единственная проблема в том, что мы, люди, не способны воспринимать его красоту и совершенство в силу наших просто страстей, да, потому что мы хотим им обладать и не можем обладать. Августину принадлежат самые красноречивые, наверное, такие строки, да, о том, что всё в мире преходящее, и это, ну, неплохо, вот, мы должны это принимать. И дальше он говорит, человек, который попытался бы удержать мир в каком-то состоянии, завладеть им, сказать, остановись, так сказать, мгновение, ты прекрасно, он не пишет этих слов прямо, но мы чувствуем, что он хочет их сказать, просто у него не было Гёте, чтобы процитировать. Он говорит, он похож на человека, который бы при чтении стихов захотел бы всё время слышать один и тот же слог, повторяющийся. Слушая мелодию, захотел бы слушать одну и ту же ноту на репите, так сказать, да, вот, а ведь это же так не работает, красота стиха в том, что он переходит от одной строчки к другой, от одного звука к другому. Музыка, если ноты не будут меняться, она не будет музыкой, будет гудение просто какое-то, да. Вот, в этом смысле, да, для Августина вот это очень важно, да, преодоление вот этой мысли, что всё преходящее — это зло, что всё материальное — это зло, а значит, если всё материальное — это зло, то не нужно пытаться его очистить. Просто, ну, как бы, да, плоть — это зло, значит, плотью твори зло. Душа — это добро, значит, вот душу храни, значит, спасай как-нибудь, а с телом — ешь, что попало, спи, где попало, делай, что попало. Вот, мне кажется, вот это очень такое вот важная, да, интуиция. То есть для, снова, да, интуиция, которая выглядит как пессимистичная, потому что она очень аскетичная, Августин очень такой строгий, суровый, он действительно считает, что там, да, допустим, телесные чувства все должны быть посвящены Богу, он говорит о том, что вот я слушаю церковное пение, и я никогда не уверен, радуюсь ли я о том, что пение красивое, и тогда это нехорошо, или я радуюсь тому, что поется, и тогда это чистая духовная радость. То есть это очень строгий подход, ну, прям, даже немножко для нас, может быть, слишком строгий. Но это происходит от того, что он верит в то, что плоть блага, она создана Богом, она может принимать и воспринимать в себя Бога, она создана для того, чтобы быть в богообщении, и потому что у нее такое высокое призвание, от нее так много и требуется, с нее так много и спрашивается, и такие к ней, так сказать, требования предъявляются. Вот, а в манихействе, да и вообще в дуалистических всяких, гностических там направлениях и так далее, как раз наоборот — тело и душа, они растождествлены предельно, и поэтому то, что происходит с телом, душу вообще не затрагивает.

Константин Мацан:

— Петр Пашков, доцент ПСТГУ, кандидат теологии, сегодня с нами в программе «Светлый вечер», но вот еще одно эпохальное произведение Августина — «О граде Божьем». Я понимаю, что про него тоже можно говорить очень-очень долго и подробно, но все-таки вот в контексте нашего разговора, исходя из того, что вы сегодня уже рассказали про Августина, основные мотивы этого произведения, и как они вот вписываются в общий подход Августина к богословию?

Петр Пашков:

— Мне кажется, очень интересно, что делали святые отцы с наследием античного мира. Простите, я, кажется, начинаю как-то издалека, но приходится. Они его немножечко расколдовывали. В античности ведь не было деления на светское и церковное, ну, в смысле, культовое, храмовое, не знаю, какое-нибудь. В греко-римской античности этого концепта просто нет, они его не понимают на самом-то деле, и поэтому вот Рим, он, например, побеждает в войнах? Он почему побеждает? Он все равно прямо говорит, есть народы, которые сильнее нас, это германцы, есть народы, которые храбрее нас, там, греки, хитрее нас, карфагеняне, умнее нас, греки. Почему мы их всех победили? Он говорит, потому что мы угодны богам, мы самые благочестивые. Почему мы побеждаем весь мир? Потому что боги хотят даровать победу Риму. А зачем боги хотят даровать победу Риму? Потому что боги хотят, чтобы их божественная воля воплощалась в законы человеческого жития, чтобы люди жили по божественным законам, а боги сами этого сделать не могут, античные языческие боги, с точки зрения самих античных язычников, не могут сделать так, чтобы люди вели себя правильно. Нужно, чтобы их что-то заставило. Для этого избирается один народ, римский народ, одно государство, римское государство, его законы, потому что они ближе всего к божественным законам, и дальше оно приводится к господству над всем миром, чтобы править миром и устанавливать в нем божественную правду. Поэтому Римская империя священна, она не случайность, она есть божественный замысел, так сказать, о мире. Августин и Амвросий, в том числе, святитель Амвросий, занимаются тем, что это все дело немножко расколдовывают. Амвросий там ведет такой спор об алтаре Победы, в котором доказывает, что воинские победы римского государства связаны с тем, что вы просто воевали вы хорошо, вы доблестные были, воздержанные были, семейные были, храбрые, и поэтому вы побеждали, а не потому что вам помогают боги. Победа добывается не у алтарей, а победа добывается в строю. И вот Августин проводит ту же операцию, но не только с военными победами Рима, но и с поражениями Рима в связи с варварскими нашествиями, вообще со всей римской картиной мира. Он ее всю берет и немножко расколдовывает. Как он это делает и в связи с чем? В связи с падением Рима от готов. Готы приходят, разоряют Рим, и это становится величайшей трагедией, шоком невероятным. То есть само падение Западной Римской империи, в общем-то, прошло как бы так, более-менее незамеченным, оно спустя несколько десятилетий, но все уже привыкли к этому моменту, что Рим грабят, все кому не лень. А тут вот это первое разорение Рима, оно становится шокирующим, вообще никто не понимает, что это такой вечный город, столица священного царства римского, так сказать, вдруг неожиданно оказывается повержен, захвачен варварами. Вот, и господствующее настроение среди жителей Западной Римской империи, там язычество оставалось крепче, чем на Востоке, надо сказать, особенно среди аристократии. Было много языческих аристократов, действительно, еще в этот момент даже. Это то, что все дело в христианах, что отвергли старых богов, старую веру отринули, и поэтому боги гневаются, потому что Римская империя больше не выполняет ту миссию, для которой боги ее задумали, претворение божественных законов в жизнь человеческого общества. Вот, и Августин начинает это все с того, что книга «О Граде Божьем», она вообще-то называется книга «О Граде Божьем против язычников». Он начинает с того, что говорит, что, конечно же, не христианство виновно в поражениях Рима, вот, виновны совсем другие вещи. И смотрите, да, «О Граде Божьем, «De Civitate Dei», «Civitas» — это и город, и одновременно государство по-латински, да, вот, точно так же, как в греческом «полис», да, это и город, и государство, «De Civitate Dei», «О Граде Божьем», о настоящем Граде Божьем, настоящий Град Божий — это не Римская империя, говорит Августин, да, настоящий Град Божий — это Церковь Божия, которая не совпадает ни с одним государством, ибо варвары тоже могут быть христианами, вот эти завоевывающие Римскую империю варвары, да, они враги именно в политическом смысле, но они будущие христиане или нынешние христиане, Августин приводит там пример, что варвары, грабившие и разорявшие город Рим, не нападали на людей, которые прятались в христианских храмах, потому что у варваров было много христиан, и они уже не считали для себя возможным убивать людей в христианском храме. Вот, и вот Августин, да, разворачивает эту мысль, да, о том, что Град Божий, Народ Божий — это христиане, Народ Божий складывается из людей всех народов, всех государств, которые принимают благую весть, которые становятся христианами. То есть он здесь как бы противодействует отчасти такому, ну, соблазну священной империи в христианской одежде, соблазну не просто, да, полюбить, да, христианскую Римскую империю, Византию, да, вот, или там потом Москва, да, Третий Рим, но всерьез поверить в то, что она и есть единственный настоящий подлинный Град Божий в том же смысле, в котором древнеязыческая Римская империя считала себя, вот, пристанищем богов и божественной воли. Вот, да, соблазна обожествить это все, да, сказать, что вот мы, так сказать, с нами Бог всегда, абсолютно всегда. Вот, да, устранить из этого вот компонент неотмирности, что ли, христианства. Вот, и поэтому Августин это очень горячо отстаивает. И выводит такую мысль, да, что Град Божий — град человеческий, град земной, и, соответственно, град дьявольский, потому что то, что человеческое вне Бога оказывается под властью дьявола, Августин не допускает существования каких-то промежуточных средних нейтральных людей. Вот, в этом смысле проявляется вот такой жесткий радикализм в некотором смысле. Он говорит, определяются, чем они на самом-то деле, по-настоящему, чем их определяют, потому что ведь и в Церкви есть люди, которые живут по правилам града земного, кто и не являются подлинными христианами, хотя и на словах христиане и крещены, и так далее. И он говорит, чем это определяется — любовью. Град Божий — это город-сообщество всех тех людей, которые любят Бога до забвения самих себя. А что такое град человеческий? А это сообщество тех людей, которые любят самих себя до забвения Бога. В конечном итоге, снова, как в этой истории с грушами, любой грех в пределе своем — это дьявольское отриновение Бога, любая добродетель — это в пределе отвержение самого себя ради Бога. Вот, именно ими определяется, конституируется Град Божий, град человеческий. Это не империя, в которой ты можешь четко провести кто тут за Бога, а кто за дьявола. Это вот граница, которая пролегает по человеческим душам, по человеческим сердцам, о которой нам судить, собственно, и не дано. Августин прямо говорит, что ты не можешь определить, кто принадлежит Граду Божьему и кто принадлежит граду человеческому. Поэтому ты к каждому человеку должен относиться как к потенциальному гражданину Града Божьего, а вдруг он сейчас или в будущем будет гражданином этого города.

Константин Мацан:

— Получается, что Град Божий не совпадает механически с Церковью, а град человеческий не совпадает механически с секулярным государством.

Петр Пашков:

— Да, абсолютно не совпадает. То есть, безусловно, Римская империя — это одно из проявлений человеческого града, поскольку она и есть светское общество. Но поскольку она состоит из людей, каждый из которых имеет потенциал к тому, чтобы быть спасенным, она может быть и Градом Божьим. То есть, да, это смещение вопроса с империй, царств, государств и народов на каждого человека. Вот эта, помните, знаменитая фраза Достоевского, что дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей? Она очень августиновская, на самом деле, в том отношении, что как раз именно так и устроен Град Божий и град человеческий. Граница Града Божьего и града человеческого порой может проходить внутри человека, вот буквально по сердцу человека может пролегать, так сказать, линия их боевого соприкосновения в некотором смысле. Вот, это вот мне кажется очень важным. И да, что делает Августин, получается, да, видите, к нему приходят и спрашивают, почему наша империя падает. Виноваты, наверное, в этом христиане, кто из своей верой прогневали старых богов, которые когда-то давали нам победы. Августин смещает вопрос и говорит, вообще не в том дело падает империя или нет, важно другое, важно, где пролегает граница любви в твоем собственном, человек, сердце. Вы неправильно ставите вопрос, потому что вы считаете, что империя это Град Божий, а на самом деле Град Божий —это вы.

Константин Мацан:

— А вот заговорили вы сейчас про человеческое сердце, и можно встретить такие слова, что Августин был таким первым, если угодно, христианским психологом в каком смысле, что принципиально в его работах акцент ставится на внутреннем мире человека, и даже в обсуждении Бога, скорее, всегда путь к этому рассуждению, к слову о Боге лежит через внутренний мир человека вплоть до неких попыток обосновать идею Троицы через внутренний состав человека, вот как есть Бог-Отец, Бог-Сын и Святой Дух. Вот такую же троичную структуру Августин обнаруживает в человеке как ум, и это некое такое вот место Бога-Отца, если угодно, Слово — логос, Сын Логос, и у человека есть слово для того, чтобы выразить то, что знает ум, и есть третья часть, это любовь к человеку, чувства, да, все, что связано вот с такими, с хотеньем, с желанием, и это вот некое вот место Святого Духа. С одной стороны, красивая схема, с другой стороны, насколько она вот как-то оценивается вами вот с позиции такого православного богословия?

Петр Пашков:

— Ну, не то чтобы я в том положении, чтобы оценивать Августина сам по себе, но да, в принципе, у Августина есть, мы вот об этом как-то не особо говорим, да, мы, так сказать, более в его позитивном ключе рассматриваем, у Августина, конечно, есть такая особенность, что он мыслитель очень оригинальный, и за счет этого не всегда, так сказать, однозначный, да, у него есть такая специфическая концепция предопределения, вот, и вот, да, довольно специфический подход к тринитарным аналогиям. Вообще, в принципе, все отцы используют аналогии. Для того, чтобы говорить о Троице, приходится их использовать. Там, да, классическая аналогия, там, солнечный диск, лучи солнца и тепло солнечное, да, вот Отец, Сын и Святой Дух. Вот, там, источник, ручей и, там, озеро, да, тоже, да, аналогия. Но отцы обычно более чётко, что ли, дают себе отчет в ограниченности аналогий, а Августин иногда подходит к аналогиям с такой серьезностью, как будто бы они действительно что-то доказывают, не показывают, не иллюстрируют, не наводят на мысль, а вот прям буквально что-то значат в доказательном смысле. Меня это всегда немножко удивляет, я не очень понимаю, как он при этом мыслит, да, потому что ведь ты же сам придумал эту аналогию, как ты можешь что-то доказывать? Это же, её же не было до того, как ты её придумал. Вот, мне это не всегда бывает понятным, вот, но что касается конкретно вот этой аналогии, которую вы вспомнили сейчас, да, это действительно, что Отец есть ум, вот, Сын есть Мысль или Слово Отца, а Дух Святой — это взаимная любовь Отца и Сына, эта аналогия конкретно была использована буквально на православном Востоке святителем Григорием Паламой, потому что Палама был одним из первых читателей Августина в переводах на греческий язык, его перевели в большой его трактат о Троице в XIII веке, в конце XIII века его перевели наконец-то, до XIII века Августин очень мало был переведён на греческий, один был переведён текст, потому что у него была переписка со святителем Кириллом Александрийским, и вот для Кирилла Александрийского он перевёл один текст, заказали перевод и сделали. Но это был маленький текстик и второстепенный, в общем, довольно. А тут большой текст, и святитель Григорий Палама его буквально использует, действительно использует эту аналогию, принимает её, правда, парадоксально немножко, потому что эта аналогия использовалась в последствии как одно из доказательств учения об исхождении Святого Духа от Отца и Сына, филиокве, поскольку любовь у людей есть любовь взаимная, любовь Отца и Сына — это общая любовь, и без одного из них, так сказать, любви бы не было. Но святитель Григорий Палама просто отказывается принимать этот непонятно откуда берущийся ход, что любовь обязательно должна иметь два источника. Нет, любовь — это то, что происходит, от Отца обращена к Сыну, Отец любит Сына, действительно, и любовь Отца к Сыну, и есть Святой Дух, может быть, соотнесена со Святым Духом, скажем так. Поэтому, да, в общем, аналогии эти есть, Августин, на мой взгляд, их немножко переоценивает, но конкретно эту святитель Григорий Палама даже использовал, что, кажется, о чём-то да говорит.

Константин Мацан:

— Вот ещё одна тема августиновская, о которой мне интересно вас спросить, это то, что он пишет о свободе, и тема такая тоже в чём-то не так просто укладывающаяся в голову, особенно для современного читателя, слушателя, когда мы привыкли говорить о свободе, как свободе выбора между какими-то альтернативами, а Августин говорит о свободе как о каком-то другом вот таком состоянии человека в соответствии вот чему-то, вот поясните.

Петр Пашков:

— Да, ну, во-первых, нужно понимать то, что Августин такой, ну, в общем, платоник, всегда остался немножко платоником, поэтому для него благо есть только одно, и поэтому не может быть множества благ, и любое движение есть движение к благу или от блага. Помните, да, вот эту мысль, что любовь к самому себе доходит до забвения Бога, либо любовь к Богу до забвения к самому себе. Человек либо идёт к Богу, к высшему благу, единому истинному благу, либо он от него отдаляется, нет никаких вариантов любого действия, либо так, либо так. Поэтому для Августина нет свободы, ну, в смысле, не то чтобы нет, но второстепенное значение имеет свобода как свобода выбора, поскольку не из чего выбирать, есть только благо и зло, вот, никаких других вариантов не существует, нечего тут выбирать-то, что ты тут выбирать собрался, вот, говорит нам святой Августин, с одной стороны. С другой стороны, да, у Августина есть очень определенная идея, да, что человек определяется тем, что он любит, а вот дальше у него интересная мысль, что чтобы что-то полюбить, нужно это что-то познать, вы не можете любить то, чего вы не знаете, вы можете тосковать по этому, хотите этого, но вы не будете знать, на что именно должна быть обращена ваша любовь. Поэтому у святого Августина есть вот эта мысль о том, что для того, чтобы человек возлюбил Бога и мог спастись, человек, живущий вот в состоянии первородного греха, закрытый от Бога, да, вот между ним и Богом стоит вот эта стена, да, как сказать, черный кокон такой некоторый, Бог должен сам этот кокон пробить и явиться человеку, не в прямом физическом смысле слова, а прикоснуться к его душе благодатью, и тогда, по мнению святого Августина, человек не сможет не потянуться к Богу, если Бог коснулся души человеческой, то человек не может предпочесть не пойти за Богом, это тоже платновская идея, потому что вы помните, что Сократ у Платона говорит, что никто никогда не творит зла сознательно, нельзя знать добро и не пожелать его, не пойти за ним. Если человек совершает зло, то он делает его только потому, что он не знает истинного блага. И Августин эту интуицию принимает. Если человек грешит, то только потому, что Божья благодать его не коснулась ещё в полной мере, в достаточной мере, потому что благодать непреодолима. И вот в этом отношении учение Августина о свободе сильно отличается от того, как мыслят даже самые строгие аскетичные отцы, другие многие, например, Максим Исповедник. Максим тоже считает, что есть только одно благо и только одно зло, нет никаких вариантов. Но Максим считает, что благо может быть отвергнуто человеком, человек может познать благо и не возжелать его, не принять его. А Августин считает, что нет, что благодать действует на человека непреодолимо, она влечёт его с непреодолимой совершенно силой. Именно потому, что эта красота превыше всякой красоты, сладость превыше всякой сладости, и никто не может, испытав хоть частицу её, не возжелать её.

Константин Мацан:

— Получается, свобода — это не просто выбирать, а человек, который на самом деле предпочёл благо, он-то истинно свободный.

Петр Пашков:

— Свободный, да, свободный человек — это тот человек, который освобождён от неспособности знать Бога. Фактически свобода — это не свобода от, так сказать, это свобода для. Свобода для познания Бога. Это единственное, для чего она, в общем-то, существует.

Константин Мацан:

— Ну что ж, спасибо огромное за эту беседу. Как всегда, мы в разговоре про такого масштаба фигуры хотели объехать белый свет и, как говорил Чацкий, не объехали сотой доли, но вот пусть наш сегодняшний разговор станет таким побуждением для слушателей перечитать что-то из Блаженного Августина и к его мысли прикоснуться. Петр Пашков, кандидат теологии, доцент православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, был сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Мы говорили про Блаженного Августина. Дорогие друзья, завтра в это же время мы продолжим разговор о защитниках православия на Латинском Западе. Оставайтесь с нами. У микрофона был Константин Мацан. До свидания.

Петр Пашков:

— До свидания.


Все выпуски программы Светлый вечер

Мы в соцсетях

Также рекомендуем