Светлый вечер с Петром Алешковским. Гость программы: Ольга Вельчинская (02.11.2017)

В гостях у Петра Алешковского была художник Ольга Вельчинская.

Наша гостья говорила о своей книге, составленной из писем и записей ее ближайших предков, а также рассказала о своем деде Александре Бари, инженере, много работавшем с Владимиром Шуховым еще в дореволюционной России, а также поделились воспоминаниями о своем детстве и интересных людях, с которыми приходилось встречаться.

---

П. Алешковский

— Здравствуйте, дорогие, слушающие нас, люди! Это программа «Светлый вечер», радио «Вера»! И я, Пётр Алешковский, в студии! Напротив меня сидит замечательный рассказчик: Ольга Вельчинская — художник и в каком-то смысле писатель.

О. Вельчинская

— Здравствуйте!

П. Алешковский

— Писатель, потому что вы написали книгу «Квартира №2 и ее окрестности». По сути, это такое изыскание и мемуары. То есть это история и семьи, которая, понятно, ветвится вглубь. И удивительным образом, мы вот с вами говорили перед записью, что сегодня как-то стало более-менее нормально, многие стали стараться интересоваться прошлым своей семьи. А вообще раньше это было так как бы не в заводе, что называется. Что понудило вас написать эту замечательную книжку?

О. Вельчинская

— Знаете, дело в том, что я, конечно, не писатель и даже не графоман. А история этой книжки, откуда она взялась… Дело в том, что в какой-то момент, когда я уже была более чем взрослый человек, а именно в 1993 году, ушли мой отец и тётушка, и оказалось, что у нас дома существует некий такой вполне объемистый домашний архив — такие бумажные пласты. А пласты эти сохранились, самые странные как бы даже артефакты среди всего прочего там обнаружились, потому что наша семья (бабушка и дедушка) в 1918 году оказались таким грустным образом практически на улице, были вынуждены оставить родительский дом. И на дворе стояла весна 1918 года, как понятно…

П. Алешковский

— А город?

О. Вельчинская

— Москва. Время не самое простое, маленькая дочь и в ближайшее время ожидалось рождение моего отца. И кинули клич друзьям, что нужна какая-то квартира или комнаты, куда можно было бы срочно переехать. И такая квартира нашлась в Мансуровском переулке — это между Остоженкой и Пречистенкой. Прежде там жил замечательный человек, снимал эту квартиру. Не все знают этого писателя, а он изумительный — Сергей Сергеевич Заяицкий. Это, в общем-то, человек круга Булгакова, Ляминых, Топлениновых, Ермолинского. И этот Сергей Сергеевич Заяицкий, молодой ещё человек, был младшим братом бабушкиной подруги Наташи, с которой они учились в Первой московской гимназии и потом продолжали дружить, собственно, вплоть до известных исторических событий, потому что Наташа ещё в самом начале XX века покинула своего мужа и обосновалась с детьми (мальчиком и девочкой) в Риме, там и осталась. Бабушка к ней ездила каждую весну, и они там путешествовали по Италии. И этот Сергей Сергеевич как раз освободил эту квартиру, и наши поселились там, впопыхах привезли какие-то вещи. Бабушка была художник, уже взрослые были люди, поженились они уже довольно поздно. И оказалось, что… А семейство наше — такое творческое во всех поколениях, не особенно увлекающееся ремонтами, какими-то основательными генеральными уборками, поэтому эти семейные бумажные пласты накапливались, накапливались и накапливались до тех пор, пока до них не добралась я. Обнаружив эти, конечно, бесконечно ценные свидетельства жизни семьи, я, находясь в тот момент в такой довольно сложной психологической ситуации, потому что болели и уходили родные люди, принялась сначала их рассматривать, а потом решила перепечатать, потому что там было множество дневников, многие сотни писем, какие-то забавные бумажки, то, что называется прикольные, какие-то случайно сохранившиеся свидетельства эпохи. Для начала я всё это перепечатала (ну не всё, а какую-то часть), а потом поняла, что это дело бессмысленное, потому что это надо как-то прокомментировать для того, чтобы гипотетический читатель (допустим, моя дочь) вообще поняли бы, о чём идет речь. И таким вот документом я написала такие комментарии. И потом вот чудесным образом наш друг, которая уже появилась позже, но чудесный и любимый, оказавшийся редактором издательства «Русский путь», эти тексты мои увидела…

П. Алешковский

— И получилась книжка?

О. Вельчинская

— Да. И книжка такая возникла.

П. Алешковский

— Ну давайте тогда вот и попутешествуем вниз и вширь, потому что фамилия у вас Вельчинская, а в крови, как обычно у российского человека, очень много чего намешано.

О. Вельчинская

— Да.

П. Алешковский

— И я знаю, что и итальянцы есть… И слово вам!

О. Вельчинская

— Ну вот, собственно говоря, такой наш самый, что ли, известный родственник, имя которого особенно в последнее время как-то возникло — это мой прадед, то есть отец моей бабушки — Александр Вениаминович Бари — человек, который… Собственно, его история такова. Его отец, то есть мой прапрадед Вениамин Матвеевич Бари, имея какие-то… Он был, вообще-то, почитатель Александра Гумбольдта, так он себя считал. Собственно, прадед мой и назван в честь Александра Гумбольдта. Во всяком случае такой апокриф в семье существует. Но этот Вениамин Матвеевич, будучи каких-то таких определенных взглядов, находясь в переписке (опять же, это со слов родственников) ни больше, ни меньше, как с Карлом Марксом, как-то себя так проявил таким образом, что ему было предложено покинуть Россию. Вернее, даже так… Сначала он ездил каждый год в отпуск в Швейцарию, а жил он в Петербурге и преподавал языки в Пажеском корпусе. Он был полиглот. А во время своих отпусков он издавал такие брошюры в Швейцарии на какие-то такие социалистические темы. И ему было предложено на выбор: либо в Сибирь, либо на Запад. Он, естественно, выбрал Запад, потому что у него было 12 человек детей, жена и т.д. И буквально в течение двух суток они уехали из России в Швейцарию.

П. Алешковский

— Но при этом они сами были когда-то приехавшие из Италии, да?

О. Вельчинская

— Нет. Ну приехали какие-то предыдущие поколения, потому что…

П. Алешковский

— Фамилия итальянская!

О. Вельчинская

— Нет, потому что, вообще-то, Вениамин Матвеевич Бари прибыл в Петербург из Либавы. Да, и они вот были из России, и мой прадед, 16-ти летний мальчик в те времена, поступил в Цюрихский политех, успешно его окончил, после чего нанялся механиком на пароход «Perier» и отбыл в Североамериканские Штаты, где стал работать в Детройте на мостовом заводе помощником инженера и довольно быстро сделал прекрасную профессиональную карьеру. А именно, если он прибыл в Америку в 1870 году, то уже в 1876 году он принял участие в конкурсе на строительство павильонов Всемирной выставки, посвященной столетию независимости Североамериканских Штатов, и получил там Гран-при и золотую медаль. И, собственно, первое здание, строение со световыми, купольными окнами и сетчатыми, застекленными перекрытиями были им спроектированы.

П. Алешковский

— Он был архитектор или инженер?

О. Вельчинская

— Он был инженер, сугубо инженер. Но на эту Всемирную выставку в Филадельфии приехала делегация из России. И он как российский человек был приставлен к ним в качестве сопровождающего лица. Там были всякие прекрасные люди: Жуковский, кто-то ещё и, среди прочих, молодой инженер Шухов Владимир Григорьевич. И эти два молодых человека — 23-х летний Шухов и 29-ти летний Александр Бари — очень друг другу приглянулись, какие-то у них возникли контакты. А мой прадед уже был тем временем женат, женился он тоже на такой девушке из Латвии, из Риги. Она была из такой немецкой семьи мелкопоместных — Эда фон Грюнберг. И она тоже очень стремилась вернуться как-то в Россию, ей было там лучше. И они, действительно, спустя два года уехали в Россию. И в начале вот этой его российской жизни его пригласил к себе главным инженером Людвиг Нобель, и мой прадед Александр Бари налаживал нефтяное дело.

П. Алешковский

— Каспий?

О. Вельчинская

— Да. В Баку и в Грозном. И у него было даже такое название «грозный Бари». Потом он, кстати, передал свою должность Шухову на какое-то время. Ну и он стремился, конечно, начать свое собственное дело. И там с некоторыми… Не сразу, но довольно быстро он открыл в Москве строительную контору, куда главным инженером и техническим руководителем был приглашен Шухов. И вот эта пара Шухов-Бари в течение 35 лет душа в душу существовали, сотрудничали. Это была такая потрясающая, редкостная, провинциальная встреча гениального инженера Владимира Григорьевича Шухова и блистательного организатора, который тоже был в качестве инженера не лыком шит, потому что было соответствующее образование, и он понимал, с кем он имеет дело. И эти два человека сотворили здесь, в России, множество прекрасных, замечательных дел. Перечислить это невозможно!

П. Алешковский

— Но хоть что-то!

О. Вельчинская

— Ну хотя бы, допустим, если речь идет о Москве (но это далеко не основное), то это вот эти световые фонари и перекрытия: ГУМ, ЦУМ, Пассаж, Метрополь, Музей изобразительных искусств, Новая сцена Художественного театра. Да, потом, собственно говоря, был еще выстроен Котлостроительный завод Бари, который потом преобразовался сначала в «Парострой», а потом в «Динамо». Что же касается страны, то, во-первых, конечно, они очень серьезно занимались нефтяным делом. То есть всякие разные нефтеналивные баржи, всякое разное. В общем, этот счет бесконечен! Это элеваторы, маяки…

П. Алешковский

— Большое, грандиозное бюро!

О. Вельчинская

— Да-да. Это гиперболоидные башни… Одних только мостов по Сибири — более 400 штук.

П. Алешковский

— Ничего себе!

О. Вельчинская

— Да. Это были такие выездные бригады, причем Александр Вениаминович как-то очень так толково подходил к любому делу, рационально и правильно. В частности, на свой Котлостроительный завод «Динамо» он пригласил в большом количестве жителей города Гороховца.

П. Алешковский

— Я напомню нашим слушателям, что мы на радио «Вера»! У нас передача «Светлый вечер вместе с Петром Алешковским»! И в гостях у меня Ольга Вельчинская, которая вспоминает. Пожалуйста!

О. Вельчинская

— Так вот. Есть такой замечательный город Гороховец во Владимирской области.

П. Алешковский

— Да, блестящий!

О. Вельчинская

— Да. И выяснилось не так давно, кстати говоря… К сожалению, его уже нет на свете, это совершенно замечательный человек — Николай Иванович Андреев, который занимался историей этого города, сам был потомок одного из рабочих завода Бари — клепальщика Андреева. И он мне рассказал это, от него я почерпнула. Он, собственно, выпустил книжку, и было переиздание. Она называлась «Гороховецкие отходники». Вот эти люди, гороховчане, как выяснилось (опять же это я знаю от него, я не придумала), что до сих пор, оказывается, это имя не пустое в этом городе Гороховец, потому что существует в семьях воспоминания, предания о том, как жилось вот этим котельщикам, работавшим на Котлостроительном заводе Бари. Они работали вахтовым методом, то есть они сколько-то времени находились в Москве, потом дома, и условия у них были замечательные, потому что, будучи, в общем, человеком, конечно, европейского склада, Александр Вениаминович был одним из тех фабрикантов, которые считали, что условия должны быть более чем человеческие, тогда будет качество работы. То есть эти рабочие жили на съемных…

П. Алешковский

— То, что было свойственно многим крупным фабрикантам того времени!

О. Вельчинская

— Да.

П. Алешковский

— Даже в малюсеньком тверском городе Кувшинове была бумажная фабрика, где дама, которая подхватила умирающее производство, понастроила Дом культуры, например, до сих пор стоят дома. Сейчас, правда, поставили ей памятник, но её обожали в этом городе. Оказывается, можно и так!

О. Вельчинская

— Да. И имело смысл именно так жить ко всеобщему удовольствию: и к удовольствию хозяина этого предприятия, и его рабочих. И существуют такие свидетельства, и довольно много документированных, как это всё происходило. И даже вот, например, Лев Толстой, как выяснилось (тоже это всё засвидетельствовано в дневниках его секретаря), интересовался устройством производства на Котлостроительном заводе, и они были знакомы.

П. Алешковский

— Чем только Лев Николаевич не интересовался!

О. Вельчинская

— Да. (Смеется.) Поскольку прадед в какой-то момент помог по просьбе Льва Николаевича переезду в Канаду группы «духоборов», и как-то у них завязались какие-то отношения. А в семье обожали Толстого, был культ Толстого и т.д.

П. Алешковский

— Понятно.

О. Вельчинская

— А что касается опять же Толстого, так вот я так предполагаю, что… В общем, может быть, что это и не совсем так, но мне кажется, что моя бабушка училась рисовать (она была ученицей Леонида Осиповича Пастернака), и у меня такое ощущение, что отчасти выбор учителя был связан вот с иллюстрациями к «Воскресению». Может быть, так.

П. Алешковский

— Ну вот я знаю еще, например, что вы видали самого Пастернака (поэта, имеется в виду).

О. Вельчинская

— Ну это не считается. Я его видала, когда я была маленькая девочка, ребенок. Да, я его видала.

П. Алешковский

— Именно, да.

О. Вельчинская

— Это не считается.

П. Алешковский

— Знаете, это даже племянник Маршака, археолог Борис Маршак, рассказывал мне, что, когда они ехали с дядей в эвакуацию, Ахматова читала «Поэму без героя», а он говорит: «Да, я помню, что Ахматова читала «Поэму без героя». Это было очень здорово! Ничего не помню, но помню, что читала, потому что рассказали!»

О. Вельчинская

— Нет, я помню…Вернее, действительно, Борис Леонидович, который знал мою бабушку с юности, естественно, и они… То есть вот эти две семьи: семьи Пастернаков и семьи Бари, вот, в частности, семья моей бабушки были связаны такими приязненными чувствами. И, собственно, до бабушкиной смерти, действительно, Борис Леонидович… Он же очень любил гулять по Москве, а мы же все жили рядом, неподалеку друг от друга. И он действительно заходил и приносил… Я-то, собственно, помню только то, что он каждый раз приносил такой маленький шоколадный набор с оленем на крышке. Я его видела, да. Может быть, даже, я так думаю, что, наверное, меня родители вот так вот подводили, чтоб я посмотрела и, может быть, на будущее запомнила. А, вообще, я просто слышала из соседней комнаты, из-за двери его гудение. Естественно, я ни одного слова разобрать не могла. Поэтому мое знакомство с Пастернаком, увы… Его не было! (Смеется.)

П. Алешковский

— Понятно. Хорошо, а кто еще в семье? И к чему пришла семья? Выжили ли люди? Или попали под «мясорубку»?

О. Вельчинская

— Вы знаете, люди в основном… У Александра Вениаминовича Бари было же девять человек детей. Десятый, старший, самый первый сын, скончался ещё в Америке от детской болезни. А потом родились еще девять: шестеро дочерей и три сына. И надо сказать, что они все прожили долгие жизни. То есть я даже тут посчитала, что как бы наш прадед Александр Вениаминович подарил своим детям в общей сложности 756 лет жизни.

П. Алешковский

— С ума сойти!

О. Вельчинская

— Девять человек. Самая необыкновенная долгожительница была одна из его дочерей (прямо как раз посерединке) — Лидия Александровна Воскресенская. Вот она прожила 96 лет в ясном разуме. Она работала до 85 лет в Румянцевской библиотеке, переводила с четырех языков, составляла такие дайджесты, замечательная была дама. Вот, кстати, её муж, Александр Дмитриевич, на канале Москва-Волга был врач-инфекционист. В качестве заключенного он провел там годы. Но, в общем-то, как-то, надо сказать, что, в общем, обошло эту огромную семью. То есть там были всякие эпизоды, но в то время, как со стороны моей мамы дед погиб, его расстреляли, а вот эта семья как-то вот выжила. При том, что, можно себе представить, что сыновья и младшая дочь, все они оставались… Изначально они были североамериканские граждане. Так же как и прадед, кстати! Но прадед на свое счастье и удачу скончался в апреле 1913 года. То есть ни до каких прочих приключений российских людей он не дожил. А сыновья уехали при разных обстоятельствах, и младшая дочь. А пятеро дочерей, которые вышли замуж за российских подданных, прожили свои жизни здесь. Жизнь каждой была более чем нелегкой, но вот такие самые ужасные, трагические ситуации, сюжеты обошли семью.

П. Алешковский

— А война?

О. Вельчинская

— В войну наши были в эвакуации, а семьи других сестер были кто-то в Казани, потому что судьба уже их, так сказать, определила в Казань еще вот в те времена до переворота…

П. Алешковский

— То есть на фронте никто не был?

О. Вельчинская

— На фронте были бабушкины племянники. И даже один из их племянников, такой Кирилл Александрович Воскресенский, сын вот этой нашей долгожительницы Лидии Александровны, он был университетский аспирант, вся их группа ушла в ополчение, попали в плен, из плена бежали, он был организатором этого побега. И бежала большая группа — человек тридцать военнопленных, из которых образовался партизанский отряд под его именем «Кирилл». И дядя Кирилл долго считался пропавшим без вести, а он был в каком-то серьезном… Вот сейчас не буду врать, потому что это я перепутаю точно. Его отряд «Кирилл» вошел в какое-то крупное партизанское объединение.

П. Алешковский

— Типа Доватора такое?

О. Вельчинская

— Вот что-то такое!

П. Алешковский

— Понятно.

О. Вельчинская

— Не буду врать, да. И потом он вот нашелся, есть какие-то письма, где люди пишут. А даже, собственно, у его родной сестры родился в 1943 году мой кузен, нынешний биолог Кирилл Трувеллер, и его назвали в честь как бы вроде бы как погибшего дяди.

П. Алешковский

— А он погиб?

О. Вельчинская

— Нет-нет! Он выжил, потом прекрасно преподавал на географическом факультете в университете много лет. Как ни странно, вот всё обошлось. Вот таким образом!

П. Алешковский

— Просто я уже для себя как бы проверяю. Потому что каждый, кто приходит сюда, его семья каким-то образом отдала дань XX веку: либо это ГУЛАГ, либо это война. И это всегда так, это понятно! Но просто вот приходят люди один за одним на «Светлый вечер», и обязательно кто-то погиб за страну или от страны. Это обычная история!

О. Вельчинская

— Вот мою двоюродную бабушку (это сестра моего деда Семена Борисовича Айзенмана) расстреляли немцы в Армавире, она была врач-окулист. Вот она погибла там. Моего деда со стороны мамы — Фауста Львовича Дасковского расстреляли в Томске 29 января 1938 года. Он похоронен там на Каштачной горе. То есть не похоронен, а упокоился, так будем считать. Вот со стороны мамы, да… Мама у меня вообще осталась в 1937 году сиротой. А вот наших московских как-то вот при всех сложностях и катаклизмах самое такое трагическое обошло.

П. Алешковский

— Ну что ж, самое время сказать, чтобы слушающие нас не покидали нас. Мы на минуточку сейчас исчезнем из эфира и вернемся вскоре снова!

П. Алешковский

— Ещё раз, здравствуйте! Это программа «Светлый вечер вместе с Петром Алешковским»! Со мной сегодня в студии Ольга Вельчинская — замечательный художник, человек, написавший книгу «Квартира №2 и ее окрестности» (она есть в интернете, если кому интересно). Эта книга о большой семье. Вот я не знаю, гордитесь ли вы ими или вам важно знать… Вот какое ваше отношение? Понятно, вы рассказали про Бари — такого крупного, как бы сегодня сказали, олигарха. Я думаю, что это был человек очень состоятельный и великий строитель, великий конструктор. То есть это были деньги, нажитые умом и невероятной расторопностью, и талантом. А кто еще на этом большом дереве?

О. Вельчинская

— Вы знаете, гордиться-то, собственно… Как можно гордиться предками? Это что-то совершенно уже другое. Это просто интересно и как-то хотелось бы…

П. Алешковский

— Вот я очень рад, что вы это сказали, потому что сегодня, к сожалению, есть такая тоже мода кем-то гордиться. Значит, «гордишься — молчи», «гордись ради себя». Ну вот приблизительно так мне всегда говорили. И дело даже не в гордости какой-то или выпячивании, потому что… Ну смешно, понимаете! Я приставал к своей прабабушке: «А что дворяне?» А она мне сказала: «Дворян больше нет! Нет царя — служить некому! Успокойся!» И я успокоился. Я понял, на самом деле. А вот память — это вещь важная, мне кажется. И поэтому я хочу, чтобы вы продолжили свой рассказ. Пожалуйста!

О. Вельчинская

— Ну что я могла бы рассказать… Наверное, о своей бабушке. Бабушка была вторая по возрасту дочь своих родителей. И она кончила Первую московскую гимназию и предполагала стать историком, и поступила на курсы Герье.

П. Алешковский

— Женские курсы?

О. Вельчинская

— Да, на женские курсы Герье. И даже номер её билета — номер 9. Значит, вот она сразу побежала, как только эти курсы открылись после некоторого перерыва. Несколько лет они не функционировали, и тут же она кинулась, поступила и была в полном восторге. У меня есть её такие дневниковые записи, где она пишет, что совершенно счастлива, она слушает лекции Герье, слушает Трубецкого. В общем, она была в полном счастье от этой учёбы, такое солнечное воспоминание, солнечные записи. Но когда она уже заканчивала эти курсы, она как-то вдруг поняла во время поездки к своей вышеупомянутой подруге Наташе Заяицкой, совершенно очарованная Италией, что, вообще-то, она хотела бы переменить участь и стать художником. И когда она вернулась в Москву, то поступила к Леониду Осиповичу Пастернаку и много лет у него училась. Причем чудесным образом, именно по той причине, что все эти пласты бумажные в нашем доме неприкосновенные лежали много десятков лет, у меня даже есть возможность проследить эволюцию её развития: от самых начальных рисунков до уже таких, которые выставлялись на выставках. Выставлялась она даже в группе «Мир искусства», в Союзе русских художников, каталоги эти сохранились. Но поскольку некоторые эти каталоги выглядят странновато, они представляют собой некое кружево… То есть в какой-то из голодов (или во время военного коммунизма, или войны и т.д.) это всё охотно поедали крысы. Но тем не менее всё это можно прочесть, изучить. И вот она стала таким профессиональным художником, её призвание — это, конечно, не портреты, не жанры, а пейзаж.

П. Алешковский

— Она была членом Союза художников?

О. Вельчинская

— Да, она была членом Союза художников.

П. Алешковский

— Леонид Осипович ведь жил в Англии, по-моему.

О. Вельчинская

— Они уехали сначала в Германию, а уже в соответствующие годы они уехали… Их забрала Лидия Пастернак, она вышла замуж за англичанина. Но, собственно говоря, письма Леонида Осиповича у нас есть, последнее даже из Лондона. Они, кстати говоря… Вот Елена Владимировна Пастернак издала сейчас толстый том писем Леонида Осиповича. И вот туда тоже включены вот эти наши письма.

П. Алешковский

— То есть они ходили?

О. Вельчинская

— Да, всё хранили!

П. Алешковский

— Нет. Ходили они, доходили?

О. Вельчинская

— Да, доходили. Я не уверена все ли они доходили.

П. Алешковский

— Ну понятно, да.

О. Вельчинская

— А мои родственники не то чтобы были люди бесстрашные, но какие-то немножко легкомысленные, потому что они всё это хранили, ничего не уничтожали. То есть письма были такие… Я бы сказала, их можно было бы использовать против них.

П. Алешковский

— В каком смысле? Описывали жизнь?

О. Вельчинская

— Просто потому что в 30-е годы приходили письма из Америки или из Англии.

П. Алешковский

— Ну это понятно, да.

О. Вельчинская

— Мы же знаем, что это такое, да. Ведь гораздо более невинные вещи не приходили так просто. Да, бабушка была членом Союза художников, но есть у меня среди архивов такая бумажечка, датируется она 1951 годом. Бабушке моей к этому времени уже 73 года. И вот этой пожилой художнице на такой под копирку напечатанной четвертушке бумажки (как минимум, четвертая-пятая копия), где указана её фамилия, пишут, что её исключают из Союза художников.

П. Алешковский

— В 1951 году?

О. Вельчинская

— Да. То есть таким образом… Это было, конечно, оскорбительно, но я не знаю, переживала ли это бабушка. Может быть, и переживала, не знаю. В общем, это было, так сказать, в тренде тех самых лет, когда боролись с космополитами. Ну, так вот.

П. Алешковский

— И потом она вернулась?

О. Вельчинская

— Нет, потом она уже умерла. Она прямо в самом начале 1954 года скончалась. Потому что 1953 год был для многих людей чрезвычайно сложный. И там всякие «от и до»… И, в общем, мой дедушка умер 5 декабря 1953 года, в день сталинской конституции. К счастью, пережил злодея. А бабушка пережила своего мужа на четыре месяца, поэтому речь уже не шла ни о каких восстановлениях. Собственно, при жизни своей бабушка… До революции, да, она участвовала во всех выставках, которые происходили в Москве, а потом никаких выставок не было. И дедушка мой продолжал работать, он был юрист, и он работал юрисконсультом.

П. Алешковский

— Кормил семью?

О. Вельчинская

— Да. И бабушка тоже кормила семью, потому что она нашла для себя очень хорошую нишу. И буквально где-то с начала 20-х годов, наверное, может быть, с середины она вела детские рисовальные группы. И в записных книжечках, где списки её учеников, там чудесные фамилии!

П. Алешковский

— Ну!

О. Вельчинская

— То есть московская интеллигенция, несмотря ни на что, продолжала учить своих детей не только насущному, но и музыке, и языкам, и рисованию. Ну, например, один из бабушкиных учеников, который много лет у нее учился, — Сигурд Оттович Шмидт. Тогда он звался Зига.

П. Алешковский

— Зига Шмидт, да. Историк, знаменитый археограф.

О. Вельчинская

— Да. Допустим, замечательный такой искусствовед Татьяна Павловна Каптерева-Шамбинаго — профессор. Были такие, да, еще недавно жили, и очень я их любила, две изумительные художницы, бабушкины ученицы ​— Ника Георгиевна Гольц и Татьяна Исааковна Лифшиц. Этим прекрасным женщинам жизнь подарила для дружбы 80 лет. Они познакомились 5-ти летними и пришли к бабушке учиться вот такими девочками. И первые какие-то такие творческие импульсы они получили именно у нее. Какие-то замечательные… Вот я смотрю вот эти книжечки, и там Россолимо, Голицыны, Трубецкие… В общем, такая… И, кстати говоря, в течение жизни… Теперь уже нет, всё, теперь этих людей нет. Мне кажется, вот только Татьяна Павловна Каптерева ещё жива, дай Бог ей здоровья. Не знаю, больше никого нет. А на протяжении жизни мне периодически встречались люди немолодые, которые меня спрашивали: «Ой, вы имеете отношение?» Да-да, вот так вот. И таким образом… Собственно, она преподавала до самых последних лет своей жизни, пока она окончательно не ослепла.

П. Алешковский

— А как вы сами пришли к живописи? Это бабушка?

О. Вельчинская

— Нет, бабушка мне дала один единственный урок рисования в жизни. Она умерла, когда мне только исполнилось шесть лет. Этот один единственный урок рисования я помню, мы рисовали с натуры зайчика, которого нужно было нарисовать как бы сначала с одной стороны, потом с другой, как бы два зайчика встретились на полянке — такой у нее был… И, соответственно, создать какой-то пейзаж. А к живописи я пришла, потому что мой отец — художник Алексей Семенович Айзенман — живописец. Он родился художником, потому что дети моей бабушки, её старшая дочь Татьяна Семеновна Айзенман (Семенова) стала искусствоведом. И вторую половину своей жизни она всерьез занималась народным искусством, есть её книги, они есть в интернете. Одна из них называется «Искусство Полховского Майдана и Крутца», вторая называется «Пути народного искусства», и должна была быть третья книга. Это было задумано как триптих, но, к сожалению, это пришлось на начало 90-х, и произошли такие сложности, что эта книга не была издана.

П. Алешковский

— И не издашь!

О. Вельчинская

— Да, и по целому ряду причин не издашь. Она о народном, наивном станковом искусстве. А отец мой стал художником… Он учился в Училище имени 1905 года у прекраснейшего и любимейшего мною и многими художника Николая Петровича Крымова. И отец мой был пейзажист. Существует, слава Богу, у меня много его работ. И одновременно он был педагог, преподавал с большим таким каким-то энтузиазмом и любовью к своим ученикам, и учеников его много на свете живет. А что касается меня, то, наверное, просто как-то других вариантов не было. Я не могу сказать, что я себя как художника как-то высоко оцениваю, отнюдь нет, но тем не менее я — член Союза художников…

П. Алешковский

— Но наивное искусство вам близко!

О. Вельчинская

— Наивное искусство мне не просто близко, да! Я тоже к нему отношусь чрезвычайно горячо, потому что мой папа… Вообще, художникам всегда жилось непросто при всех режимах, во всех странах, во все времена. Заработать собственным искусством, своим собственным творчеством, я имею в виду, удавалось немногим.

П. Алешковский

— Да-да.

О. Вельчинская

— Либо надо было как-то очень прогибаться, подстраиваться… А, допустим, для того, чтобы получить работу в комбинате (и какую работу!), Бог знает что… И поэтому моему отцу Бог послал замечательную работу. Он стал преподавать в таком прекрасном учебном заведении, которое существует на сегодняшний день уже, наверное, лет девяносто — Заочный народный университет искусств, организованный под эгидой всё той же Надежды Константиновны Крупской чуть ли не в 20-е годы. И это особенное место, надо сказать. Это место, которое дало возможность сотням московских художников на протяжении всей советской истории зарабатывать деньги не какой-то гнусной халтурой, подстраиваясь Бог знает под что, а зарабатывать деньги благородным делом, неся искусство в массы, преподавая людям разные виды искусства.

П. Алешковский

— Мы находимся на передаче «Светлый вечер», на радио «Вера»! И сегодня у меня, Петра Алешковского, в гостях художник Ольга Вельчинская. И как раз поговорим о том, как выжить художнику было в советское время.

О. Вельчинская

— Да. Так вот это учебное заведение, где одновременно училось огромное количество людей, исчислявшееся тысячами…

П. Алешковский

— Со всей страны?

О. Вельчинская

— Да. Причем эти наши учащиеся… Я рассказываю о том, что было в те, в советские ещё времена.

П. Алешковский

— Да-да.

О. Вельчинская

— Среди наших учащихся были солдаты срочной службы и офицеры, были заключенные, были инвалиды, люди с самыми тяжелыми заболеваниями. И стоило это обучение… Это было платно, но деньги были такие…

П. Алешковский

— В советское время?

О. Вельчинская

— Да, это было платно, но деньги были символические. Например, год обучения стоил там 14 рублей.

П. Алешковский

— Понятно, да.

О. Вельчинская

— Ну я уже имею в виду после реформы 1961 года. Но самая, кажется, максимальная цена уже какого-то там пятого курса — это было 24 рубля. В те времена были, к счастью, очень дешевые услуги почтовой связи. То есть можно было за копейки пересылать эти работы. И люди из любых уголков нашей страны… И из тайги у нас были какие-то лесничие…

П. Алешковский

— А вы там тоже работали?

О. Вельчинская

— Я там тоже успела поработать, да. Папа мой работал там 35 лет. И я тоже что-то 12 лет или что-то в этом роде. И самое главное, что…

П. Алешковский

— И люди посылали свои работы прямо?

О. Вельчинская

— Да.

П. Алешковский

— А дальше что? Вот приходит работа…

О. Вельчинская

— Смотрите, система была такая. Вот раз в месяц человек должен был прислать пакет со своими работами.

П. Алешковский

— Не оговаривалось, что это будет холст, масло или графика?

О. Вельчинская

— Нет, во-первых, учитывали возможности человека. Это было довольно свободно. При этом у нас были замечательные учебные пособия, потому что серьезнейшие люди их писали, и очень толковые. Они у меня и сейчас есть, я ими просто зачитываюсь. Была система обучения, рассчитанная на пять лет в общей сложности. И вот московский художник, член Союза художников, или не член, но серьезный художник получает… И вот к нему даже иногда приходят совершенно беспомощные чаще всего работы, и вот этот московский художник, будем его условно называть «профессионал»… Хотя мой папа считал, что не бывает художников профессиональных и непрофессиональных, а бывают хорошие и не очень. Вот он, тем не менее, это рассматривает и думает, какие дать советы.

П. Алешковский

— То есть это должна быть рецензия?

О. Вельчинская

— Да, он пишет рецензию, пишет ответ, печатает на машинке обязательно, не от руки. И постепенно затевается такой диалог. Естественно, с разным успехом, но иногда с поразительным, просто ошеломляющим успехом. То есть люди развивались удивительнейшим образом.

П. Алешковский

— А скажите, куда девались эти картины? Это было на выброс с самого начала? Ведь возвращать назад…

О. Вельчинская

— По идее, как бы на выброс, но что-то возвращали, конечно.

П. Алешковский

— То есть, если человек просил вернуть, то обязаны были вернуть?

О. Вельчинская

— Нет, мы не были обязаны вернуть, но если нас просили вернуть, то мы, конечно, возвращали. Никаких обязательств у нас не было. Но дело в том, что пока мы жили в нашей старой квартире в Мансуровском переулке, о которой, собственно, эта книга «Квартира №2 и её окрестности» и написана, то у нас было две кладовки, снизу доверху заполненные вот этими работами. Но потом, конечно, пришлось их отсеять частично. Но, вообще, самые лучшие работы отбирались в такой фонд. И в этом фонде какие-то десятки, если не сотни тысяч должны были бы… Судьба этого фонда мне сейчас не вполне известна. Знаю, что частично он находится в Доме народного творчества. Потому что лучшие работы… А среди работ наших учащихся бывали и шедевры! В общем, это было такое замечательное заведение, где множество людей, живших и неблагополучно, и тяжело, и мучительно… И вот у них была такая замечательная отдушина и возможность войти в контакт с московскими художниками. А среди наших педагогов кого только не было! Если начиналось это… Там были и Фальк, и Иогансон — такие вот диаметрально противоположные фигуры. А вот те люди, с которыми уже я была знакома, которые работали в те времена, когда и папа, то это практически весь наш российский авангард. Это и Рагинский, и Куперман, Чуйков, Измайлов, Дорон, замечательный Николай Касаткин. В общем, несть числа!

П. Алешковский

— То есть это был такой приработок?

О. Вельчинская

— Да. И даже для многих это был основной заработок.

П. Алешковский

— Ну да. Это как у писателей было рецензировать самотек.

О. Вельчинская

— Да-да, совершенно верно. Этим же очень многие жили долгие годы. Но таким образом все эти вышеперечисленные художники (а перечислять их можно очень долго, они были изумительны, и много их было) могли заниматься своим творчеством… И, собственно, они, может быть, в значительной степени и состоялись, потому что у них не было этой мучительной каббалы и каких-то попыток в художественном комбинате или где-то еще что-то сделать, что кому-то понравится, художественному совету — они были от этого свободны. И настоящие наши такие замечательные педагоги… Да, вот были совершенно замечательные художники Александра Давыдовна Лукашевкер, Александра Борисовна Бер, Рафаил Матвеевич Закин — это люди отменные! Никого уже, увы…Нет, некоторые ещё, слава Богу, живы. И думаю, что благодарны вот этой возможности, и работали там десятки лет, и относились к этому, что называется, «на чистом сливочном масле», очень искренне и без всякой халтуры. Халтура исключалась!

П. Алешковский

— Ну, скажем, те имена, которые я знаю, которые я услышал, и я понимаю, что эти люди не могли халтурить просто потому, что это действительно замечательные художники. А творческий человек, творец, скажем так, я не знаю… Лучше руку отрезать, чем соврать!

О. Вельчинская

— Да!

П. Алешковский

— Или человек не берется и говорит: «Это вообще не моё!» — или… Здесь, я понимаю, что это сито, через которое моется дикое количество графомании, что называется, но наивное искусство, если это действительно такой крик души, то чаще всего это бывает настолько невероятно закручено, настолько здорово, лихо, что никакому авангардисту не снилось, на самом деле.

О. Вельчинская

— Совершенно верно!

П. Алешковский

— Я очень люблю наивное искусство, именно то, что часто… Вот, например, у меня на стене висит картинка, где на обратной стороне посылка (коробка посылочная) — «Первый волк». Я сначала называл это «Святой монах на охоте», потому что ощущение абсолютное, что он в клобуке. Потом я пригляделся и понял, что это крестьянин стоит на широких лыжах, и он закуривает трубочку, а мне казалось, что он свечку держит, потому что вот так вот нарисовано! Сзади мальчишка, который вскинул руки в таком ужасе, вороны летят, и в большой капкан попал волк. И волк смотрит на них, и он смотрит не просто. Этого волка можно взять и перенести в бестиарий XIII века. Вот так рисовали не умеючи, и ровно так, и вот ничего не изменилось с XIII века. То есть этого охотника с ружьем, понятно, в XIII веке никто бы не нарисовал, а вот волк, вот этот поворот головы и вот эта прогнутая, неправильная спина, но вместе с тем очень похожая на такую больную и умоляющую собаку, которую подглядел человек, а не волка, естественно, вот, пожалуйста! И чувства там есть!

О. Вельчинская

— Да, совершенно верно! Собственно говоря, среди наивных художников ведь есть, в общем-то, люди… Я не буду говорить, кто круче, но в конце концов тот же Руссо и Пиросмани — наивные!

П. Алешковский

— Яковлев!

О. Вельчинская

— Да. И наши вот эти персонажи, замечательные художники, некоторые просто стали классиками. Это Павел Леонов, Сергей Георгиевич Степанов — папин ученик, с которым мы дружили много лет, и он к нам приезжал не раз. И изумительная Елена Андреевна Волкова. Это тоже можно…

П. Алешковский

— Павел Леонов — это который рисовал в Африке на зебрах?

О. Вельчинская

— Да-да! Именно он.

П. Алешковский

— Это потрясающе совершенно!

О. Вельчинская

— И вот таким вот образом наивное искусство вошло в жизнь нашей семьи. А тётушка моя об этом писала, потому что она в это дело вошла очень глубоко, и много интересных и прекрасных мыслей по этому поводу у нее возникало. Вот эта третья книга, к сожалению, не издана.

П. Алешковский

— Вот недавно была выставка в…

О. Вельчинская

— Она и сейчас открыта на Петровке.

П. Алешковский

— Нет, не на Петровке, а в Третьяковке была выставка, которую Лебедев делал.

О. Вельчинская

— Да-да! А сейчас есть такая выставка на Петровке в ГЦСИ. Как раз все эти наши художники там представлены. А самое, конечно, замечательное, что (и то, что мы с вами уже сказали) эти московские художники в течение вот таких сложных и тяжелых лет не отказывали себе в своем собственном творчестве.

П. Алешковский

— Ну да, были пришиты к профкому на Грузинской…

О. Вельчинская

— Да.

П. Алешковский

— И это давало штамп, что ты не тунеядец.

О. Вельчинская

— Нет! А у нас была трудовая книжка, мы все работали всерьез и зарабатывали, в общем-то, такие деньги, которых на хлеб хватало.

П. Алешковский

— Ну рублей 60-80, наверное?

О. Вельчинская

— Нет, там можно было заработать гораздо больше. Там был даже какой-то «потолок», что-то порядка 300 рублей, но это серьезная работа!

П. Алешковский

— О, это колоссальные деньги, да, по тем временам!

О. Вельчинская

— Да, это были те деньги, на которые можно было прожить и даже более-менее прокормить там…

П. Алешковский

— И купить краски с холстом!

О. Вельчинская

— Да! И самое главное — купить краски, которые сейчас уже купить сложно даже при больших заработках. (Смеется.)

П. Алешковский

— Понятно. Ну что ж, спасибо и низкий поклон Ольге Вельчинской за то, что вы пришли к нам на передачу!

О. Вельчинская

— Спасибо вам, Петр! Спасибо слушателям!

П. Алешковский

— Спасибо вам!