"Митрополит московский Филипп". Светлый вечер с Дмитрием Володихиным (21.01.2015)

У нас в гостях был доктор исторических наук, писатель Дмитрий Володихин.

Накануне дня памяти митрополита Филиппа мы говорили о жизни этого святого, о его пути к монашеству, о его деятельности в качестве игумена Соловецкого монастыря, и о служении митрополитом московским, а также о сложных отношениях с Иваном Грозным.

А. Пичугин

— Это «Светлый вечер» на радио «Вера», дорогие слушатели, здравствуйте. Я, Алексей Пичугин, Вас приветствую. И сегодня у нас в гостях Дмитрий Володихин, доктор исторических наук, профессор МГУ. Дмитрий Михайлович, здравствуйте!

Д. Володихин

— Здравствуйте.

А. Пичугин

— Говорить сегодня будем про удивительного человека, митрополита Филиппа. Он жил в XVI веке. Думаю, что большинство наших слушателей знают о нем хотя бы по фильму «Царь» (фильм про взаимоотношения царя Ивана Грозного, Ивана IV, и собственно митрополита Филиппа, которого очень хорошо сыграл Олег Янковский, а царя — Петр Мамонов). Наверное, меньшее количество наших слушателей знают, что митрополит Филипп еще и прославлен в лике святых, о чем мы тоже сегодня будем говорить с Дмитрием Михайловичем. Но, для начала, хотелось бы узнать об истоках вообще митрополита Филиппа — человека, который жил на Соловках, был игуменом Соловецкого монастыря, при котором Соловецкий монастырь, собственно, и получил такую всероссийскую известность. И будущий митрополит Московский Филипп, и трагически погибший митрополит Филипп — все это один и тот же человек. Давайте разбираться, как же так получилось, каково происхождение, кем был этот человек до того, как он попал в монастырь.

Д. Володихин

— Дело в том, что митрополит Филипп как будто прожил три разных жизни. До 30 лет он никак не был связан с монашеской средой. Он родился в 1507 году и был сыном представителя знатного боярского рода Степана Лобанова-Колычева, а ему дали имя Федор. И его судьба, как и прочих представителей этого рода, была такова: ему следовало стать придворным или воеводой, а может быть, и придворным, и воеводой. Его родня совершала именно такой карьерный маршрут в жизни своей: там были воеводы, там были люди, которые стали вельможами при особе Ивана IV. И они, фактически, заняли место, которое мог бы занимать Федор, впоследствии Филипп Колычев. Он в 30-летнем возрасте от этой карьеры отказался. Почему — ходят споры. Дело в том, что представителя знатного сословия или, как иначе говорят, военно-служилого класса, воспитывали, прежде всего, как воина. Его в детстве сажали на лошадь, учили бить из лука, учили науке рассуживать людей, управлять ими, водить войска. И, в общем-то, конечно, человек мог получить начатки богословских знаний, мог получить в определенном объеме Закон Божий, мог, конечно же, воспользоваться какой-то библиотекой и почитать книги церковного содержания, но, в принципе, его совершенно ни в какой мере, даже в самой малой мере, не готовили для того, чтобы он стал монахом.

А. Пичугин

— А скажите, пожалуйста, насколько вообще распространена история для XVI века, когда дворянские дети, вообще дворяне попадают в монастыри по своей воле?

Д. Володихин

— Ну, я бы даже не назвал его дворянином — он более высокого по своему происхождению положения, он аристократ. Выше, чем подавляющее большинство русского дворянства. То есть, условно говоря, он входил примерно в узкий слой из приблизительно 20-30 родов, высших по своему положению в государстве. Иногда выходцы из этих родов попадали в монастыри по своей воле, но большей частью это происходило уже в старости, когда они отправлялись в какую-нибудь обитель доживать свой век. Но случалось и иначе. Ну, стоит вспомнить, что, например, тот же Сергий Радонежский был из знатного рода ростовских бояр. То есть когда аристократ шел в монастырь, это было редкое дело, даже очень редкое дело, но оно не было какой-то там духовной революцией.

А. Пичугин

— Кирилл Белозерский, по-моему, тоже ведь из таких?

Д. Володихин

— Да, совершенно верно. Собственно, почему сделался монахом блистательный аристократ с очень хорошей, скажем так, карьерной перспективой? Есть разные версии на этот счет. «Житие» говорит, что он испытал духовное потрясение во время одного из богослужений, фактически, почувствовав, что его призывает сам Господь к этому. Есть версии, согласно которым, пострадала его родня — это 1537 год, во времена так называемого заговора князя Владимира Старицкого. Он пошел против регентши, правившей Россией от малолетнего Ивана IV, Елены Глинской. И пострадало после его разгрома все окружение, в том числе и представители обширного, разветвленного семейства Колычевых. Так что, может быть, было и потрясение иного рода — еще и общественное, скажем так, социальное потрясение, когда человек увидел, что род его оказался в крайне тяжелом положении, испытал состояние угнетенности и в этот момент обратился к Богу. Но это версия, которая ничем подтверждена быть не может. Это чисто спекулятивное такое, умозрительное рассуждение.

Наконец, есть третья версия — может быть, она и более правдоподобная. Федор Степанович, возможно, отвратился от придворной среды того времени, потому что 30-е годы, правление Глинской, да и позднее, после нее, это эпоха бесконечного борения придворных партий, различных боярских группировок. И это борение — оно довольно темное, довольно скверное. Оно человека благочестивого, с хорошим, добрым нравом вполне могло отвратить. Это бесконечное толкание локтями друг друга за место в боярской Думе, за места в воеводском корпусе, на наместничествах. Там надо было обладать характером совершенно иного рода — характером человека, который каждую минуту готов отстаивать свои права, права своего семейства, и идти при этом порой на довольно дурные поступки. Так что, быть может, присмотревшись к тому, что ждет его впереди, как представителя рода, Федор Степанович подумал и решил, что духовная стезя ему интереснее. Он пешком прошел от Москвы до Прионежья...

А. Пичугин

— А тут, простите, тоже хотелось бы уточнить: ему 30 лет на тот момент было, да?

Д. Володихин

— 30 лет.

А. Пичугин

— Семьи у него, собственно, не было? То есть неизвестно, был ли он женат, были ли дети?

Д. Володихин

— Не знаю. Нет данных о том, Что у него была какая-то семья. В принципе, человек, когда мог вступить в брак, мужчина лет 15-16 — это нормально...

А. Пичугин

— То есть к 30 годам он уже, если не было семьи, засиделся?

Д. Володихин

— Да не то, что засиделся, а это явление просто престранное. Но, возможно, жена была и умерла, возможно, дети были и умерли. У нас просто не хватает данных, честно надо сказать. Женщина, девушка выходила замуж и раньше. То есть могла и в 12, и в 13 лет. По нормам того времени, по нормам XVI века, это не считалось общественно порицаемым деянием.

А. Пичугин

— А почему он на Север отправился? Ведь на тот момент... Опять-таки, мы вспоминали сегодня Кирилла Белозерского — он так далеко в сторону Онеги не уходил, все-таки он на территории нынешней Вологодской области обосновался, но перед этим побывав в московских монастырях. А будущий митрополит Филипп отправляется так далеко, к Белому морю, хотя, казалось бы, расцвет монашества, и монастырей на тот момент — такое количество...

Д. Володихин

— Ну, с одной точки зрения, все дело в том, что, конечно, прославлена была Северная Филаида, в том числе отдаленные монастыри. С другой точки зрения, Федор Степанович порвал со своей прежней судьбой, не хотел, чтобы его отыскали и воротили назад, чтобы семейство цеплялось за него и мешало ему исполнить то, что сам Бог сказал ему сделать. Ну, и, наконец, последняя версия состоит в том, что у Колычевых на Новгородчине было довольно много земельных владений, и представители рода могли, скажем так, помочь человеку, который пытается пешком пройти половину страны, дать ему кров, может быть, накормить, пустить на ночлег. Все это равновеликие версии. Но самая правдоподобная состоит, видимо, в том, что Федор Степанович хотел максимально далеко уйти от Москвы, максимально далеко уйти от старших представителей своего семейства, чтобы они не препятствовали осуществлению его пострижения, его монашества. Вот, наверное, скорее всего, почему так произошло. А «Житие» рассказывает о том, что, прибыв на Север, довольно долго Федор Степанович служил при хозяйстве зажиточного прионежского крестьянина, был там пастухом. То есть он, человек, который на три порядка стоит выше общественной иерархии, по сравнению с этим крестьянином, смирился перед ним, гнул спину, работал на самой простой работе, вкушал самую простую пищу, ходил в самой простой одежде. Ну, в какой-то степени, в этом видят преддверие того, что пастырь овец станет впоследствии пастырем человеков.

А. Пичугин

— То есть это неизвестно — историчность этой истории, или историчность этого события?

Д. Володихин

— Скорее всего, это событие действительно имело место быть, потому что названа деревня, назван человек, у которого служил Федор Степанович. И эта деревня действительно находится в Прионежье, и не так сложно отыскать, где примерно. То есть, есть историческая и географическая привязка. Видимо, правда, так оно и было.

Что касается дальнейшей судьбы, Федор Степанович перебрался на Соловки, там скрыл свое прежнее высокое происхождение и довольно долго послушничал в очень строгих условиях. То есть ему приходилось много и тяжело работать. При этом он был усердный молитвенник и отличался также тем, что очень хорошо пел на монастырском клиросе. Так вот, один из его трудов — это работа, например, в пекальне, то есть в монастырской пекарне. Он, конечно же, видимо, до того просто даже не знал, как этот хлеб выпекается, другая у него была судьба, а тут не чуждался ничего того, что ему поручали. И, в конечном итоге, завоевал авторитет, духовный авторитет у братии.

Еще того более, он получил признание тем, что проявил подлинную, не ложную склонность к молчальничеству, к уединению. Он ушел надолго из монастыря и долго был в уединении, боролся там с бесовскими искушениями. Очень часто молодой монах не выдерживает этого и бежит, но он выдержал все испытания.

А. Пичугин

— Друзья, напомню, что в гостях у радио «Вера» сегодня Дмитрий Володихин — историк, доктор наук, профессор МГУ. Мы говорим о митрополите Филиппе. Ведь еще очень интересно, что представлял собой сам Соловецкий монастырь. Ведь до начала игуменства будущего митрополита это же был очень и очень суровый маленький монастырь с очень стесненным бытом.

Д. Володихин

— Быт суровый — да, он там и сейчас, в общем, не ласковый, но монастырь маленьким не был. Он, по условиям Русского Севера, был довольно крупным, насчитывал десятки, а по некоторым позициям, число монахов и до сотни доходило.

А. Пичугин

— То есть о нем знали — о Соловецком монастыре?

Д. Володихин

— О нем знали хорошо, он уже тогда был известен. И, собственно, при жизни уже икона Филиппа (он принял пострижение с именем Филипп) были канонизированы святые Соловецкие Зосима и Савватий (1547 год). Собственно, он сам постарался для того, чтобы ускорить их колонизацию, и нет никакого сомнения, что эти люди давали мощный духовный пример аскезы, отказа от всяких материальных благ, самоотречения. Так вот, монастырь был велик, но беден. Беден он был по объективным причинам, и по субъективным, видимо, тоже. По объективным — понятно, там, на Соловках, не вызревает хлеб, его можно только привезти с материка. Соловки могут питать себя рыбой, могут питать себя молоком, потому что было заведено монастырское стадо. Его держали подальше от монастыря, чтобы скоты своим скотским образом не смущали умы монахов. И, кроме того, монахи могли питаться медом, грибами, кореньями. Но, в принципе, это очень скудный быт. В основном почему это происходило? Не потому, что люди сознательно шли на подвиг отказа от материальных благ, а потому, что не очень понимали, а как в таких условиях вести масштабное монастырское хозяйство. Некоторые умирали — видимо, от голода, и не только потому, что шли на самоотречение, а потому, что хозяйство было не очень хорошо поставлено. Я напомню, Соловки — это географическое место, очень недалеко находящееся от Полярного круга. Туда можно добраться по морю всего несколько месяцев в году — в мае, на протяжении всего лета, и где-то уже в октябре начинаются шторма, потом устанавливается лед, и лед не такой, по которому можно проехать на санях, а лед, разбитый на отдельные льдины. Когда очень нужно было добраться до материка, предпринимали смертельно исполненное предприятие — выходили из Соловков на лодочке, заползали на льдину, тащили лодочку на салазках, потом опять бросали все в море, доплывали до следующей льдины. И, конечно, понятно было, что если какая-нибудь льдина расколется, или не удастся залезть на нее, или она просто ударит по лодке, это смерть в холодных водах Белого моря. Вот эти плавающие льды запирали всякий ход на Соловки на протяжении большей части года. соответственно, если запасли недостаточно продовольствия, недостаточно доноров, недостаточно хорошо запаслись одеждой, то это гибельный риск — жить на Соловках. Там, честно говоря, и в теплое время года погода неласковая — постоянно стоят ветра, часто бывают дожди и совершенно убийственное комарье. Так вот... Ну, я на себе это испытал — не раз туда ездил.

Так вот, более того, монастырь не располагал ни одним каменным зданием. А незадолго до прибытия туда Филиппа (тогда еще Федора) выиграли(?) здания деревянные. То есть где-то в конце 1538 — начале 1539 года Филипп прибывает на Соловки, и там ему, конечно, приходится очень тяжело.

А. Пичугин

— А по меркам того времени (вот он выехал из Москвы, ему было 30 лет), человек слегка за 30 — это какой возраст? Для нас сейчас это вполне себе молодой.

Д. Володихин

— Ну, скажем так, для того времени это человек зрелый.

А. Пичугин

— Угу. А средняя продолжительность жизни — о ней сложно судить?

Д. Володихин

— Да нет, почему? Она была меньше современной, разумеется, но тут вот какое обстоятельство. Огромное количество людей умирали в детстве от болезней. В младенчества, в детстве, в отрочестве. Те, кто пережил этот возраст, скорее всего, были уже люди крепкие. Со всеми болезнями и напастями детства они справились, и, значит, после этого они могли жить относительно долго. У нас в 18-20 лет воеводы целыми армиями командовали, вот так бывало. 30 лет — это человек, безусловно, зрелый, самостоятельный, тут и разговаривать не о чем. Когда Филипп на Соловках утвердил себя как очень хороший монах, уже, фактически, сильно больной настоятель обратился к нему с тем, чтобы тот заменил его, стал игуменом. Филипп отказался. Причем, отказывался упорно, многое множество раз. Даже более того: когда он все-таки дал себя уговорить, отправился в Новгород, и его опрашивал тамошний владыка и сказал, что достоин он быть игуменом...

А. Пичугин

— Соловки были в подчинении новгородскому архиерею?

Д. Володихин

— Да, совершенно верно. Архиепископу новгородскому. Тогда это был архиепископ. И, возвратясь уже игуменом на Соловки, Филипп второй раз отказался — оставил общину и поселился уединенно. Почему так происходило? Ну, говорят о необыкновенной скромности, необыкновенном самоотвержении Филиппа, отсутствии у него гордыни, о том, что он бежал от всякой власти. Да, с одной стороны, это так. А с другой стороны, дело, может быть, в другом. Филипп сам, как аристократ, имел навыки управления людьми и понимал, как выстроить хорошее большое хозяйство. Но он знал, что если он начнет менять монастырскую жизнь, иноки первыми же взвоют — они привыкли к другому: жить жизнью страшно голодной, страшно нищей, страдать от многих неустройств, но жить тихо, мирно. С одной стороны, это, вроде бы, имеет вид своего рода духовной стези людей, которые специально отправляются на Север, в дикие дебри, для того, чтобы там в уединенном положении, отказавшись от всего, таким образом страдать Во Имя Божие. А с другой стороны, это, в общем, результат простой незамысловатой хозяйственной расхлябанности. Ну, так тоже бывает.

Филипп знал, что сейчас он начнет, как игумен, менять жизнь, причем, очень серьезно менять жизнь. И — в тот момент митрополитом Московским был Макарий — есть ощущение, что и Макарий хотел бы, чтобы жизнь на Соловках изменилась.

А. Пичугин

— А было известно, кто такой Филипп, тогда еще игумен, просто Филипп, было известно его происхождение, московская жизнь?

Д. Володихин

— Ну, когда он стал игуменом, конечно же, ситуация вскрылась. Игумен большой обители — личность известная, находящаяся на перекрестке общественного внимания. Конечно, он должен был раскрыть себя.

Ну, вот в 1546 году уже умирающий, фактически, настоятель принудил Филиппа, чтобы он заменил его, унаследовал бы от него игуменство. Филипп так и сделал, и вот через несколько лет он начинает реформу монашеской жизни на Соловках. Прежде всего, он говорит монахам: «У Вас все сгорело. Хуже всего, что сгорел храм. Нужен каменный храм. Но для того, чтобы был каменный храм, нужно организовать хозяйство иначе». Поэтому в камне строится не только первый соловецкий храм — Успенский (1551-1557 годы), а еще и строятся Сушило... Монахи страшно страдали от того, что хлеб становится сырым, попав на Соловки. Хлеб — такая драгоценность, на Соловках нет ни единого своего зернышка, а он покрывается плесенью.

Общую трапезную — она сохранилась до сих пор. Великолепное здание. Один огромный стоп держит потолок, и вокруг этого столпа за столами усаживаются монахи. Келарскую палату — то есть, условно говоря, палату монастырского завхоза.

И ему удалось постепенно поставить монастырское хозяйство на такой уровень, что монастырь смог собрать очень большие деньги на строительство вот этих каменных зданий, Успенского храма, а впоследствии — Спасо-Преображенского собора. Вот кто был на Соловках, представляет себе, подойдя к Спасо-Преображенскому собору, насколько это громадное, можно сказать, монументальное здание. Его не то, что на Соловках, не то, что на Русском Севере — в центре России, в каких-то коренных русских землях, в Суздале или в Москве поставить — это очень тяжелое, очень дорогостоящее дело. Он огромен, он очень красив, этот собор, и он для Соловецкого острова — как чудо Господне, созданное людскими руками, через людей, но именно как чудо. Не верь своим глазам, что такая громада возможна на Севере. Конечно, это тоже еще несколько лет труда.

И, вместе с тем, вместе со строительством каменных соборов, приходится налаживать, например, монастырскую гавань. Причем, налаживать ее не на Большом Соловецком острове, а по соседству, там, где гавань удобнее, на Заяцких островах. Там Валунная гавань, действительно, возникла, монастырская гостиница, поварня. Для того, чтобы улучшить приток хорошей пресной воды, расширить Святое озеро, которое находится рядом с монастырем. Для того, чтобы быстрее обрабатывали хлеб, поставить большие мельницы. Для того, чтобы были большие мельницы, нужно было изменить ток вод между многочисленными озерами Большого Соловецкого острова, вырыть каналы. То есть это постоянная, бесконечная, каждодневная административно-хозяйственная деятельность.

Филиппу удается получить пожалование от царского семейства. Обширные земли получает монастырь. Из десятков деревень, сел, небольших поселков, фактически, Соловецкий монастырь оказался управителем области размером с небольшой субъект Федерации сейчас. То есть игумену нужно было еще и рассуживать разного рода дела, это было в его компетенции...

А. Пичугин

— Для этого надо было еще прибыть на Соловки, или ему прибыть куда-то.

Д. Володихин

— Игумен на Соловках принимал людей, которые приходили к нему со своими нуждами, в том числе судебными тяжбами, порой.

А. Пичугин

— То есть ему для этого нужно было совершить путешествие с материка на Соловки?

Д. Володихин

— Он жил постоянно на Соловках.

А. Пичугин

— Нет, а те, кто к нему приходили?

Д. Володихин

— Да, конечно. Но в отдаленных поселениях жили монастырские старцы — они получали компетенцию, ну, своего рода, административно-судебного рода. Они могли разрешать дела там и только по каким-то очень тяжелым вопросам отправлять уже к игумену.

А. Пичугин

— То есть он в этот момент становится уже очень влиятельным человеком, и о нем в государстве знают?

Д. Володихин

— Знают, да! На Соловки отправляют драгоценные вклады аристократические семейства — например, Воротынские отправили колокол. Конечно же, знает митрополит Макарий — конечно же, о нем знает. И...

А. Пичугин

— А Колычевы, родственники?

Д. Володихин

— Ну, конечно, в этот момент они тоже о нем уже знают очень хорошо. И, в общем-то, видно, что первое время иноки роптали на Филиппа. То, что он устроил, это предполагало очень упорядоченный быт, но и очень большое духовное напряжение. То есть ничего лишнего у монахов не должно было быть. С них постоянно собирали какие-то средства на каменное строительство и на украшение храмов. Они постоянно должны были в своей обители обеспечивать работу строительных артелей. Они должны были по-прежнему трудиться. На Соловках нормальное совершенно дело, когда монах изо дня в день занят тяжелым ручным трудом. Вот послушание самое распространенное — это, там, выход в море на ловлю рыбы, например, строительство или печение хлеба, да все, что угодно. Филипп позаботился о том, чтобы люди не умирали на тяжелом рыболовецком промысле. Он устроил садки для рыбы. То есть он сделал так, чтобы братия не теряла хотя бы вот таким образом людей.

И, в то же время, Филипп, конечно же, собирает библиотеку, старается сделать так, чтобы соловецкие святые были канонизированы (они действительно были канонизированы). Он устанавливает достаточно строгое монашеское житие. До него жизнь была более, что ли, с спокойной, мирной. Он был человеком требовательным, он был человеком, который очень хотел высоко поднять планку монашеского жития, то есть хотел строгой монашеской жизни. Ему не хотелось, чтобы люди заставляли себя страдать из-за того, что хлеб не пришел, и они голодают. Ему хотелось другого: хлеб есть в монастыре, вот — полны закрома, но чтобы монах, зная, что он может съесть этот хлеб, от него отказывался сознательно, а не из-за каких-то хозяйственных неурядиц. Это, в общем, был очень разумный подход.

А. Пичугин

— Мы продолжим буквально через минуту. Я напомню, что сегодня в гостях у нас историк Дмитрий Володихин, профессор МГУ, доктор наук. Говорим о митрополите Филиппе — пока о будущем митрополите Филиппе, обсуждаем еще его жизнь на Соловках, на Соловецком острове, в Соловецком монастыре. И буквально через минуту мы снова в этой студии.

Еще раз здравствуйте, друзья! Меня зовут Алексей Пичугин. Сегодня мы говорим о митрополите Филиппе в программе «Светлый вечер», накануне дня памяти святителя митрополита Филиппа. Говорим с историком Дмитрием Володихиным, профессором МГУ, доктором наук. И мы остановились на том, что свершились вот эти все чудесные преобразования в Соловецком монастыре. Это совершенно не тот монастырь, каким его застал будущий митрополит Филипп, придя туда в 30 лет с небольшим, и... Что было дальше?

Д. Володихин

— Ну, Соловецкий монастырь вырос вдвое при игуменстве Филиппа. Там появился свой обширный флот, там появилось очень сложное, с определенными даже инженерными агрегатами хозяйство. Но в какой-то момент Филипп должен был покинуть Соловки. Его сочно вызвали из Москвы. 1556 год. Он очень не хотел. Он определил место для своего погребения на Соловках. Хороший монах, он много думал о смерти и указал, где он должен быть похоронен. И ничего другого не желал, как только окончить дела, связанные со строительством Спасо-Преображенского собора (он был почти закончен, оставалось немного, чуть-чуть доделать). Думал о том, что надо бы третий собор поставить. Думал, может быть, о том, что следует кое-что доделать по хозяйству, может быть, поставить стену вокруг монастыря (потом что шведы начали пошаливать в тех местах, возникла шведская опасность.

Но всему этому не суждено было сбыться. Призвали его в Москву и представили собору архиереев и государю Ивану IV как кандидату в митрополиты московские.

А. Пичугин

— Ну, собственно, по смерти митрополита Макария?

Д. Володихин

— Нет, ничего подобного После митрополита Макария был митрополит Афанасий. Он был духовником царя и, будучи в сане протоиерея, он уже на старости лет постригся в монашеский чин. Его достаточно быстро сделали митрополитом, и около двух лет он митрополитом был. Это, кстати, еще очень хороший иконописец.

Но он сошел с кафедры — причем, сошел, видимо, совершив достаточно смелый поступок — сошел с кафедры, не договорившись об этом с царем. В этом видно определенное мягкое осуждение Ивана IV. С 1565 года в стране была опричнина. Пока она принимал достаточно мягкие формы. То есть довольно долго не было массовых казней. 1565, 1566 годы — это все еще количество казненных, которых не более, чем пальцев на обеих ладонях. Может быть, десяток. И, тем не менее, Афанасий видел, что опричнина вызывает озлобление в обществе. То есть очень суровая земельная политика, когда люди лишали земли, высылали куда-то на дальние территории, на их место сажали других людей, других служильцев, вызывает очень серьезный ропот. Он не хотел того. Он, кроме того, потерял давнее право Церкви о печаловании по поводу тех, кому грозила казнь. И также считал, что это неправильно. Вот можно подозревать, что именно эти причины вызвали его уход с кафедры. Это был не скандал, но это была, скажем так, неприятность и сложность и для государя, и для Церкви. И когда признали в митрополиты Филиппа, он явился в Москву и, скорее всего, представили его государю его родственники из семейства Колычевых. Там были высокопоставленные опричники — люди, которые, вероятно, мечтали, что вот сейчас они приведут родную кровь, и эта родная кровь станет послушным инструментом на митрополичьей кафедре. Они не очень понимали, что человек прошел почти 30-летнюю крайне тяжелую, в духовном смысле весьма возвышенную школу иночества на Русском Севере.

А. Пичугин

— 30-летнюю?!

Д. Володихин

— Ну, вот 1537 год — он ушел в послушники на какое-то время, был монахом. В 1544 году впервые его сделали игуменом, в 1546 году он окончательно стал игуменом, в 1566 году его вызвали из Соловков в Москву.

А. Пичугин

— То есть он 20 лет проигуменствовал там?

Д. Володихин

— Проигуменствовал чуть более 20 лет.

А. Пичугин

— Даже более 20 лет. То есть, в общем, человек, по меркам XVI века, уже преклонных лет?

Д. Володихин

— Да можно посчитать, собственно. Ему было 59 лет, когда ему предложили стать митрополитом. Вот ожидания того, что этот человек будет абсолютно послушен, будет слушаться свою родню, не будет задавать неудобных вопросов, конечно, не оправдались. Филиппу не нравилась опричнина, он хотел бы, чтобы она была отменена. Это вызвало уже недовольство самого государя, который связывал с опричниной далеко идущие планы. Для него это был проект очень серьезной военно-политической реформы. Заметим, пока еще никакого массового террора нет, говорить пока об этом невозможно. Но уже существует накаленная обстановка в обществе.

В конце концов, ситуацию разрешили миром. Филипп все-таки был поставлен в митрополиты летом 1566 года. Он должен был отказаться от вмешательства в опричные дела и в семейный обиход царя. С другой стороны, судя по всему, ему вернули право печалования о тех, кому предстояло идти на казнь. И, более того, подозревают, что он как раз этим правом и воспользовался в самом начале своего митрополичьего служения.

А. Пичугин

— Вопрос-то в том, насколько это право печалования было безусловным. То есть печаловаться-то он мог, а как часто царь мог соглашаться или не соглашаться?

Д. Володихин

— Ну, в прежние времена такое печалование довольно часто приводило к тому, что участь человека, которому угрожала тяжелая ссылка или казнь, облегчалась.

А. Пичугин

— Ну, не обязательно.

Д. Володихин

— Не обязательно, но часто, скажем так. То есть это было очень веское слово. Это было право Церкви, которое тогда стоило очень дорого — фактически, стоило жизни и смерти для многих людей. Но и в 1566 году проходил Земский собор, который окончился решением, что Россия продолжает Ливонскую войну, но одновременно три сотни дворян выступили с коллективной челобитной против опричнины. Что такое 300 дворян? 300 вооруженных профессионалов войны. И это, конечно, предмет для беспокойства. Как бы сейчас сказали, это вопрос государственной безопасности.

А. Пичугин

— Причем, они же не сами, вместе с ними же еще какие-то люди, которые каждого из них поддерживали!

Д. Володихин

— Ну, конечно же, за ними существует также и группа так называемых боевых холопов, которых можно использовать в боевых действиях. Могло это окончиться, конечно, массовыми казнями. Считают, что казнено было три человека из этой группы, то есть к массовым казням не перешли и, возможно, не перешли именно потому, что новый митрополит сказал: «Я этого не хочу, я на это благословения не даю». Так что мы не можем говорить это твердо, но есть очень серьезные основания подозревать, что за тех, кому предстояло идти на казнь, вступился митрополит Филипп, и это многим спасло жизнь.

Между 1566 годом и концом 1567 года у митрополита Филиппа и государя Ивана IV — очень спокойные, мирные отношения, и Филипп поддерживал царя. В том числе, известно его послание, которое полностью поддерживает, например, те войны, которые вел Иван IV. Митрополит Филипп проводит церковный собор, было много вакантных архиерейских кафедр. Он находит людей, которые достойно могли эти кафедры занимать. Он, как церковный администратор, делает в этот период довольно много. У него полтора года спокойного, мирного митрополичьего служения.

И вот в конце 1567 — начале 1568 годов все резко изменяется. Дело в том, что осенью 1567 года, во время похода на Литву, вскрылись обстоятельства, которые заставили Ивана IV подозревать заговор против него — заговор, заметим сразу, не в церковной среде, а в дворянской, аристократической. Огромное количество чернил пролито по поводу того, был заговор на самом деле или нет. Половина специалистов — за то, что да, был, мы имеем свидетельства. Другие говорят, свидетельства сомнительные, не было. С моей точки зрения, какие-то признаки деятельности, направленной против Ивана IV, видны, есть, они были. Другое дело, какой могла быть реакция на них. Если бы все продолжалось, как было до того, кончилось бы казнью нескольких человек — действительно, может быть, виновных. Но закончилось совершенно другим. В этот момент царь начинает объезжать с отрядами опричников владения тех, кого подозревали в этом заговоре, и устраивать там расправу не только над ними, но и над членами их семей, над слугами, и погибло очень много народу. В том числе погибло даже в отсутствие царя, когда он давал кому-то из своих младших опричных командиров отряд и говорил: «Разгромить такую-то усадьбу». Погиб человек, которому тогда инкриминировали то, что он является главой этого заговора, конюший и боярин Иван Федоров-Череднин. Собственно, в этот момент Филипп и начинает переходить в оппозицию к царю — ну, если использовать современный термин.

А. Пичугин

— Друзья, напомню, что в гостях у радио «Вера» сегодня Дмитрий Володихин — историк, доктор наук, профессор МГУ. Говорим о митрополите Филиппе. И вот остановились на том, что постепенно митрополит переходит уже в оппозицию к царю — после раскрытия этого заговора, который то ли был, то ли его не было, но, скорее всего, что-то такое могло быть.

Д. Володихин

— Дело в том, что в тот момент не было никакого закона, который бы ограничивал власть государя. В своих казнях он, в сущности, не устраивал беззакония. Но: а ведь он христианин. И он устраивал кровопролитие, которое противно было закону любви христианской, вот в чем дело. Филипп воспринимал это как истинное преступление против веры. Он в одном из своих посланий, обращаясь к бывшим своим собратиям по Соловецкому монастырю, сказал: «Бога ради, живите любовно!» То есть «да будет любовь тем, что руководит отношениями между Вами». Какая тут любовь, когда за несколько месяцев только строго документированных жертв оказалось около 400 человек, в том числе люди, которые никак не могли входить в этот самый заговор?

А. Пичугин

— А это были какие-то официальные казни, или людей убивали где-то там у них дома, еще где-то?

Д. Володихин

— Нет, большинство казней не были официальными. В большинстве случаев, повторяю, это случалось во время разгрома усадеб. И там страдали те, кто попадется под руку.

А. Пичугин

— То есть там уже без разбора?

Д. Володихин

— Да, совершенно верно. С одной стороны, может показаться, что искореняли гнездами, а с другой стороны, не глядя на виновных и невиновных. И Филипп сначала, по апостольским правилам, с царем встретился тайно и увещевал его оставить это. Понимаете, какая вещь — политическая культура Руси XIII, XIV, XV, первой половины XVI века была бескровной. Да, казнили, бывало дело. Бывало так, что во время войны, в сражении, в запале битвы с врагом, при взятии какого-нибудь города устраивали, конечно, кровавую бойню, бывало так. Но это ситуация иная.

А. Пичугин

— Подождите, а можно уточнить, а феодальная война как же? Это же тоже политическая?

Д. Володихин

— А вот много ли казнили во время этой феодальной войны?

А. Пичугин

— Ну, казнили, может быть, и немного, но при этом жертв достаточно. Одна только Липецкая битва какая-нибудь чего стоит!

Д. Володихин

— Остановимся на вопросе «как?». Вот 1216 год, Липецкая битва. В этом году весело отмечаем 800 лет ее.

А. Пичугин

— Кстати говоря, да.

Д. Володихин

— Это результат резни, которая происходила на поле боя. А политическая культура — это то, что связывает людей в мирных обстоятельствах: как происходят суды, как происходит организация власти, каковы наказания — за что, кому, у кого какие права. И не было случая, чтобы по какому-нибудь делу, даже особенно страшному заговору казнили 50 человек, тем более, не дай Бог, 100 человек. Это же просто выглядело немыслимым. Это то, что не есть переход через норму, а есть ужас какой-то непредставимый. Когда Елена Глинская казнила 30 новгородских дворян, это было потрясение для общества. Все летописи отразили этот факт: Боже мой, 30 дворян-мертвецов, как это может быть! Когда жгли еретиков при Иване III, тоже заметили, все летописи отразили — это что-то такое очень суровое.

А. Пичугин

— Кстати говоря, да, тоже же ведь немало было сожжено.

Д. Володихин

— Мало.

А. Пичугин

— Мало?
Д. Володихин

— Ничего сравнимого.

А. Пичугин

— То есть вот эти 400 при Грозном...

Д. Володихин

— Это начало массового террора, которое буквально общество оглушило. Никогда такого не было, и можно думать, что это был своего рода рецепт, который пришел из Западной Европы. В тот момент все-таки была эпоха религиозных войн, жизнь человеческая стала стоить дешевле, были массовые расправы с иноверцами, были массовые расправы абсолютных монархов со своими подданными — ну, в частности, Эрик XIV над шведскими дворянами учинял массовые казни. У гугенотов и католиков во Франции были тяжелейшие в этом смысле взаимные претензии, потому что много поубивали. Было, конечно, в Англии во времена Марии Кровавой тоже очень много народу перебито. То есть, в принципе, вот этот рецепт решения политических проблем через резню для России был нехарактерен ни в каком веке — ни в XVI, повторяю, ни в XV, ни в XIV, ни в XIII. Вот он начинается у нас с первых месяцев 1568 года. Вероятно, он был заимствован все-таки из Европы. Это то, чему Церковь в лице митрополита Филиппа воспротивилась. Митрополит напомнил, что было заключено соглашение, что Церкви дано право печалования. Ну как же можно печаловаться, если ни суда нет, ни какого-то официального объявления приговора, ни священник, ни епископ, ни митрополит не может подойти к тому начальному человеку, который осуществляет разгромы имений и казни, и сказать: «Давай задумаемся, а стоит ли это делать. Я не благословляю», да? Он просто не имеет такой возможности. Когда Иван IV решил все-таки не прислушиваться к слову митрополита, и эти казни продолжились, Филипп публично отказал ему один или два раза в благословении.

А. Пичугин

— Причем, в соборе, если не ошибаюсь. В Успенском.

Д. Володихин

— Собственно, богослужение идет, и в ходе этого богослужения митрополит отказывает в благословении царю. Это, конечно, потрясение не меньшее для общества того времени.

А. Пичугин

— На глазах знати, которая там присутствовала.

Д. Володихин

— Да, совершенно верно. В общем-то, обе стороны надеялись, что, может быть, все-таки обойдется и удастся найти какой-то общий язык. Были определенные попытки наладить отношения, но летом 1568 года произошло так, что группа бедноты, скажем, небогатых дворян из состава опричнины искусственно создала ситуацию новой вспышки конфликта между царем и митрополитом.

А. Пичугин

— А для чего им это нужно было?

Д. Володихин

— Ну, во время Крестного хода они шли в татарских шапочках-тафьях, которые, вообще-то, были, по Стоглаву, запрещены.

А. Пичугин

— А для чего им нужен был конфликт?

Д. Володихин

— Я расскажу. Ну, митрополит сказал, обратил внимание царя: «Что это такое? Они у тебя как басурманы ходят!» Царь повернулся — а те уже шапочки сдернули. Ну, царь разгневался: «Какая ложь на моих слуг!» Слуги, видимо, специально так сделали. Почему, зачем это было нужно? Ну, дело в том, что в опричнине были разные люди. Были и знатнейшие представители боярских и княжеских родов, а были люди попроще, для которых это был единственный путь карьерного возвышения. И там были не только хорошие воеводы, хорошие дипломаты, но и те, кого сейчас назвали бы исполнителями, карателями. И вот представьте себе, что митрополит воздвигает гонения на опричнину. Для них всех это конец карьеры, конец огромного количества материальных приобретений. Что получается? Они должны против митрополита бороться. Они это и делают. Они раздувают этот конфликт между митрополитом и царем. С этого момента митрополит уже, фактически, оказывается изгнан со своего митрополичьего двора, живет в Никольском монастыре, и осенью над ним производится суд — собственно, архиерейский суд в присутствии государя. Мнение не было единодушным, то есть некоторые архиереи сопротивлялись тому, что Филиппа следует наказать. Видимо, довольно много народу разделяло его точку зрения...

А. Пичугин

— Его любили.

Д. Володихин

— ...считало, что следует отказаться от этих жестокостей. Но митрополит, в частности, митрополит Филипп, в частности, объявил, что как можно в храме благословлять людей, если совершается здесь, в храмовом здании, жертва бескровная, в алтаре, в то время как за его пределами кровь льется рекою? Иван IV говорил: «Не прекословь мне, благослови меня!», но не шел ни на какие реальные уступки.

В конечном итоге, церковный собор все-таки митрополичий сан с Филиппа снял — не по обвинению в том, что он идет против государя, а просто-напросто отправили своего рода комиссию на Соловки, где, в том числе, с помощью пыток у монахов вынудили признания в каких-то его, видимо, хозяйственных грехах. Это послужило формальным основанием.

А. Пичугин

— Ну, с него сняли священный сан, или он просто остался епископом?

Д. Володихин

— Нет, он стал простым монахом.

А. Пичугин

— А, монахом, да?

Д. Володихин

— Он претерпел позор, публичное унижение. С него сорвали знаки митрополичьего сана, над ним глумились, когда везли его по Москве. И впоследствии выслали из Москвы в Тверской отрочий монастырь.

А. Пичугин

— А глумился кто — толпа людей?

Д. Володихин

— Нет, глумились, прежде всего, опричники. И, в частности, там был один из крупных опричников, отец опричнины Басманов-старший. Вот это была очень значительная фигура, противоречивая, великолепный полководец, крупный политический деятель, и, в то же время, он всю свою блистательную карьеру, все свое служение отечеству запятнал тем, что в конце жизни пошел на это скверное и позорное дело.

А. Пичугин

— Ну, у нас, к сожалению, уже времени остается совсем немного, поэтому давайте договорим про жизнь митрополита Филиппа, тем более, что она подходит к концу.

Д. Володихин

— Да. В 1569 году, в декабре Филипп был убит в Тверском отрочьем монастыре одним из крупнейших опричников Малютой Скуратовым.

А. Пичугин

— А это доказано, что именно он убивал, да?

Д. Володихин

— Существуют разные точки зрения. Подавляющее большинство специалистов считают, что это Малюта Скуратов, а не кто-нибудь еще. Ну, собственно, мое мнение абсолютно такое же — опираясь на источники, другую версию выдвинуть нельзя. Так вот, Скуратов не понес никакого наказания. Более того, он получил несколько почетных назначений и довольно большие дары в последующий период своей жизни.

А. Пичугин

— То есть можно считать, что это было прямым указанием Ивана IV — убийство?

Д. Володихин

— А вот этого мы говорить не можем. У нас нет источников, которые говорят, что царь указал. Это могла быть и самодеятельность. То есть для Малюты как раз деятельность Филиппа была опасна. Филипп стоял за христианскую любовь. Для Малюты важнее было быть служильцем, который получает разные пожалования, чины, земли, деньги от государя. И он мог убить его просто в припадке гнева — пытаясь получить от него благословение на опричнину и не получив его, просто взял и задушил старика. Но впоследствии царь его никак не наказал.

А. Пичугин

— Вот митрополита Филиппа не становится, но мы же его почитаем как святого и митрополита!

Д. Володихин

— Прежде всего, почитание Филиппа возникло на Соловках в 1590 году...

А. Пичугин

— Уже после смерти его, да?

Д. Володихин

— Да. Через шесть лет после смерти Ивана IV соловецкие иноки пришли к его сыну Федору Ивановичу — как раз в тот момент, когда он торжествовал... был в чрезвычайно приподнятом состоянии духа (он только что удачно провел военную кампанию, побил шведов), и попросили у него забрать мощи. И именно тогда впервые разговор пошел не об останках, а именно о мощах... То есть...

А. Пичугин

— А где они находились?

Д. Володихин

— Они находились по-прежнему в Тверском отрочьем монастыре. В Твери плакали, не желая отдавать мощи, но, в конце концов, подчинились...

А. Пичугин

— То есть в Твери его тоже как бы уже почитали?

Д. Володихин

— Да, с течением времени вокруг тверского периода жизни Филиппа возникло почитание и там, в Твери. Так вот, его перевезли на Соловки, и понятно, что для Соловков конец XVI — начало XVII века — это почитание местное. А в середине XVII века начинается уже почитание общероссийское. Сначала его имя вносят в Минею(?). Потом, в 1652 году, его мощи переносят с Соловков в Москву, и с тех пор они покоятся уже в Успенском соборе. И сейчас это один из величайших святых архиереев наших, образец того, как пастырь должен полагать жизнь свою за овец своих.

А. Пичугин

— Спасибо! Напомню, что мы сегодня говорили о митрополите Филиппе, который, по словам нашего гостя, историка, профессора МГУ Дмитрия Володихина, прожил, можно сказать целых три жизни — московской аристократии, инока Соловецкого монастыря, игумена Соловецкого монастыря впоследствии и митрополита Московского. Спасибо большое, Дмитрий Михайлович, за этот интересный рассказ! Это программа «Светлый вечер», я — Алексей Пичугин. Всего доброго и будьте здоровы!

Д. Володихин

— Спасибо за внимание! До свидания!