«Бог нисходит, чтобы человек взошел: философия религии в творчестве Флоренского». Константин Антонов - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Бог нисходит, чтобы человек взошел: философия религии в творчестве Флоренского». Константин Антонов

Бог нисходит, чтобы человек взошел: философия религии в творчестве Флоренского (24.09.2026)
Поделиться Поделиться
Константин Антонов в студии Радио ВЕРА

У нас в гостях был Константин Антонов — доктор философских наук, заведующий кафедрой философии и религиоведения Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета.

Разговор был посвящён философии религии отца Павла Флоренского. Мы говорили о значении религиозного опыта и культа в его мысли, о соотношении «теодицеи» и «антроподицеи», о понимании мифа, обожения человека и о том, как сегодня можно читать философское наследие отца Павла.

Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвящённых отцу Павлу Флоренскому.

Первая беседа с деканом философского факультета МГУ Алексеем Козыревым была посвящена портрету отца Павла Флоренского в интерьере эпохи (эфир 21.09.2026);

Вторая беседа с заведующим кафедрой философии естественных факультетов философского факультета МГУ Владиславом Шапошниковым была посвящена роли естественных наук в религиозном обращении отца Павла Флоренского и его богословии (эфир 22.09.2026);

Третья беседа с доцентом кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета МГУ Оксаной Седых была посвящена философии культуры отца Павла (эфир 23.09.2026).

Ведущий: Константин Мацан


Константин Мацан

— Светлый вечер на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. В студии у микрофона Константин Мацан. Мы продолжаем цикл программ, которые на этой неделе в часе Светлого вечера с 8 до 9 у нас выходят. Говорим мы, напомню, на этой неделе об отце Павле Флоренском, выдающемся русском философе, богослове, деятеле культуры, ученом, человеке, которого называли русский Леонардо в силу разнообразия его интересов, которые простирались от гуманитарных наук до технических и инженерных. Сегодня поговорим о философии религии Флоренского, о том, что для него за этими словами скрывалось. Поскольку мы говорим об отце Павле, как о выдающемся русском религиозном философе, как кажется, это едва ли не центральная тема в обсуждении Флоренского, притом, какую роль для него вера и собственно его священство играло. Проводником в мир этой проблематики для нас сегодня станет Константин Михайлович Антонов, доктор философских наук, заведующий кафедрой философии и религиоведения Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета и научный руководитель магистерской программы «Русская религиозная философия» в ПСТГУ. Добрый вечер.

Константин Антонов

— Добрый вечер.

Константин Мацан

— Константин Михайлович, я когда сказал, что Флоренского называли русский Леонардо, вы так немножко скривились. Почему?

Константин Антонов

— Это звучит, мне кажется, немножко издевательски, учитывая его специфическое отношение к эпохе Возрождения.

Константин Мацан

-— Ну да, Флоренский, скорее, предпочитал средневековье, а не Возрождение.

Константин Антонов

— А лучше еще что-нибудь более...

Константин Мацан

— Но, тем не менее, в народ это вошло. Я к своему стыду не знаю, где источник этого, кто его так назвал впервые, где и каким образом. Но подчеркивалось, что у нас Леонардо да Винчи, который и художник и инженер, и конструктор и мыслитель, и такое обилие интересов, несводимость интересов Флоренского к какой-то одной теме есть. Как у нас в понедельник выходила программа с Алексеем Павловичем Козыревым, нашим с вами коллегой, про жизненный путь отца Павла Флоренского«. И он как-то очень органично нас со слушателями привел к идее, что обсуждение какой-то только одной стороны жизни отца Павла — его математики, его богословия, его философии, его науки — не даст нам верного взгляда на него. Всё вместе нужно учесть, чтобы понять масштаб фигуры. Тем не менее, сегодня мы все-таки выберем угол зрения и поговорим про философию и религию. Вот с чего бы я начал. Самая известная книга отца Павла «Столп и утверждение истины» открывается словами: «Живой религиозный опыт как единственный законный способ познания догматов Церкви. Вот так бы мне хотелось сформулировать главную идею своей книги», — пишет отец Павел. Казалось бы, разве это не очевидно? Разве можно говорить о вере, о Церкви, о догматах помимо личного религиозного опыта? Зачем это так акцентировать было Флоренскому?

Константин Антонов

— Конечно, не очевидно. Вернее, это очевидно для 20-го века. Действительно, мы можем взять любого значимого религиозного, не обязательно христианского, религиозного мыслителя или проповедника, богослова 20-го века, и он будет говорить с нами про религиозный опыт. Но для 19-го, скажем, века это совершенно не очевидно. Для еще более ранних времен тоже совершенно не очевидно.

Константин Мацан

— А тогда что противоположно этому подходу через религиозный опыт?

Константин Антонов

— Конечно, для Флоренского это интеллектуализм, стремление свести религию к догмату, к морали. В этом смысле он отчасти продолжает какую-то шлейермахеровскую интенцию, естественно, апеллирует здесь к Джеймсу.

Константин Мацан

— К Вильяму Джеймсу, американскому философу.

Константин Антонов

— Да, к многообразию религиозного опыта, и к целому ряду других мыслителей, которые в это время эту тему начинают развивать, благодаря которым она потом, что называется, идет в народ.

Константин Мацан

— И доходит до нас сегодняшних.

Константин Антонов

— И доходит до нас, как что-то совершенно непреложное и само собой понятное.

Константин Мацан

— Иногда называют, не только про Флоренского, но про него я особенно часто это слышу, его религиозность романтической. Что в это вкладывается, насколько это верно?

Константин Антонов

— Наверное, это отчасти верно, если смотреть объективно. Не случайно я там упомянул Шлейермахера. Вообще об эпохе этого религиозного ренессанса начала 20-го века часто говорят как о неоромантической эпохе.

Константин Мацан

— Давайте слушателям напомним. Фридрих Шлейермахер, раз уже второй раз его фамилия звучит, философ...

Константин Антонов

— И богослов.

Константин Мацан

— ...и богослов конца...

Константин Антонов

— Конца 18-го — начала 19-го века.

Константин Мацан

— Я завис над точными датами. Как мне рассказывал, один священник, Шлейермахер, говорит, меня исцелил от Канта. Кант — философ религии как мораль, а Шлейермахер вошел в историю тем, что вопреки индивидуалистским подходам к религии стал говорить о важности религиозного чувства. Отсюда, видимо, корни этого романтизма, чего-то такого, что нужно не просто понять, но пережить в опыте, а он интуитивный, он неизреченный. Это всё — религиозное чувство, религиозный опыт, эта проблематика.

Константин Антонов

— Да, да, у него есть замечательная книга «Речи о религии к образованным людям, ее презирающим». Она во многом определила не только протестантское богословие 19-20-го веков. В этом смысле Флоренский отчасти находится в этой линии. Конечно, сам себя он бы из нее изъял, потому что для него это слишком субъективно. Сам Флоренский стремится к объективности при этом при всем, но к объективности вот такой религиозной данности. Поэтому для него значим, может быть, не столько личный религиозный опыт — особенно это становится видно в более поздних работах, после «Столпа» написанных, в «Философии культа» это особенно ярко мы видим — а включенность человека в эти объективно данные формы религиозной жизни. В этом смысле понятно, что не один романтик не будет про себя говорить, что он романтик, это внутренняя диалектика, присущая романтизму, все стремятся из него как-то выскочить. Для Флоренского это путь утверждения религиозной объективности. Здесь можно видеть некоторые различия в восприятии религиозной жизни, конфессиональной в том числе. Протестанты Шлейермахер, Джеймс, Рудольф Отто, у которого очень много точек соприкосновения с Флоренским. Но для всех них религиозный опыт — это нечто личностное, и поэтому субъективное. Флоренский от этой субъективности всеми силами пытается уйти. В поздних работах мы у него найдем хвалебные слова о схоластике из-за ее объективистского пафоса. Но в целом для него центр религиозной жизни человека — это культ. Понятно, почему для православного мыслителя культ стоит там, где для протестантского мыслителя стоит личное переживание.

Константин Мацан

— Как Флоренский определяет культ? Я почему этот вопрос задаю? Потому что для слушателя, не погруженного в терминологию Флоренского, что такое культ? Это прийти куда-то и какое-то действие совершить: поставить свечку, совершить молитвы, перекреститься, то есть некое внешнее. Внешнее — не в плохом смысле, не в смысле какого-то обрядоверия. Но есть какое-то внутренне переживаемое, а есть то, что мы все вместе в церкви делаем, культовая практика. Что для Флоренского культ?

Константин Антонов

— В минимальном смысле, да, это культовая практика. Религия для него в принципе — это культовая практика. Да, конечно, он говорит о религии как о художнице спасения, что ее первая минимальная задача — спасение души. Причем там довольно любопытно определяется само это спасение. Религия спасает нас от нас, говорит Флоренский. Но происходит это действие спасения в культе. Эта антроподицея, оправдание человека, происходит через систему культовых действий, в которых в конечном итоге осуществляется, как он говорит, с онтологической точки зрения наша жизнь в Боге и жизнь Бога в нас.

Константин Мацан

— Константин Михайлович Антонов, доктор философских наук, заведующий кафедрой философии и религиоведения Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, научный руководитель магистерской программы «Русская религиозная философия» в ПСТГУ, сегодня с нами в программе Светлый вечер. Насколько Флоренский, с вашей точки зрения, в этом своем акценте на культе оригинален и самобытен среди других русских философов того времени?

Константин Антонов

— С одной стороны, он, конечно, продолжает совершенно определенную линию. Еще Владимир Соловьев, наряду со свободной теософией и свободной теократией, говорил о свободной теургии, как о третьей главной составляющей. Третья часть «Критики отвлеченных начал», не написанная, должна была быть посвящена тому, как из эстетической проблематики вырастает проблематика культа, судя по всему. И даже в каких-то письмах он говорит, что моя эстетика — это на самом деле учение о семи таинствах. У других мыслителей того времени, у Чичерина, мы найдем в работе о науке и религии. Уж на что Чичерин такой гегельянец, рационалист, но, вслед за Гегелем в значительной степени, он эту проблематику культа затрагивает, начинает развивать, осознает, что это существенная часть религиозной жизни. Конечно, у отца Сергия Булакова. Ну, Булгаков зависит от Флоренского в данном случае, скорее. Флоренский такую культоцентричность, можно сказать, доводит до какого-то предела. В этом смысле он против современности.

Константин Мацан

— В каком смысле?

Константин Антонов

— Он сознательно об этом. Он говорит, что такое понимание религии и собственно религия, таким образом понятая, принципиально антисовременна. Современность против культа, считает он. Он это связывает с Кантом, с эпохой Возрождения. У него есть продуманная теория секуляризации, история о том, как мы дошли до жизни такой. Но этой жизни он противопоставляет реальность культа, реальность таинства, оформленного обрядами, которые открывают человеку к этим таинствам какой-то доступ и одновременно как бы оформляют полностью человеческое существование, в идеале. Внекультовой реальности вообще-то не должно быть в принципе, считает Флоренский. С другой стороны, он, конечно, опирается не только на нашу отечественную традицию, но в той же философии культа он сочувственно цитирует Дюркгейма, не забывая упомянуть, что он враг религии, именно поэтому он так хорошо понимает, что это такое. И целый ряд других тогдашних ученых-религиоведов — социологов, антропологов — которые в это время на основании исследований архаических культур начинают понимать что-то тоже близкое к пониманию религиозной жизни у Флоренского.

Константин Мацан

— «Философия культа» книга опубликована, она есть в интернете в pdf файле и легко скачивается. Это часть издания сочинений Флоренского, которые выходили в последние десятилетия под редакцией, в том числе, его внука игумена Андроника Трубачева. В предисловии, которое отец Андроник писал к «Философии культа», мне запомнились слова отца Андроника, что это были изначально лекции, в 18-м году прочитанные в Москве, как пишет отец Андроник, апологетического и миссионерского характера. Я вот думаю, это очень сложные вообще-то тексты, как ими миссионерствовал, как их воспринимали слушатели и читатели? И вообще, как бы вы, если это возможно, попытались бы понять, в чем тогда миссионерство? Каким образом через культ Флоренский, обращающийся, как кажется, к своему современному секулярному слушателю, пытается в них вызвать какое-то согласие с религиозным мировоззрением?

Константин Антонов

— Ну да, в этом смысле можно сказать, что его стратегия противоположна Бультмановской.

Константин Мацан

— Так, это требует пояснения.

Константин Антонов

— Прошу прощения, Рудольф Бультман, немецкий богослов, предложил стратегию демифологизации христианства, то есть очищение его от элементов мифологического сознания, в нем присутствующих, для того, чтобы сделать его понятным современному человеку.

Константин Мацан

— В каком-то смысле прочитать Евангелие, не веря, что там на самом деле люди выздоравливали, исцелялись, воскресали?

Константин Антонов

— Нет, я думаю, что не совсем так. Вынеся за скобки мифологическую картину мира с ангелами, слоистыми небесами и подземным миром, которые для людей того времени были чем-то само собой разумеющимся.

Константин Мацан

— Понятно.

Константин Антонов

— У нас другое само собой разумеющееся, говорит Бультман, поэтому нам надо найти в Евангелии то, что нас все равно касается. Он полагал, что если мы обопремся на современных философов экзистенциалистов, то...

Константин Мацан

— Главным образом на Хайдеггера.

Константин Антонов

— Да. На весьма определенного, конечно, Хайдеггера. То мы достучимся до современного человека. Флоренский согласен с Бультманом в описании современного человека. Это человек, живущий научной картиной мира вне мифа, вне магии, вне каких-то реалий, характерных для более древних времен. Но стратегию он избирает ровно противоположную. То есть мы должны не демифологизировать христианство, а ремифологизировать современного человека.

Константин Мацан

— Интересно.

Константин Антонов

— Вернуть его в тот мир. В этом смысле очень характерна его знаменитая речь «Общечеловеческие корни идеализма», где он как раз проводит эту процедуру. Он говорит: ну вот, посмотрите, вот сознание современного интеллигентного человека, окончившего какой-нибудь естественнонаучный факультет любого университета, учившегося в школе. Насколько оно бедно и неинтересно по сравнению с сознанием мага, живущего в архаическом мире, непосредственно с ним взаимодействующего, управляющего им с помощью знания подлинных имен. Люди, которые читают литературу фэнтези, очень хорошо себе представляют этот мир.

Константин Мацан

— Даже крестьянина Флоренский в пример приводит: посмотрите на крестьянина, для него лес живой, он наполнен какими-то духами в милом, домашнем смысле слова, вне зависимости от того, как мы сейчас из православных позиций оцениваем такой тезис, хотя это лекция в Московской духовной академии.

Константин Антонов

— Посвященная ее юбилею. Там прекрасный этот ход, академия, значит Платон, Платон, значит, древнегреческий жизненный мир, значит, магия и всё, что к этому прилагается.

Константин Мацан

— Насколько мир такого крестьянина просто интереснее, живее, разнообразнее, чем мир современного интеллигента, выученного не верить ни во что, кроме видимого.

Константин Антонов

— Совершенно верно. И такому интеллигенту Флоренский говорит: вот есть доступ к этому более интересному миру.

Константин Мацан

— Но через культ.

Константин Антонов

— Да, конечно. Тут важно сказать, что это апологетические, миссионерские лекции, но кто был их слушателем. Это, прежде всего, очень заинтересовавшаяся религией после атеистической революции студенческая молодежь, это бывшие студенты духовных школ и, говорят, параллельно некоторое количество оккультных и спиритических особенно барышень, которым тоже очень нравилось то, что говорил Флоренский.

Константин Мацан

— Загадочное и неизвестное.

Константин Антонов

— Конечно. В этом смысле можно сказать, что, скорее, вот этой своей культоцентричностью, приведением религии, религиозного сознания к ее культовой, как он считал подлинной, основе он форматировал сознание этих людей, из которых потом очень многие стали священниками, уже во время советской власти. И в каком-то смысле эта модель центральности культа удобна для религии в гонимом положении. Конечно, религия не может претендовать на то, чтобы охватить весь жизненный мир культом в условиях, когда она сама находится в гонимом состоянии. Но когда тебе ничего нельзя, кроме осуществления культа, очень удобно предполагать, что все-таки самое главное ты делаешь.

Константин Мацан

— Вернемся к этому разговору после небольшой паузы. Напомню, мы сегодня говорим про отца Павла Флоренского с Константином Михайловичем Антоновым, доктором философских наук. Дорогие друзья, не переключайтесь.

Константин Мацан

— Светлый вечер на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона Константин Мацан. Мы продолжаем цикл бесед, который на этой неделе у нас выходит в часе Светлого вечера с 8 до 9, где мы говорим, напомню, об отце Павле Флоренском. Сегодня говорим о его философии религии. Проводником в мир этой проблематики для нас выступает Константин Михайлович Антонов, наш сегодняшний гость, доктор философских наук, заведующий кафедрой философии и религиоведения Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, научный руководитель магистерской программы «Русская религиозная философия» в Православном Свято-Тихоновском гуманитарном университете. Мы продолжаем наш разговор. У нас с вами в прошлой части программы до перерыва прозвучало слово, которое может оказаться спутывающим. Слово «миф». Мы говорили про мифологизацию, демифологизацию. Насколько это понятие, эта категория входит в тезауру Флоренского, как философа религии? Почему еще спрашиваю? Потому что думаю, что не ошибусь, что для подавляющего большинства простых людей, не философов, слово «миф» равно вымысел. И проект какой-то ремифологизации, само это слово «ремифологизация» может прозвучать как то, что давайте мы обратно людям нагрузим в головы каких-то странных ненаучных представлений, веру в те самые этажи неба, подземные царства, что-то такое духовное и непроверяемое ни в каком смысле слова. Давайте снова будем верить в мифы, а не в факты. Что-то другое, наверное, Флоренский вкладывает в категорию мифа?

Константин Антонов

— Я думаю, что в каком-то смысле он бы согласился с таким определением. Действительно, с его точки зрения видеть в мире какую-то, как говорят современные когнитивные психологи и следующие за ними религиоведы, агентность. Видеть в дереве дриаду или лешего; в озере, соответственно, других существ — это как бы более реалистичный и соответствующий сути вещей взгляд на мир, чем тот, который нам дает современная наука. Я не уверен, что мы должны с ним в этом соглашаться, во всяком случае, я не уверен, что многие современные люди смогут идти с ним в последовательном проведении этой точки зрения до конца. Я перед нашей передачей перечитывал какие-то фрагменты из философии культа, я понял, что этим можно восхищаться, этим можно возмущаться, но, прежде всего, надо понять, насколько глубоко и основательно Флоренский переосмыслил человеческую жизнь.

Константин Мацан

— Так, что вы имеете в виду?

Константин Антонов

— Он практически в каком-то смысле вывернул наизнанку ценностный универсум привычный современному — ему современному и нынешнему, может быть, в еще большей степени — человеку. Такие вещи, как индивидуальность, автономия сознания, автономия искусства, науки, в том числе и религии в современном понимании этого слова. Это всё для него со знаком минус существует.

Константин Мацан

— Что на этом месте со знаком плюс?

Константин Антонов

— А со знаком плюс на этом месте культ, полностью охватывающий человеческую жизнь, подчиняющий ее себе, втягивающий ее через ее аффективные составляющие, прежде всего. Культ, прежде всего, работает с аффектами, с эмоциями. Большая заслуга Флоренского в том, что он пытается показать механизм этой работы, в чем-то аналогичный тому, что потом Выготский, очень близко по времени, кстати говоря, делал относительно искусства. Пытаясь описать, как работает произведение искусства, Флоренский пытается описать, как работает в психологическом смысле литургия или заупокойная служба. По идее, это полностью охватывает человека, человек должен пребывать в этой структуре, и тогда он находится в состоянии душевного равновесия, все его внутренние элементы друг с дружкой согласованы, и всё хорошо. Но это полностью исключает, Флоренский хорошо отдавал себе в этом отчет, современные представления о человеческой личности, активности, автономии. Представление, которое стало появляться, с его точки зрения, приблизительно в эпоху Возрождения, что и вызывало его протесты.

Константин Мацан

— Мы поговорили про такие темы или такие слова из философского тезауруса Флоренского — религиозный опыт, культ, миф. Что еще нужно упомянуть, говоря о философии религии Флоренского, какие еще важные сюжеты?

Константин Антонов

— Конечно, соотношение феодицеи и антроподицеи. Теодицеи, конечно, но он писал через фиту, считая это более правильным, более архаичным и более торжественным. Теодицея и антроподицея как две составляющие религиозной жизни, которые он вычленяет достаточно рано, еще в докладе «Догматизм и догматика» где-то 1909-го года. Он еще учится на старших курсах академии и делает в философском кружке этот доклад, во многом опираясь на идеи Вячеслава Иванова. Суть этого различения в том, что для того, чтобы Бог мог оправдать человека, нужно, чтобы человек оправдал Бога. Но не так, как мы привыкли думать. Стандартное наше понимание теодицеи — это выяснение отношений с Богом из-за существующего в мире зла. Теодицея Флоренского принципиально внеморальна. Бог должен быть оправдан, как Бог Истинный, как подлинно Священное. И тогда человек открывается для того, чтобы Бог Своей силой, Своим нисхождением к человеку... это тоже Ивановская терминология, путь восхождения, путь нисхождения. в теодицеи человек восходит к Богу, убеждаясь в том, что Тот, Кому он поклоняется подлинно Бог, подлинно Свят, подлинно Благ, а не просто некое супермогущественное существо. В антроподицеи человек, открывшийся после этой первой процедуры Богу, принимает в себя нисходящего к нему Бога, Божественную энергию, нисходящую к нему. Он богословски оговаривает, что всё это происходит силой Божественной благодати. Сама теодицея уже есть результат некоторого предварительного благодатного воздействия. Естественно, потом прямое нисхождение Бога к человеку в таинствах тоже осуществляется силой Бога. Таким образом осуществляется обожение человека. Флоренский один из первых, наверное — после Владимира Соловьева, после Ивана Попова, мученика, патролога известного — кто начал понятие обожения активно употреблять. Обожение осуществляется, благодаря тому, что эти две половинки религиозной жизни... Конечно, мы их вычленяем аналитически, потом, стоя на позиции философа, мы смотрим, как это устроено. В реальной религиозной жизни, в каждом акте религиозной жизни они связаны, соединены между собой. Это, наверное, главная, базовая структура, и этому соответствует работа Флоренского «Столп и утверждение истины». Это теодицея, там центральный догмат — это догмат о Пресвятой Троице, в котором опознается структура абсолютной истины. А философия культа и работа, посвященная имяславию, и работы по искусству — это всё антроподицея, это всё о том, как человек оправдывается перед Богом.

Константин Мацан

— Как Бог оправдывает.

Константин Антонов

— Да, да, Бог приходит к человеку и оправдывает его, тем самым его спасая.

Константин Мацан

— Как с этим сочетается, вы упомянули работу по искусству, те знаменитые слова иконостаса о так называемом эстетическом доказательстве бытия Бога, есть «Троица» Рублева, следовательно, есть Бог?

Константин Антонов

— С одной стороны, это легко счесть риторическим преувеличением. А с другой стороны, по всей видимости, Флоренский имел в виду — тут я могу только в некоторые предположения вдаваться — что такая гармоничная композиционная структура «Троицы» непосредственно открывает человеку Бога как некоторую абсолютную гармонию. Современные сторонники идеи теоэстетики, я думаю, лучше бы проинтерпретировали эту фразу, но мне кажется, это что-то в этом роде. Это не просто некие красивые слова и не просто результат восхищения иконой, а, скорее, попытка эстетического подхода к вопросу бытия Божьего.

Константин Мацан

— Константин Михайлович Антонов, доктор философских наук, заведующий кафедрой философии и религиоведения Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, научный руководитель магистерской программы «Русская религиозная философия» в ПСТГУ, сегодня с нами в программе Светлый вечер. Мы продолжаем говорить об отце Павле Флоренском. Я не могу вас не спросить о такой теме, как оценки Флоренского с позиции ортодоксальной церковности, как бы мы ее ни понимали. Потому что даже то, о чем мы сегодня с вами говорим в программе, вполне допускаю, у кого-то может вызвать вопрос: а зачем всё это надо? Вообще, какие-то лешие, какой-то магизм, необходимость оправдать Бога. Зачем Его оправдывать, Бог есть, мы в Символе Веры об этом говорим? Что там оправдывать, это основа всей жизни? И возникает вопрос, как это сочетать с тем, что Флоренский православный священник, преподаватель Московской духовной академии, говоря совсем казенным современным языком, человек, к которому у священноначалия вопросов не было.

Константин Антонов

— Нет, были, конечно. Так тоже нельзя сказать, что совсем уж не было. Были, конечно, вопросы. Кто-то из тогдашних иерархов назвал «Столп» соцветием всех ересей.

Константин Мацан

— Таких проблем, которые привели бы к оставлению сана, к разрыву с Церковью, как это было, например, в случае архимандрита Федора Бухарева в 19-м веке. Таких проблем не было.

Константин Антонов

— До такой степени, конечно, не было. Во-первых, у него были покровители, ему покровительствовал ректор Московской академии тогдашний, владыка Феодор (Поздеевский). Есть известный анекдот, когда владыку Феодора спросили: что же вы у себя держите этого мага, каббалиста, оккультиста, еретика? — Ну да, сказал владыка Феодор, зато он единственный верующий среди всех преподавателей академии.

Константин Мацан

— Это анекдот, наверное, но тенденция понятна.

Константин Антонов

— Это не значит, конечно, что остальных преподавателей академии, среди которых потом были и мученики, владыка Феодор считал неверующими. Но, действительно, Флоренский свою веру эксплицитно вводит в свой дискурс. Это достаточно важное новаторство для тогдашней церковной мысли и новаторство в апологетическом смысле, себя во многом оправдавшее. Есть множество признаний всяких замечательных людей на протяжении 20-го века, что именно «Столп и утверждение истины», именно эта книга привела их в церковь. Николай Онуфриевич Лосский, старший современник Флоренского, сохранивший о нем трогательные воспоминания. Сергей Михайлович Половинкин, замечательный историк русской философии.

Константин Мацан

— Есть воспоминания Сергея Иосифовича Фуделя, которого, конечно, не привела в церковь книга «Стоп и утверждение истины», потому что Фудель сын священника, с юности в церкви, но открывшая ему, по личному признанию, Церковь как живое пространство. Не как пространство догматики и ритуала, а как пространство жизни, где в центре стоит любовь Бога к человеку и человека к Богу. Он прямым текстом об этом говорит, в связи с чтением «Столпа и утверждения истины», причем в возрасте 14 лет, когда был подростком.

Константин Антонов

— В значительной степени, благодаря личной близости, знакомству.

Константин Мацан

— Близкому знакомству и погруженности в среду.

Константин Антонов

— Да, да. Но, тем не менее, конечно. И такие признания мы можем еще найти, я думаю. Спор об ортодоксальности Флоренского, во многом вообще об ортодоксальности русской философии, производит двойственное впечатление. С одной стороны, возникают вопросы. Понятно, почему они возникают, когда прочитав какую-то стандартную догматику митрополита Макария, например, пройдя ее в духовной школе в качестве учебного пособия, ты сталкиваешься с совершенно другим способом говорить о религиозных вещах, в котором заложена полемика с этой догматикой, конечно. Это тоже надо помнить. Начиная со славянофилов, русские религиозные мыслители эксплицитно полемизировали с этим стандартным способом изложения церковного вероучения. Они считали, что его надо изменить, что делать это надо иначе. У них были определенные идеи, как это надо делать. У кого-то более радикальные, у кого-то менее радикальные. В этом смысле Флоренский находится в этом поле. С другой стороны, мне всегда казалось это немножко непродуктивным. Может быть, потому что я сам профессионально являюсь историком философии. С одной стороны, я вижу, насколько непродуктивен бывает такой подход в историко-философском исследовании, когда мы начинаем действовать, как Прокруст, вспоминая известного античного персонажа, который слишком длинных своих гостей обрубал, а слишком коротких растягивал, чтобы они помещались на кровать ровненько. Мне кажется, что эта процедура в истории философии, вообще при взаимодействии с философскими текстами, также непродуктивна, как когда она применяется к человеческому телу.

Константин Мацан

— Мне кажется, она и в жизни — прокурорская позиция.

Константин Антонов

— Конечно.

Константин Мацан

— Мы сейчас возьмем какой-нибудь краткий курс догматического богословия, положим рядом с книгой Флоренского и измерим алгебру и гармонию. Процедура не незаконная, вопрос — зачем? Если книгу Флоренского они предлагают вместо догматического богословия, то проблем нет. Если человек ее читает для себя и что-то в ней находит, то почему нет, опять же?

Константин Антонов

— Вот именно, мне кажется, что надо быть благодарным умному человеку за то, что он что-то понял и продумал. Я не могу сказать, что видение вещей отца Павла, мне на сто процентов близко. Может быть, оно мне даже и на 60 процентов не близко и на 50 процентов, там есть для меня неприемлемые вещи.

Константин Мацан

— Например.

Константин Антонов

— Например, то, как он убивает автономию личности, вообще автономию всего. Это убийство автономии лично для меня неприемлемо, но, я думаю, что оно и для большого количества людей неприемлемо. Просто нам часто так нравится то, что говорит Флоренский и про культ и про Троицу, и про любовь, и про страх Божий, про религиозный опыт тот же самый, что мы не очень задумываемся, куда это дальше ведет нас. Но при этом, про обратную перспективу пресловутую — это всё настолько кажется приятным и красивым, что ты увлекаешься, и это хорошо. Но в какой-то момент ты понимаешь, что это приходит в противоречие... Опять же, если об этом думать всерьез, если вести дискуссию серьезно, если вслед за Флоренским самим принимать те следствия, которые из этого вытекают, то ты понимаешь, что где-то ты говоришь: стоп, хватит, я дальше не могу. Ты начинаешь искать контраргументы, начинаешь вести дискуссию, но эта дискуссия, скорее, философская, чем догматическая. В таком критическом отношении к неким стандартным способам изложения догматических истин, скорее, с Флоренским и его коллегами по цеху русских философов можно согласиться. Другое дело, понятно, что догматика митрополита Макария писалась не для выпускников университета, не для образованных помещиков или меценатов 19-го или начала 20-го века, а для семинаристов и студентов духовных академий — это специфический текст. Но для этой категории людей текста не было, поэтому то, что эти люди изобрели какие-то новые способы говорения о религии, можно только поблагодарить их за это. А дальше мы можем вступать с ними в философскую дискуссию; в искусствоведческую дискуссию, допустим, по поводу обратной перспективы; в религиоведческую дискуссию по поводу каких-то исторических реконструкций того же Флоренского. В дискуссию по поводу оправданности личной автономии, а должен ли человек растворяться в этой культовой лестнице, в лестнице освящений, как говорит очень красивая модель, когда всё бытие, исходя из этой точки встречи человека и Бога в таинстве, получает освящение. Движение для человеческой субъективности здесь не просматривается, а Флоренский нам говорит: как же там эти гады-то, которые в душе живут, их же надо сдерживать, их же надо как-то контролировать. Тут как-то надо выбирать.

Константин Мацан

— Наверное, чтение Флоренского, как и любого другого мыслителя, это не пакетное соглашение, ты не обязан принимать всё, как принимать часть.

Константин Антонов

— Безусловно. Но с другой стороны, если ты принял какую-то часть, ты должен понимать, к каким последствиям тебя это обязывает. А то: да мне очень понравилась философия культа, мне очень понравилась идея, что вся культура из культа, прекрасная идея. Вот эта история секуляризации и десекуляризации, которую рассказывает Флоренский, это волнообразное движение, с его точки зрения. Но когда я это принял, я должен понимать, что это для меня значит, это красивое видение.

Константин Мацан

— И почему где-то я останавливаюсь.

Константин Антонов

— Да. Должен ли я дальше идти за Флоренским? Или мне лучше учесть его позицию, понять те вещи, которые он увидел, действительно увидел правильно и хорошо, но найдя какие-то нестыковки, какие-то проблемные места в его конструировании. Конечно, всякий философ немножко феноменолог, в том смысле, что он видит сами вещи и рассказывает нам о них, за что ему спасибо. Но дальше человек так устроен, что он что-то конструирует. Здесь мы должны сами для себя решать, готовы мы идти с Флоренским дальше или все-таки нет.

Константин Мацан

— Ну что ж, спасибо огромное за эту беседу. Константин Михайлович Антонов, доктор философских наук, заведующий кафедрой философии и религиоведения Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, научный руководитель магистерской программы «Русская религиозная философия» в ПСТГУ, был сегодня с нами в программе Светлый вечер и был нашим проводником в мир мысли, наследия отца Павла Флоренского, выдающегося русского философа, богослова, ученого, о котором мы на этой неделе еще продолжим говорить. А за наш сегодняшний разговор я нашего гостя благодарю. Дорогие друзья, и вам спасибо, что были сегодня с нами. У микрофона был Константин Мацан. До встречи.


Все выпуски программы Светлый вечер

Мы в соцсетях

Также рекомендуем