«Отец Павел Флоренский в интерьере эпохи». Алексей Козырев - Радио ВЕРА
Москва - 100,9 FM

«Отец Павел Флоренский в интерьере эпохи». Алексей Козырев

(21.09.2026)

Отец Павел Флоренский в интерьере эпохи (21.09.2026)
Поделиться Поделиться
Алексей Козырев в студии Радио ВЕРА

У нас в гостях был Алексей Павлович Козырев, декан философского факультета Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова, заведующий кафедрой истории русской философии, ведущий программы «Философские ночи» на Радио ВЕРА.

Разговор шёл об отце Павле Флоренском: о его детстве и юности, пути к вере, учёбе в Московском университете и Московской духовной академии, а также о значении его философского, богословского и научного наследия в контексте русской культуры и философии.

Этой программой мы открываем цикл из пяти бесед, посвящённых отцу Павлу Флоренскому.

Ведущий: Константин Мацан


Константин Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, здравствуйте, уважаемые друзья, у микрофона Константин Мацан. Этой беседой мы открываем цикл программ, которые на этой неделе в часе «Светлого вечера» с 8 до 9 у нас будут выходить и будут посвящены отцу Павлу Флоренскому, выдающемуся русскому философу, богослову, человеку, без которого русский XX век, надо полагать, непредставим. Поговорим о его творчестве с разных сторон, поговорим о том, как мы сегодняшние читаем его тексты, воспринимаем его наследие. И начнём сегодня с разговора об отце Павле Флоренском, как принято говорить в интерьере эпохи, о месте этого философа в русской мысли, в русской культуре. И проводником в эту проблематику для нас станет Алексей Павлович Козырев, декан философского факультета Московского государственного университета, заведующий кафедрой истории русской философии, ну и, конечно, нашим слушателям известный как ведущий программы «Философские ночи» на Радио ВЕРА. Добрый вечер.

Алексей Козырев

— Здравствуйте.

Константин Мацан

— Алексей Павлович, ну вот, когда читаешь переписку будущего священника отца Павла Флоренского с родителями, переписку ранних его времён учёбы в последних классах гимназии и в институте, в университете в Московском, где он изучал математику на математическом отделении, поражаешься тому сопротивлению, которое есть и было у его родителей по отношению к его религиозному интересу. Это не просто как бы такой, ну вот, ребёнок увлёкся, это некое прям вот неодобрение того, что вот молодой юный Павлуша вдруг открывает для себя церковь, религию. Вот с чем связано это? Такой контекст эпохи, какую вообще роль вот эта вот необходимость преодолевать родительское сопротивление как-то в личности отца Павла могла сыграть?

Алексей Козырев

— Ну, прежде всего нужно сказать, что отец Флоренского был инженер, занимался строительством железных дорог на Кавказе. Это высокое очень было звание и должность — инженер. Это не то, что тогда просто звучало очень мощно. И это человек науки, человек прогресса, человек цивилизации, вот. Поэтому, конечно, он хотел видеть своего сына учёным, изобретателем, кем, собственно говоря, отец Павел Флоренский и стал. Потому что священство — это одна его ипостась, а занятие наукой и лабораторные занятия изобретениями — это другая его ипостась. Ну, и тут ещё немаловажный фактор заключается в том, что семья-то была смешанная, то есть отец был из священнического рода, Костромского, а мать была из знатного карабахского рода, армянского, Сапаровы, Мелик-Бегляровы. И Флоренский составил свою родословную, он составил книгу «Детям моим», где он подробнейшим образом описал, до какого, я не помню сейчас, колена, но всех своих предков, историю семьи, историю рода. Он к этому очень трепетно относился, он считал, что родовая память — это вот те корни, которые держат нас в этом мире, и мы должны молиться не только за ныне живущих, но и за наших предков. Вот. И поэтому, наверное, воспитание строилось в семье таким образом, что мало уделялось места религиозной жизни. Флоренский вспоминает, что основные христианские праздники отмечались, но в то же время в церковь детей не водили, потому что к разным церквям принадлежали. Хотя и карабахские армяне тоже христиане, армянская церковь — миафизитская церковь, древняя церковь, дохалкидонская церковь, но всё-таки она и богословски, и канонически не вместе с православными церквями. Поэтому считалось, что это такое личное дело — вера. И главное, его старались привлекать к чтению книг, энциклопедий, а он тайком Гофмана читал. И ему не разрешали, а он из шкафа вытаскивал эти романтические новеллы и верил в чудесное, в то, что мир вот так устроен, прерывно, как он потом будет читать как математик, прерывные функции, что-то есть, потом это исчезает, потом это снова возникает ниоткуда. То есть такое мерцающее состояние мира. Он приводит в воспоминаниях «Детям моим» рассказ о цирке в Тифлисе, где фокусник брал из кармана зрителя часы карманные, толок их в ступе, превращал в порошок, показывал это зрителям, а потом доставал эти часы из нагрудного кармана другого зрителя. И все смеялись, как он легко нас обманул, вот мошенник. А мальчик верил, что так оно и есть, что часы мерцают, вот они были, вот их не стало, и вот они снова возникли. А ведь что это такое? Воскресение Христа, это прерывная функция, самая главная прерывная функция в истории человечества, когда через смерть, через Распятие происходит Воскресение. И Воскресение было бы невозможно, если бы не было Распятия и смерти на Кресте. Но тогда Флоренский этого не понимал. Видимо, какие-то религиозные переживания у него возникли позже и возникли, я думаю, из контекста того окружения, тех дружб, общений, которые происходили сначала в гимназии, в первой тифлисской гимназии, где ему повезло с соучениками, где его однокашником был будущий отец Александр Ельчанинов, Володя Эрн, который станет потом прекрасным философом, Давид Бурлюк, насколько я помню. То есть вот такой яркий класс. Ну и потом, конечно, Московский университет, который тоже был, наверное, не самым подходящим местом для религиозной инициации, поскольку в целом университет — это храм науки, а не храм богослужения. Хотя в Московском университете и есть Татьянинский храм, но сказать, что университет был насквозь религиозен, я не могу, такого не было никогда. И люди, которые отличались яркой религиозной жизнью, ну как Владимир Соловьёв, который обретал веру или как будущий патриарх Алексий I, который закончил юридический факультет Московского университета, или Михаил Александрович Новосёлов, они были, скорее, исключением, а не правилом. И вот здесь, наверное, Флоренскому повезло, что он напал на такие исключения. Он вообще говорил, что меня в науке интересуют исключения, когда мне говорят, что есть какое-то правило, я первым делом спрашиваю: а исключения есть из этого правила? Его интересовало всё редкое, всё необычное. И так получилось, что он познакомился с университетскими друзьями. Это был и Борис Бугаев, сын Николая Васильевича Бугаева, замечательного математика, который в будущем станет известен как поэт Андрей Белый. Это и Алексей Сергеевич Петровский, человек, я недавно написал об этом статью, который очень важную роль сыграл в судьбе и в жизни Флоренского, потому что это тоже был юноша, который из абсолютного нигилиста, атеиста, становится вдруг очень верующим, православным человеком, даже с таким монашеским почти, с тягой к монашеству. А его отец был редактором консервативной газеты «Московских ведомостей». То есть это был очень консервативный круг. И сестра Петровского была монахиней в Дивеевском монастыре. И вот так получилось, что они поехали в Дивеево на обретение мощей Серафима Саровского. То есть Петровский как-то стал приобщать. И именно Петровский, который был химик и учился у Зелинского, у Николая Дмитриевича Зелинского на химическом отделении физико-математического факультета, именно Петровский первый сделал этот выбор в пользу Московской духовной академии. То есть он поступил в семинарию, он уехал после университета в Сергиев Посад, а он был на курс старше Флоренского. То есть вот Флоренский начал приезжать к Петровскому, к своему другу. И, видимо, это заронило в нём вот эту мысль, что надо пойти по его пути. Надо тоже, окончив физико-математический факультет, математическое отделение, поступить в Московскую духовную академию и семинарию. То есть сам по себе вот этот выбор, он был, скорее, исключением, чем правилом. Точно так же, как несколькими десятилетиями назад исключением было то, что Соловьёв, закончив Московский университет, в качестве вольнослушателя определился в Московскую духовную академию. Все очень удивлялись, зачем ему это надо, что он тут ищет, что он не нашёл в Московском университете, сын ректора,поэтому с самых начальных страниц жизни мы видим, как этот человек из провинции, уроженец Евлаха, это небольшой город в Азербайджане, школьник из Тифлиса, гимназист Тбилиси. Его юность, его детство прошли на Кавказе. Он приехал в Москву и встретился с этими исключениями. И, конечно, это круг той будущей религиозно-философской, а тогда, может быть, декадентской, артистической такой среды, связанной с журналами «Мир искусства», «Новый путь». Вот, собственно говоря, там выходит первая статья Флоренского о чуде и суеверии. То есть он пишет, будучи студентом-математиком, пишет статью о чуде и суеверии. То есть, по сути, затрагивает религиозный сюжет. Это 1902 год, если я не ошибаюсь. Он ещё студент Московского университета. Есть замечательный двухтомник, подготовленный Павлом Васильевичем Флоренским, внуком отца Павла, который в этом году отметил свой славный 90-летний юбилей. Доктор геолого-минералогических наук «Обретая путь». Вот, собственно говоря, два тома о Флоренском — студенте Московского университета, где мы можем прочитать и его письма родным, и исследования, посвящённые математическому кружку, где изучались идеи Римана, Георга Кантора, где собирались никому неизвестные молодые студенты, которые потом станут абсолютными звёздами российской математики. Николай Николаевич Лузин, Дмитрий Фёдорович Егоров. Вот эти имена — это слава математической школы Московского университета. И, кстати сказать, благодаря, возможно, и Флоренскому, и вот этому общему религиозному интересу, который переживают молодые люди, для них это периферия науки, но иногда периферия становится центром. Оказывается, что и Лузин — человек, не чуждый духовных исканий, и читает «Столп утверждения» Флоренского, и переписывается с ним, и Дмитрий Фёдорович Егоров — человек, который тяготеет к имяславию и который, по сути, исповедник, отказывается читать лекции в переделанных храмах в 1929 году и попадает под следствие по делу истинной православной церкви и умирает. То есть человек, который был, очевидно, православным учёным, несмотря на то, что это столпы Московской математической школы. Так что много здесь интересных пересечений, когда мы говорим о судьбе Флоренского, надо понимать, что не отдельно религия, не отдельнонаука, не отдельно философия не объяснит нам феномен Павла Александровича Флоренского.

Константин Мацан

— Алексей Павлович Козырев, декан философского факультета МГУ, заведующий кафедрой истории русской философии сегодня с нами в программе «Светлый вечер». Много тем вы уже затронули, хотелось бы про каждую из них, пусть кратко, в рамках наших программ, но всё-таки сказать. Вот одна из известнейших, может быть, самая известная книга Флоренского «Столп и утверждение истины». Есть мнение, что она чрезвычайно сложная, читать её могут только специалисты, поэтому вот даже сейчас нашим слушателям мы про это говорим. Может, кто-то после нашего разговора возьмёт эту книгу и на 15-ой странице закроет, потому что сложно. С другой стороны, есть противоположное мнение. Вот я вспоминаю, как Сергей Фудель говорил об этой книге, что да, там много учёности, но сквозь эту учёность сияет абсолютно ясная поляна того, что отношение человека и Бога — это про любовь, и это главное в этой книге. Вы к какому ближе мнению? Это всё-таки книга для специалистов или это книга для широкого читателя?

Константин Мацан

— Нет, это книга для неравнодушного читателя. Конечно, это не книга для специалистов, потому что широкая книга для специалистов. Богословским произведением его можно назвать с определённой оговоркой. То есть это не каноническое богословие церкви, там много разных отступлений, модернистских, филологических, каких угодно. Для специалистов по истории русской философии, для специалистов по Флоренскому, ну да, конечно, специалист разъест и засушит любой предмет, сделает из него гербарий, текстология, вплоть до того, что будет обсуждать: «А почему цена книги 3,50? Может, здесь каким-то образом учение о Троице сказалось? А почему шрифты вот такие? А откуда виньетки взятые?» То есть много интересного. Но читатель же не будет особенно в это углубляться. Ему не важно, что виньетки взяты из одной голландской книги с девизами, а он будет читать содержание. И, кстати сказать, я до сих пор сетую на то, что прочитать эту книгу на современном русском языке достаточно сложно, потому что она, как правило, издаётся фототипически. То есть факсимиле вот того единственного дореволюционного издания 1913 года. А и старая орфография, и необычный шрифт этой книги, всё это затрудняет чтение книги современным читателям. Да, было одно переиздание в издательстве, кажется, «Академический проект», где был сделан русский макет этой книги, то есть в современной русской орфографии. Но это было издано небольшим тиражом, и даже у меня этой книги нет. Я говорю здесь не о том, что мы должны разрушить такое музейное трепетное отношение, сакральное отношение к этой книге Флоренского, а мы должны её привести к удобочитаемому для современного молодого читателя виду, чтобы внимание привлекали не виньетки и не шрифт, а внимание привлекали те идеи, которые в этой книге содержатся, заключаются. А идей там очень много, и идей очень глубоких и очень интересных, начиная с того, что религиозный путь человека не всегда бывает прямой. Это не взлёт «Боинга-737» по взлётной полосе Домодедова. Там бывают и посадки, и воздушные ямы, и вынужденные посадки. турбулентности. И вот Флоренский, как молодой человек, который прожил это, а ведь книга, по сути, написана на тему его жизни, то есть она писалась студентом, она писалась молодым человеком, искателем, она писалась долго. То есть он шёл к этой диссертации, но она складывалась как бы из разных писем, кстати сказать, писем к другу. То есть где ещё вы видели диссертацию по богословию магистерскую, написанную в виде писем к другу, к любимому другу, таковым был Серёжа Троицкий, Сергей Семёнович Троицкий, с которым Флоренский учился в духовной академии. И с которым он очень сблизился, подружился, и даже они думали о том, что вот они должны вместе принести обет Богу, стать монахами, уйти в монастырь, и отсюда письмо «Дружба», где он говорит о том, что апостолы ходили по двое, и что монахи часто спасались вдвоём, так вот парами. Ну вот так Флоренский к нему в Нерехту ездил, проводил лето, изучал нерехтские частушки, написал книгу такую фольклорную замечательную. А потом Троицкий женился на его сестре, на Ольге Александровне Флоренской. И, по сути, вот эти планы у Флоренского нарушились, и он очень переживал. Вплоть до того, что запил, стал неумеренно предаваться разного рода напиткам. Но он тогда ещё не был священником, он не принял ещё священный сан. И ещё трагичнее ситуация выглядит в связи с тем, что вот этот Сергей Семёнович Троицкий, он уехал в Тифлис, он уехал в семью отца Павла, он стал преподавать в гимназии, где отец Павел учился, классические языки, и в какой-то момент его просто студент убил гимназиста, разъярённый, что ему поставили плохую оценку. Он поклялся убить первого попавшегося учителя, и вот таковым учителем оказался Серёжа Троицкий. То есть вот Флоренский дважды потерял друга. То есть один раз он потерял, поскольку он ушёл в семью, он женился, а второй раз он его потерял уже страшным образом, он преждевременно погиб. И вот эта книга выходит уже после смерти Троицкого, и каждое письмо начинается словами «возлюбленный мой друг» и «брат». То есть это обращение к человеку, к которому обращены были эти строки, но которому не суждено было эту вышедшую книгу уже прочитать. И в этом плане уже вот этим личным лирическим мотивом эта книга становится интересной. То есть как идеи философские, богословские обращают свою интенцию по отношению к читателю, к адресату, которому эта книга посвящена, которому она написана. Посвящена книга Божьей Матери Пречистой, Её имени, а обращена она к Серёже Троицкому. И да, человек, наверное, вряд ли будет читать её от корки до корки. Хотя я знаю людей, кто, ныне здравствующих людей, переписал эту книгу от корки до корки в отделе Ленинской библиотеки. То есть просто поскольку достать её было нигде невозможно, они шли, заказывали, сидели, переписывали себе в тетрадочку и переписали её от корки до корки. Кстати сказать, они, может быть, после этого по-разному стали относиться к Флоренскому. Совсем не обязательно они остались такими вот фанатами этой книги и этого автора. Но скорее нас заденет что-то. Может быть, это тот «Путь сомнений», «Сомнения», «Геена». Вот такие названия писем. Может быть, это «Свет истины», вот, глава, или письмо «Дружба», где Флоренский говорит о том, что, собственно, мы видим себя в друге, в зеркале. И что именно вот это феерическое отношение к другому и рождает в нас чувство ближнего. Когда другой становится ближним. Человек не просто другой по отношению ко мне, иной по отношению ко мне, но это ближний, которого я люблю, которому я сопереживаю, которому я сочувствую, за которого я болею, о котором я ревную. Может быть, это какие-то другие страницы, допустим, письма «София», где Флоренский вдруг открывает нам красоту русской иконы. Её умозрение в красках, её глубокий смысл метафизический. Но в любом случае что-то в этой книге может запасть или не запасть. Пленить или, наоборот, отвратить. Люди другого религиозного темперамента, чем Флоренский. Например, Бердяев. Кстати, замечу, что у Флоренского не было никогда увлечения марксизмом, в отличие от Бердяева. Революционный такой дух, да, был в 1905 году. Он участвовал в христианском братстве борьбы. Он произнёс проповедь «Вопль крови» после убийства лейтенанта Шмидта, и его на три недели посадили в тюрьму. То есть вот такое краткое хождение в политический активизм, опять-таки, вызвано, видимо, влиянием друзей. Того же Эрна, того же Петровского, который, кстати, потом сошёл с пути и стал антропософом и мистиком, ушёл из церкви. То есть вот так часто бывает. То есть он привёл Флоренского, а потом...

Константин Мацан

— Он оставил нам Флоренского, свою миссию выполнил и пошёл дальше.

Алексей Козырев

— Да, да, да. Вот поэтому здесь Бердяев — пример такого человека, который тоже православный философ, христианский философ, но который о книге Флоренского скажет: «Это стилизованное православие. Мне в этой книге тесно, как в душном, закопчённом московском храме, где на тебя давят вот эти низкие своды». Ну, извините, кому-то только вот в таком храме и уютно молиться. А кому-то уютно молиться в соборе Нотр-Дам или Сен-Дени, где потолка не видно. Поэтому мне кажется, что это вопрос стиля, а не вопрос содержания. «Столп», конечно, глубокая христианская книга. И само название этой книги — это цитата из апостола Павла. «Столп и утверждение истины» — это церковь. А церковь мыслится Флоренским всё-таки не как здание, прежде всего, здание храма, а как отношение. Дружба — это тоже церковь. Как Вячеслав Иванов напишет: «Свершается церковь, когда друг другу в глаза мы глядим, и светится внутренний день из наших немеющих глаз». Это тоже поэма человека, которая была написана по мотивам «Столпа» Флоренского. И когда Вячеслав Иванов её написал, он хотел, чтобы Флоренский написал к ней развёрнутый комментарий.

Константин Мацан

— Мы вернёмся к этому разговору после небольшой паузы. Дорогие друзья, это «Светлый вечер», не переключайтесь.

Константин Мацан

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона Константин Мацан. Мы сегодня говорим про отца Павла Флоренского. Мы начали цикл из пяти программ про этого выдающегося русского философа, богослова, ученого, священника. Наш сегодняшний гость — Алексей Павлович Козырев, декан философского факультета Московского государственного университета, заведующий кафедрой истории русской философии и ведущий программы «Философские ночи» на радиостанции «Вера». Но вот еще одна тема, которую мы вскользь коснулись, мы обязательно в нашем цикле, я думаю, отдельный разговор посвятим вообще теме науки и религии у Флоренского, конкретно математике и религиозное мировоззрение. Но все-таки, раз мы заговорили с вами, я могу вас хотя бы кратко не спросить, а вот как у вас отзывается попытка Флоренского такой синтез строить? Как это называл Сергей Михайлович Половинкин, наш выдающийся историк философии, такой вот неустанный комментатор и издатель Флоренского, научно-философско-религиозный синтез, то есть там математика, там философия и там богословие. И вот у Сергея Михайловича Половинкина, который хорошо знал пути текста отца Павла, было мнение, что это было юношеское такое увлечение, юношеский проект построить такой синтез и всё как бы поженить в одно целостное мировоззрение, но к зрелым годам во Флоренском как-то понял, что это может быть не так уж и выполнимо. А вот как в вас вся эта проблематика Флоренского отзывается?

Алексей Козырев

— Ну, действительно, когда читаешь про позднего Флоренского, вот сейчас вышли какие-то записи Симонович- Ефимовой, вот такой театр Петрушечников был, и он останавливался у них в Москве, когда не уезжал Сергиев Посад. Ну, какое-то чувство глубокого пессимизма вот у позднего Флоренского прослеживается, вот в то же время это не диссидентство, потому что он никогда не был диссидентом по отношению к советской власти. Он считал, что власть дана от Бога, и поэтому надо работать, надо уважать государство, и даже какие-то идеи его, высказанные в предсмертной записке «Предполагаемое государственное устройство в будущем», рассматриваются сегодня как слишком тоталитарные, авторитарные. Хотя этот текст был написан по указанию следователя, то есть, по сути, это документ не литературный, а документ юридический, исповедание веры для следователя с Лубянки. Поэтому не надо относиться к нему как к точному выражению мысли отца Павла Флоренского. Поэтому есть какой-то глубинный внутренний пессимизм последних лет жизни, и при этом движение вопреки, несмотря ни на что, каждый день свидетельствовать о правде Божьей и совершать эту правду в чем угодно, в лабораторных разработках, в создании новых материалов, в воспитании детей. У него была семья, где было 5 детей. То есть это всё-таки большая семья, жена, дом в Сергиевом Посаде, за которым нужно было следить и ухаживать. Уже Лавра была закрыта, академия была закрыта. Почему он там оказался? Он оказался там как преподаватель, как профессор Московской духовной академии, как редактор «Богословского вестника», как священник в общине Красного Креста. То есть он служил как священник в небольшой домовой, по сути, церкви, но всё-таки служил как священник. Это тоже очень важная ипостась. И вот эта мистериальная, таинственная жизнь для Флоренского всегда очень важна. И представление о Таинствах, как о том, что может изменить мир, как о том, что реально меняет человеческую природу. И, тем не менее, это как бы ноты какой-то скорбной симфонии, может быть, шестой Чайковского, или какой-то рок второй части Девятой симфонии Бетховена, к примеру. Это удивительно. Это служение, этот образ.

Константин Мацан

— Вот вы упомянули Сергиев Посад, тоже не могу вас не спросить. Это такая тема, как отец Павел Флоренский и Лавра Троице-Сергиева. Мы недавно на Радио ВЕРА в цикле программ «Лавра» целую беседу этому посвящали, вы были гостем и рассказывали. Но всё-таки, во-первых, эту программу можно переслушать на сайте radiovera.ru, но всё-таки не могу вас не спросить сейчас. Какое место в сердце отца Павла занимала Троице-Сергиева Лавра? Что он сказал нам о Лавре такого, чего, может быть, никто другой так не коммуницировал?

Алексей Козырев

— Он, сказал, что Лавра — это энтелехия русской культуры. Если перевести на русский язык, то русская культура, Русь существует для того, чтобы возникла Лавра, для того, чтобы все самые яркие и типичные свойства русской культуры воплотились в этом монастыре, в этом образе жизни, в этом Посаде, который находится вокруг монастыря, где жили умнейшие люди, представители московской интеллигенции Самарины, Олсуфьевы. Сегодня вышел из Лавры, прошёл чуть-чуть, ну что там, магазин «Красное и Белое», а раньше было всё немножко по-другому, и посад был другой. То есть это был русский город, который жил около церковных стен и жил нуждами монастыря, и в то же время питался, духовно питался. Почему Розанов, голодающий друг Флоренского, который искал, как прокормить свою семью, уехал из Петрограда голодного, война шла, уехал к стенам Лавры, потому что он физически чувствовал, что там он выживет, что там его накормят, там что-то землица даст. И вот последние годы этого замерзающего, умирающего человека, которые прошли в общении с отцом Павлом, потому что они жили рядом, и для Розанова всё кончалось, а для Флоренского, ему казалось, что что-то можно спасти. Он пишет «Троице-Сергиева Лавра и Россия». Это, по сути, такая инструкция новым властям, что значит Лавра в судьбе и в жизни России, и что лучше бы, конечно, сохранить монастырь с его укладом, но если нет, то это, по крайней мере, потрясающий музей, это памятник, это сокровище, это потрясающие иконы. Он всё это описывает в этом тексте, может быть, даже слишком умными для новых властителей словами. Вот он входит в комиссию по описанию ценностей Троице-Сергиевой Лавры. Раскрывается Троица, которую никто не видел, поскольку эта икона была закрыта под многочисленными окладами, и вот только в это время Троица вдруг обнаруживается как памятник русского искусства, и то, что Троица сегодня вернулась в Троице-Сергиеву Лавру, во многом, наверное, в этом есть и частичная заслуга отца Павла Флоренского, который открыл эту икону в буквальном смысле этого слова, указал на её огромное значение, на её богословие, на её философию, потому что курсы об иконах, и иконостас, и страницы,книги «У водоразделов мысли», где есть, например, «Обратная перспектива», и курс, посвящённый анализу времени и пространственности в произведениях искусства, которые он читает в ВХУТЕМА́Се. То есть Флоренский в советской культуре постоянно транслирует, причём другой, я вот вспомнил Павла Васильевича Флоренского, другой внук, архимандрит Андроник Трубачёв, игумен Андроник Трубачёв, издал шеститомник. «Путь к Богу». Это потрясающий тоже подвиг с потрясающими иллюстрациями, и вот там есть описание, по-моему, в шестом томе уже вот этих лекций Флоренского, где приходят студенты, которые чуть ли не курят на занятиях, и бранное слово услышать не редкость. Ну, это такие социальные низы, в общем-то, которые вдруг пробудились, их советская власть пробудила, и они решили, что они будут художниками, они будут артистами. И вот Флоренский им читает лекции, гениально совершенно, он им пытается объяснить смысл иконы, он им пытается объяснить религиозный смысл искусства вообще, сравнивать с музыкой, вплоть до нумизматики, до чеканки монет, до того, как должен быть изображён император в фас или в профиль, вот какое это имеет значение. Это удивительно, то есть это вера в человека, в то, что до последнего я буду нести людям то, что я могу им передать. Я не отвернусь, как Гераклит Тёмный, не скажу, что один ведьма, если он наилучший, а все остальные пусть прахом горит. Нет, Флоренский играет огромную роль в культурной жизни, в культурной научной жизни Советской России. Вот, и это тоже очень важно. Вот сейчас ещё один текст вышел стараниями моего коллеги Дмитрия Фурцева, это дневник Примаковского, молодого философа, который каждый день посещал Флоренского, по сути, в Москве, провожал его на электричку и тоже записывал какие-то высказывания, слова, наставления. Ведь он мальчишка, он в нём пытался увидеть человека, которому можно что-то заложить, и он понесёт это дальше, то есть передать символ, передать какую-то эстафетную палочку. Я практически уверен, что Флоренский знал, что жизнь его закончится трагически. Ему предлагали уехать, ему первая жена Максима Горького, Пешкова, предлагала сделать загранпаспорт, вывести семью в Европу, и там было, кому принять, там были знакомые многочисленные, имя Флоренского знали, но Флоренский никуда не поехал, он категорически отказался покидать родину. И мне кажется, что это не то что вера в Божественное провидение, это понимание, что он пойдёт с этим провидением до конца, куда бы оно его ни завело. И оно его завело, в конце концов, сначала в Сковородино, потом на Соловки, где опять-таки Флоренский продолжает работать, продолжает исследовать вечную мерзлоту, не просто исследовать, но в промышленных объёмах добывать водоросли для производства агар-агара, лаборатория, комната, в которой Флоренский работает, шарашка, на которой написано: «лаборатория», там какие-то скудные инструменты, какие-то скудные приборы, но Флоренский продолжает быть учёным и в лагере, и ему передают с Большой Земли, из Архангельска, последний год его жизни, какие-то приборы необходимые для исследований. Я был в Архангельске, мне рассказывали об исследовательнице языка и фольклора Ксении Петровне Гемп, если я не ошибаюсь, которая ездила на Соловки и встречалась с Флоренским. Она работала в Институте соответствующем в Архангельске, то есть была какая-то связь между свободой и тюрьмой. Тюрьма, конечно, Соловки, это очень такой жестокий по форме содержания лагерь, но всё-таки это ещё был лагерь, а не тюрьма, потому что жизнь Флоренского прекратилась как раз, когда на Соловках происходила реформа, то есть СЛОН превращался в СТОН, и надо было резко уменьшить количество заключённых. И вот их уменьшали как могли, партиями отправляли куда-то и расстреливали. Вот Флоренский попал в одну из таких партий, то есть его перевезли на Большую Землю, и где его расстреляли, никто не знает, но расстрельный протокол нашли, то есть он был умерщвлён в начале декабря 1937 года на пике репрессий, и страшно подумать, что это было не наказание за какое-то преступление, а просто утилизация человеческого материала. Точно так же, как Шпет был утилизирован в Томске в это же время.

Константин Мацан

— Алексей Павлович Козырев, декан философского факультета Московского государственного университета, заведующий кафедрой истории русской философии. Сегодня мы говорим про отца Павла Флоренского, и вот дошли до такой трагической темы, как его кончина. Действительно, то, что вы говорите, Алексей Павлович, совершенно просто в сердце бьёт и отзывается, потому что любая смерть: трагедия, ужас и бессмыслица, но кончина Флоренского — это бессмыслица в квадрате. Он бы продолжал дальше работать, заниматься, как минимум, наукой, на благо в каком-то виде той Родины, которая его отправила в лагерь. И его утилизация была просто...

Алексей Козырев

— Ему было 54 года. С точки зрения современного человека, это ещё, в общем, уже не молодость, но это акме, это расцвет сил.

Константин Мацан

— Это что-то говорит о том режиме, о той эпохе, о той атмосфере, которая...

Алексей Козырев

— Времена не выбирают, в них живут и умирают, как говорил поэт.

Константин Мацан

— О которой мы сегодня, как кажется, всё меньше помним, а кто-то даже предпочитает иногда ностальгировать по каким-то советским годам, видимо, упуская из вида вот такие примеры, как окончание жизни отца Павла Флоренского, который был один, а сколько было таких ещё, о которых просто мы не говорим, но которые подразумеваются. Но всё-таки давайте немножко вернёмся, может быть, к более положительным темам. Есть одна тема, о которой я вас не могу не спросить, это Флоренский и имя, имяславие. Это, с одной стороны, очень интересная по себе проблематика богословская, философская, а с другой стороны, мы как-то видим, что Флоренскому вот эта тема была очень важна. Вот почему не отпускает человека тема об имени? Что такое имя для него, и при чём здесь богословие?

Алексей Козырев

— Ну, Флоренский всю жизнь занимался проблемой символа. Для него эта проблема была главной и центральной. Он сам об этом говорил. А что такое символ? Это бытие, которое больше самого себя, говорит Флоренский. То есть это бытие, в котором энергия данного, сущего бытия сращена с энергией какого-то большего, другого бытия, ну, скажем так, бытия номинального, бытия божественного. И Флоренский считал, ну, прежде всего, если мы посмотрим на то, чем он занимался всю свою жизнь, ну, два ключевых символа — это имя и икона. То есть у него есть работа, посвящённая философии имени, у него есть большое количество работ, посвящённых философии иконы. И там, и там многое схвачено, многое гениально проинтуичено, многое напридумано. Но имя, и здесь надо сказать, что Флоренский крайний реалист, если говорить на философском языке, реализм, который противоположен номинализму, потому что номиналист считает, что имя — это бирка, это ярлык, это просто кличка, звук. Можно так назвать, можно так. А реалист считает, что общие понятия существуют до вещей, что имена существуют до вещей, что имя Алексей существовало до меня, и после меня будет существовать, и много Алексеев. Но во всех Алексеях есть какой-то общий корень, есть причастность имени. Ещё в ранней своей работе «Общечеловеческие корни идеализма» Флоренский пишет, что вещь и имя соотносятся таким образом, что вещь подражает имени, вещь участвует в имени, вещь причастна имени. То есть это три модуса отношения платоновской идеи и материи, вещи. Поэтому имя — это крайне реальная для Флоренского сущность. И прежде всего это имя Бога, это имя Иисус, которое мы повторяем в Иисусовой молитве. Собственно, трагедия Афонского монастыря, Андреевского скита, где монахи стали ретиво слишком почитать имя Божье, причитав книгу старца Илариона «На горах Кавказа». Это трагедия невыслушенности, непродуманности и непонятости, когда сложная богословская проблема решалась с помощью броненосцев и пожарной кишки. То есть репатриировать, разогнать. Неслучайно Бердяев написал об этих событиях «гасители духа». То есть гасители с пожарной кишкой. Вот мыслящие московские богословы, интеллигенты, они решили заступиться за афонских монахов, и Флоренский был одним из них. Можно вспомнить и других, и Булгакова, и Лосева. То есть реальность имени — то, что в имени присутствует сам Бог. То есть мы не просто призываем Бога и не просто рассказываем о Боге, но, произнося имя Божье, мы имеем дело со святыней, что имя Божье — такая же святыня, как и икона, на которой изображен Бог по своему человечеству. Я думаю, вряд ли кто-то будет спорить с тем, что икона — это священный предмет, и с ним нельзя делать всё, что угодно. Надругательство над иконой является кощунством и является оскорблением чувств верующего. А с именем? Ну, извините, та же история. Потому что русский человек широк, я бы сузил, как говорил Достоевский, соответствующая брань, запрещённая, она часто, прежде всего, обращена к божественному и является кощунственной. К Матери Божьей она обращена. Это что, не кощунство? Тоже кощунство. А почему? Если имя ничего не несёт в себе, если можно как угодно именовать, переименовывать. Советская власть начала с переименований. Сейчас мы всё переименуем. Улицы, переулки, проспекты, дворцы — всё назовём по-своему, и мы до сих пор с вами ходим в этой философии имени. Мы её, как портянки, заношенные постоянно возле своих ног, перепеленываем. Станция метро «Войковская», «Урицкий», «Роза Люксембург», «Карл Либхнет». Я уже не говорю про Карла Маркса и Фридриха Энгельса, самых родных нам людей. Ну что это каменное изваяние делает на Театральной площади? Зачем оно там нужно? У стен Заиконоспасского монастыря, где первая школа высшая в России возникла, где читались курсы по философии, богословию, риторике, стоит Карл Маркс. Вот это всё философия имени. Какого имени? Каким именем мы сегодня называем нашу Родину? У нас Святая Русь или проспект имени Карла Либкнехта и Розы Люксембург. По-моему, это вещи несовместимые. И вот для Флоренского это и есть альфа и омега. Он понимает, что имя — это очень важно, это очень ответственно, это свято, есть святые имена. И мы носим святые имена, наши имена, это имена святых, и Алексей, и Константин. Это всё святые имена. А сейчас у нас что, не поколение? Надо заново перезапустить. Ну ладно, когда там славянские имена возвращаются, часто они то есть в святцах, то нет в святцах. Придумывают какие-то инопланетные имена, называют детей такими именами, что за этим нет энергии, нет сущностей, нет ангелов, которые этим именам покровительствуют. И думают, что ребёнок с этим именем будет счастлив, здоров. Я приведу свой личный пример. Знаете, у меня две дочки уже выросли, уже внучки. Вот когда они рождались, я брал книжку Флоренского «Имена», и я читал. Там есть как бы образ имени. Есть имена, которые не написаны, но которые Флоренскому очень нравились. Называйте детей Иванами. Имена такие спорные для него, я не буду их называть, чтобы никого не обидеть. Но тем не менее он как бы даёт нам такой вот номинальный портрет имени, основанный на вглядывании в природу имени. И жития святых, конечно, и те известные в церковной истории люди, святые, которые эти имена носили. Но тут ещё что-то есть. Вот эту науку, Флоренский любил науки создавать, он называл ономатологией, наукой об имени. То есть имя — это не только формула имяславие. Имя Божие есть сам Бог, но Бог не есть только Его имя. То, что философы называют нетранзитивное отношение. Но имя — это ещё и вопрошение о том, как мы именуем вокруг себя мир. И, как скажет его друг и во многом ученик, отец Сергий Булгаков, от того, что мы стали плохо именовать, голос бытия плохо до нас доходит. Глухие отголоски мы только слышим, и поэтому мы даём неправильные имена. И что надо делать, если мы даём неправильные имена? Надо исправляться. И это относится и к тому, что мы перестали на родном языке разговаривать. Мы и в науке, и, что самое страшное, в жизни общаемся друг с другом какими-то английскими терминами, англицизмами. Уже праздников нет, у нас ивенты, активности какие-то происходят. А какие у нас сегодня активности? Активность, она в единственном числе. Мы же коверкаем наш язык, потому что мы разговариваем не по-русски, мы разговариваем по-английски. И живём, соответственно, тоже не по-русски. По-английски мы жить не будем никогда, потому что мы не англичане. Нас другая няня качала, другая бабушка нам песни пела, поэтому мы не станем никогда англичанами. А язык мы продолжаем коверкать, думая, что так очень модно, и современно, и научно. Об этом нас призывает задуматься философия имени отца Павла Флоренского. Кстати сказать, вот этот крайний реализм существует не только в философии имени, но, например, в философии Креста Господня. То есть для Флоренского Крест Господень — это, по сути, живое существо. Это не деревяшка, и не кусок металла, или ещё какого-то материала, а это как личность. То есть с этим можно спорить. Можно сказать, что это такое немножко первобытное анимистическое мировоззрение. Но без понимания вот этих вещей трудно понять мысль Флоренского.

Константин Мацан

— Ну что ж, спасибо огромное. Мы, надеюсь, всю неделю грядущую будем прилагать усилия к тому, чтобы лучше и лучше понимать, насколько нам хватит времени и сил, мысли отца Павла Флоренского. Я вас благодарю за это введение в основные темы, в основную проблематику отца Павла, с которой мы дальше пойдём вглубь каждой отдельной темы. Спасибо огромное.

Алексей Козырев

— Спасибо.

Константин Мацан

— Алексей Павлович Козырев, декан философского факультета Московского государственного университета имени Ломоносова, заведующий кафедрой истории русской философии, ведущий программы «Философские ночи» на Радио ВЕРА, был сегодня гостем в программе «Светлый вечер» и говорил с нами об отце Павле Флоренском. Дорогие друзья, мы продолжим на этой неделе наш цикл бесед. Оставайтесь с нами. Микрофоном был Константин Мацан.

Алексей Козырев

— До свидания.


Все выпуски программы Светлый вечер

Мы в соцсетях

Также рекомендуем