У нас в гостях была Оксана Седых, доцент кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.
Разговор был посвящён философии культуры священника Павла Флоренского. Беседа касалась того, почему отец Павел связывал культуру с культом, как понимал символ, видимое и невидимое, а также о его обращении к образам и космологии «Божественной комедии» Данте.
Особое внимание было уделено работе Флоренского «Мнимости в геометрии»: в ней мыслитель размышлял о пространстве, времени и о возможности увидеть связь между научным знанием и религиозным мировоззрением. Также речь шла о том, как Флоренский понимал культуру как способ, которым внутренний, духовный мир человека выражается в слове, творчестве, предметах и человеческом общении.
Этой программой мы продолжаем цикл из пяти бесед, посвящённых отцу Павлу Флоренскому.
Первая беседа с деканом философского факультета МГУ Алексеем Козыревым была посвящена портрету отца Павла Флоренского в интерьере эпохи (эфир 21.09.2026);
Вторая беседа с заведующим кафедрой философии естественных факультетов философского факультета МГУ Владиславом Шапошниковым была посвящена роли естественных наук в религиозном обращении отца Павла Флоренского и его богословии (эфир 22.09.2026).
Ведущий: Константин Мацан
Константин Мацан
— Светлый вечер на Радио ВЕРА. Здравствуйте, уважаемые друзья. У микрофона Константин Мацан. Этой беседой мы продолжаем цикл программ, которые на этой неделе в часе Светлого вечера с 8-ми до 9-ти у нас выходят. Говорим мы, напоминаю, об отце Павле Флоренском, выдающемся русском философе, богослове, мыслителе, ученом и смотрим на его деятельность, на его наследие с разных сторон. И главным образом задаемся вопросом, как мы читаем его сегодня, что его наследие, его работы, его опыт, в этих работах выраженный, может сказать человеку сегодняшнему о нем самом и оказаться важным. Сегодня мы поговорим о такой очень важной для Флоренского теме, как культура, философия культуры. Что такое культура для Флоренского? Что за этим словом скрывается? Об этом сегодня будем говорить. Проводником в мир этой интереснейшей проблематики для нас станет Оксана Михайловна Седых, доцент кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета Московского государственного университета имени Ломоносова. Добрый вечер.
Оксана Седых
— Добрый вечер, Константин. Добрый вечер, дорогие радиослушатели.
Константин Мацан
— Я скажу еще нашим слушателям, что наши беседы именно с вами по этой теме всецело не случайны, потому что это тема, которой вы давно и плотно занимаетесь, глубоко в этом отношении погружены в работы Флоренского. Наверняка как-то и в личном внутреннем диалоге с ним находитесь, что для исследователя свойственно. Об этом мне тоже вас будет интересно спросить. Начну я вот с чего. Флоренский само слово культура возводил к слову культ в его религиозном понимании, вот культура — вот культ. Насколько это — его великая фантазия или это действительно подтверждается научными филологическими и другими источниками.
Оксана Седых
— Да, хороший вопрос. Действительно, культура от культа, cultus, культура есть производное культа, даже Флоренский выводит культуру из культа. У него это называется антропологическая дедукция культуры. Здесь важный момент — антропологическая дедукция, потому что, по мнению Флоренского, человек это существо культовое. Природа человека такова, что он совершает культ, справляет какие-то обряды. И здесь какого-то существенного расхождения с антропологической мыслью, этнографической наукой или даже, может быть, на сегодняшний день, эволюционной биологией, которая изучает эволюцию roto homo, в общем-то нет. Очень любопытно, антропологи, например, мой коллега Станислав Дробышевский, наверняка многие его знают, у нас на биофаке он работает, говорит о чем? Что антропологи, которые изучают человека, часто изучают захоронения, потому что это то, что сохранилось, это то, что доступно. С какого-то момента начинаются именно захоронения. Не просто тело какое-то где-то лежит, и понятно, что это человек умер, его тело не было оформлено как-то, никакого нет погребения. А с какого-то момента начинаются некие осознанные обряды, пусть самые примитивные, элементарные, нацеленные на погребение. Собственно, здесь уже есть момент того, что пытаются человеку обеспечить некую вечную жизнь, как бы там ее ни понимали, где-то в будущем, грядущем, где-то за пределами жизни возможна какая-то другая жизнь.
Константин Мацан
— Как известно, самый, если я правильно понимаю, пример распространенный, что хоронили иногда человека в позе эмбриона.
Оксана Седых
— Да, совершенно верно.
Константин Мацан
— В этом есть уже даже для древнего человека некий замысел, что какое-то иное рождение предстоит умершему в какую-то иную жизнь.
Оксана Седых
— Да. Причем, это очень давно, 70 тысяч лет, может быть, даже раньше. И другие какие-то аспекты, которые говорят о том, что человеку нужно как-то соединиться с чем-то иным, высшим, как бы это ни понималось. Это признанный факт. Кстати говоря, были философы, например, Мигель де Унамуно, был такой философ испанский, который говорил, что как мы вообще можем определять человека. Человек существо мыслящее, рациональное, или более сложное определение, человек — существо символическое, владеющее языком, что нас отличает от животных. Он говорил: да, человек — это существо, хоронящее своих мертвых, больше этого точно никто не делает, и это признак человека, если уж пытаться дать определение человеку. В работах Флоренского мы это видим, он четко говорит, что первые культы — это культы, связанные с почитанием предков, с оформлением их могил. Здесь он совпадает с другим нашим крупнейшим мыслителем. Я сейчас просто занимаюсь довольно подробно темой «Флоренский и Федоров», Федоров говорит, по сути, о том же самом. В его философии культуры тоже есть эта мысль, есть эта линия.
Константин Мацан
— На секунду даже отвлекусь от Флоренского. У меня недавно на одной конференции был такой разговор с коллегой, которая не философ, а биолог, очень интересно мыслящая. Мы тоже как-то вышли на тему о том, где начинается человек, и я как-то на голубом глазу в этой беседе высказываю ту самую мысль, которая, как кажется, достаточно хрестоматийная. Что действительно один из признаков возникновения культуры человеческой — это возникновение захоронений, кладбищ, чего нет у животных. То есть некой мысли о жизни после смерти, о том, что мир не исчерпывается тем, что мы видим. Я был очень удивлен, что моя собеседница вовсе, как бы, не готова была принять этот тезис. Почему? Потому что для нее никак факт захоронений и погребений не связан с какой-то религиозной интуицией. Хоронили, да. Причем здесь мысль о трансцендентном, о потустороннем? Как в вас такой скепсис, если угодно, по отношению к тому, о чем мы говорим, отзывается?
Оксана Седых
— Здесь, конечно, мы наталкиваемся на эту проблему, и она у Флоренского тоже обозначена. Человек докультурный и человек уже культурный, где граница? Флоренский хорошо знает гуманитарную мысль 19-го века, а в 19-м веке у нас рождается антропология, культурная антропология, не только биологическая наука эволюционная, и рождается она по модели эволюционной биологии. Там предполагается, что развивается природа, доходит в своем развитии до человека, и потом начинается развитие культуры по тем же законам примерно, по каким и природа развивается. Но в какой-то момент все-таки получается, что человек начинает создавать нечто, что мы опознаем уже как предмет культуры, как культурный артефакт. Тут Флоренский четко опирается на эту линию позитивистскую, эволюционистскую линию 19-го века и говорит о том, что вообще-то ученые, которые в русле позитивизма работают, как только начинают думать о культуре... Если не думать о культуре и о чем человек мыслит, а думать только о телесном, о его биологии, то да, наверное, этот вопрос не так и важен. А как только они начинают... — это уже другие ученые, это не те, которые биологию изучают и теорию эволюции, а те, которые начинают пытаться ответить на вопрос, как же появляются. Ну ладно захоронения примитивные какие-то, Бог с ними. А если пирамиды какие-нибудь, какие-то невероятные артефакты, которые явно говорят о том, что человек думает о том мире. Здесь перед ними встает этот вопрос, никак от него не уйдешь. Дальше Флоренский говорит, что они уже поняли, что корень проблематики... если уж пытаться понять сущность человека, упираемся в религию. Он четко об этом говорит, что ученые позитивисты, здесь он называет таких известных ученых 19-го века антропологов, как Тайлор, Фрэзер, Дюркгейм — это всё позитивисты, с ними связано начало этой науки. Там фокус этой науки на чем концентрируется? На том, что у человека в голове, грубо говоря. Не то, что внешне мы можем зафиксировать, а о чем он мыслит, на его менталитете, на его ментальности. Мы пытаемся по этим артефактам реконструировать его мысли. И как только мы пытаемся это делать, мы приходим к тому выводу, о котором вы сейчас сказали.
Константин Мацан
— Опять же, может быть, это чуть в сторону от Флоренского, мы обязательно к нему вернемся, но раз мы про это заговорили. А, может быть, это и про Флоренского. Такой простой, но часто звучащий вопрос: но это древние люди, они были не просвещенные, они во что только ни верили. Конечно, они строили пирамиды и так далее. Но мы-то современные люди, нам уже наука доказала что-то. Когда современный человек связывает практику погребений, кладбище с религиозными мотивами, это уже выглядит наивно. Как в вас это отзывается?
Оксана Седых
— Да, тоже очень хороший вопрос. Если уж говорить о Флоренском, то его антроподицея...
Константин Мацан
— То есть оправдание человека.
Оксана Седых
— Оправдание человека. Давайте, я скажу нашим слушателям. Кто слушал другие передачи, может быть уже в курсе, на всякий случай упомяну, что мы можем выделить два раздела в учении Флоренского. Первый связан со «Столпом и утверждением Истины», теодицея. «Опыт православной теодицеи» — подзаголовок этой книги, оправдание Бога. И вторая часть, которой он посвятил весь практически свой творческий путь, это антроподицея, оправдание человека. Очень важный тезис антроподицеи вот какой. Вот эти все древние люди, люди, которые жили в эпоху архаическую или даже в средние века, гораздо органичнее были встроены в мир. Их сознание Флоренский называет очень красивым словом ночное сознание, ночные культуры. Ночное сознание — более целостно, поскольку оно учитывает обе стороны реальности и ту, высшую реальность, запредельную, ноуменальную, и живет в то же время в земном мире, разворачивается в этих феноменальных условиях. Оно более целостно, оно более сложно и в этом смысле оно ближе к истине, чем современное дневное мировоззрение. Дневные культуры — это те, которые говорят, нет, там как раз нет ничего за пределом, об этом думать не надо. Мы устремлены сейчас на нашу феноменальную реальность, все наши помыслы связаны с нею, что там мы не знаем. Это беднее, это проще и такое мировоззрение — это частный случай, по мнению Флоренского, такого более глубокого мировоззрения, которым жили ночные культуры. В основном это доренессасные, по Флоренскому. С эпохи Ренессанса начинается обмирщение сознание или то, что он называет ростом дневного сознания. То, что мы видим, то, что нам высветило, в то мы и верим.
Константин Мацан
— Ему нравилось средневековье.
Оксана Седых
— Да, конечно. Не только ему, и другим русским философам, это же был целый, не скажу культ средневековья, но просто любовь к средневековью для философов Серебряного века. Не для всех, но целая плеяда, Бердяева вспомним.
Константин Мацан
— Да, интересная книга Бердяева «Новое средневековье». Хотя, вроде бы тему эту он берет у Флоренского.
Оксана Седых
— Да. Там еще был Вячеслав Иванов, который был авторитетом и для Бердяева и для Флоренского, вообще очень авторитетный человек в Серебряном веке, как мы знаем, он и поэт, и культуролог, и философ. Он, пожалуй, одним из первых эту тему вводит. Он делил культуры на органические и критические. И, по сути, он уже вводит терминологию ночное, дневное. Органические культуры — ночные, начиная с этих самых первобытных людей, которые создают примитивные захоронения, погребения и культы, самые пусть примитивные. У Флоренского это точно так, это ночное сознание так себя проявляет. Изначально человек — это существо, грубо говоря, ночное или культовое.
Константин Мацан
— Интересно.
Оксана Седых
— Изначально такова его природа. Всё, что потом уходит в какие-то другие стороны... Вячеслав Иванов, например, говорил: поздняя античность больше, конечно, дневная. Или, конечно Ренессанс и Новое время — это дневные эпохи. Это просто какое-то отклонение, может быть, необходимое исторически, но это некое отклонение от органичного существования, которое для человека вполне возможно.
Константин Мацан
— Если наши слушатели захотят что-то прочитать об этом у Флоренского, то какой текст взять, где он говорит про средневековье, про ночное сознание, ночную культуру?
Оксана Седых
— Я сейчас какой-то маленькой работы...Пожалуй, очень хорошо бы было прочитать, если люди интересуются, у него есть лекции, посвященные этому. Там довольно простым языком он всё это излагает, потому что это был лекционный формат для студентов. Называются эти лекции «Культурно-историческое место и предпосылки христианского миропонимания». Там четко всё это изложено, очень хороший материал, компендиум, потому что он там изложил очень полно и довольно всесторонне. И в то же время там он очень много говорит о современности, что есть современность в ряду этой смены эпох, дневное-ночное, рассуждает. То есть какие-то свои мысли приводит, про свою современность, естественно.
Константин Мацан
— Скажем также слушателям, что эти лекции опубликованы в четырехтомном собрании сочинений Флоренского.
Оксана Седых
— И в интернете они доступны.
Константин Мацан
— Да, и они есть в pdf, легко ищутся в интернете. Не пренебрегайте этой возможностью.
Оксана Седых
— По-моему даже в онлайн формате можно читать.
Константин Мацан
— Оксана Михайловна Седых, доцент кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета Московского государственного университета имени Ломоносова, сегодня с нами в программе Светлый вечер. Мы говорим про философию культуры отца Павла Флоренского. Давайте поговорим о том, почему Флоренскому так важен оказался Данте и его «Божественная комедия». Как это связано с его философией культуры?
Оксана Седых
— Да, мы с вами уже, по сути, подошли к этому вопросу. Данте Флоренский видел как выразителя средневекового миропонимания. Причем, он говорит: это гениальный выразитель средневекового миропонимания. Давайте вспомним, «Божественная комедия» — это у нас начало 14-го века. Можно много рассуждать о том, венчает Данте средние века или же он открывает Ренессанс. Но для Флоренского Данте это интеллектуал, собственно Данте — католик, давайте тоже не будет забывать об этом. Для Флоренского это человек верующий, человек религиозный. В отличие, может быть, от тех, кто уже начнет новую линию ренессансную. Он даже говорит, что Джотто и Данте это современники, их часто сравнивают, но они, он говорит, смотрят в разные стороны. Джотто начал эксперимент с перспективой, как мы помним. Данте создает компендиум средневековья. Всё, что можно было выразить и рассказать про средние века, он рассказывает в своей «Божественной комедии». Причем, сам Флоренский говорит, что я себя ощущаю вообще человеком 14-го века, будто Данте мой современник. А если говорить о русской традиции, то это преподобный Сергий Радонежский, эта эпоха. Ему казалось, кстати говоря, 14-й, 15-й, может быть, века, эпоха Сергия Радонежского и Андрея Рублева ему казалась эпохой расцвета православия в России. У него было такое мнение. И Данте, соответственно, тоже, как человек средневекового типа, этого ночного типа мировоззрения ему был близок, поэтому он обращается к «Божественной комедии». Об этом отдельно можно поговорить, если нужно.
Константин Мацан
— Давайте поговорим.
Оксана Седых
— Ну, давайте тогда. Вспомним вот о чем. К Данте большой был интерес в Серебряном веке, особенно со стороны символистов наших. Это и Блок, и Белый, и Вячеслав Иванов, конечно. Данте пытались переводить. У Вячеслава Иванова была задумка перевести. У них была с Валерием Брюсовым, старшим символистом такая договоренность, что Брюсов переводит «Ад», а Вячеслав Иванов переводит «Чистилище» и «Рай». Нужны были новые переводы. Это же потом появился перевод Лозинского. Кстати, Лозинский акмеист, тоже поэт Серебряного века, в этом была определенная логика, потому что Брюсов как старший, старшие символисты были менее идейные но «Ад» вот Брюсову достается. А Вячеслав Иванов все-таки уже человек с определенной идеей. Он берет на себя «Чистилище» и «Рай». Много было вокруг Данте и полемики, и восхищались, конечно, символисты абсолютно восхищались Данте они считали образцом творчества. Вячеслав Иванов говорил, что это удивительный образец, когда, с одной стороны, перед нами религиозное творчество, а с другой стороны авторское, художественное. Художественность и религиозность в «Божественной комедии» сочетаются удивительным образом. Флоренский тоже подключается. На какой волне он подключается? В 1921-м году был юбилей Данте, 600 лет со дня кончины. И было много мероприятий, посвященных Данте. Я хочу сказать, что когда у нас был очередной юбилей, 2021-й год, 700 лет со дня кончины Данте, мероприятия тоже были, но в таком масштабе, как это было в 1921-м году, нет. Многие говорят, ковид виноват. А там было много чего. И конференции какие-то, начали издавать сборники, какие-то работы стали выходить. И все люди, которые так или иначе интересовались Данте, с тех или иных сторон, в России того времени, а это по сути пусть поздний, может быть, но еще Серебряный век, что-то такое сделали посвященное Данте. И Флоренский тоже принял в этом участие. Он написал эту свою работу, которая называется «Мнимости в геометрии». Ее, правда, опубликовали не сразу, не в 21-м году, а в 22-м году. Но что он сделал? Он, как ученый, а мы все помним, что Флоренский у нас по образованию математик, решил задаться вопросом, какая космология лежит в основе Дантовой комедии, поддается ли Дантова «Божественная комедия» интерпретации в свете науки и, конечно, его интересует современная наука. Здесь хочу обратить внимание наших радиослушателей, что Флоренский был, вообще-то, человеком, нацеленным на то, чтобы всё современное ему как интегрировать в свою концепцию. Его считают традиционалистом некоторые, не совсем это так, потому что самые актуальные теории, научные, философские — всё интегрировано в его учении. У него можно, например, прочитать про психоанализ, про релятивистскую физику запросто. Он, опираясь на данные современной науки... Понятно, что Дантова комедия расходится с Ньютоновской теорией, с нововременной наукой Дантова комедия расходится. Почему? Ну, потому что там геоцентрическая система в основе средневековая, а у нас весь Ренессанс боролся против этого, появился Коперник и появились все эти теории Нового времени. А он говорит, что сейчас-то у нас другая физика, другая космология, Эйнштейн уже. Математика уже изменилась, появились неклассические математики. Он говорит, давайте посмотрим теперь, что ж там на самом-то деле. Если попытаться задаться вопросом, какая космология лежит в основе Дантова мира, то есть какой физикой и математикой это описывается, ответ будет такой. Неклассической математикой, а именно геометрией Римана и теорией относительности. Представляете? Что он доказывает.
Константин Мацан
— Можете примеры привести, где это в комедии видно?
Оксана Седых
— Он начинает именно с математики, он же математик. Работа называется «Мнимости в геометрии».
Константин Мацан
— Вообще это парадоксально, что в работе с таким научным названием Данте появляется.
Оксана Седых
— Сейчас не будем углубляться в тонкости математические. Флоренский, еще будучи студентом, написал работу математическую — он же закончил Московский университет, физико-математический факультет — посвященную мнимым величинам, мнимостям так называемым в математике. Это работа осталась, как студенческая. В 21-м году к юбилею Данте он о ней вспомнил и завершил как бы ее. Он предал геометрическую интерпретацию Дантовой комедии, Дантовому маршруту даже в комедии, если точнее, опираясь на свою теорию мнимых величин. Давайте я скажу попонятнее, чтобы было нашим слушателям совсем понятно. Если мы возьмем и проследим путь Данте в комедии, как он спускается, начинается его путь, «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Где-то на земле, в Италии, скорее всего. Некоторые считают, что это примерно регион Неаполя, где вулкан Везувий, и леса такие там есть, и в свое время Ней там спустился в загробный мир. Где-то там, видимо. Дальше он спускается, и что здесь важно? Что Дантов мир очень реалистичный, он прописан до всяких мелочей. Валерий Брюсов, когда пытался переводить «Ад», потом написал статью по его впечатлениям. Если читать, особенно на итальянском, комедию, — он пишет, — у меня такое впечатление, что я просто оказался в мире, который абсолютно реален. Это мир запахов, это мир цветов, звуков, просто как будто ты в реальности абсолютно находишься. И Флоренский тоже верит Данте, что прям всё, что он описал, правда. Не какой-то художественный вымысел, а давайте представим, что он шел, он описывает свой маршрут, Вергилий его встречает, дальше они проходят через врата ада, начинают спускаться. Там же подробно всё описано, как, и где, и что, и кого встретил, по каким уступам, по каким пропастям, рвам шел. Поверим, что всё так и было. Если мы проследим их маршрут, линию, по которой они шли, какая у нас получится геометрия? Какой геометрией можно описать этот маршрут? Евклидова не подходит. А кроме Евклидовой у нас уже есть другие геометрии, уже на дворе 20-й век. Флоренский приходит к выводу, что сферическая геометрия Римана прекрасно описывает вселенную Данте. Если геометрия Римана описывает вселенную Данте, дальше мы задаемся вопросом, какая физическая теория опирается на геометрию Римана? На Евклидову геометрию опирается Ньютоновская теория, но Ньютоновскую теорию уже сменила Эйнштейнова физика, релятивистская, и она как раз опирается на геометрию Римана.
Константин Мацан
— Флоренский пытается нам объяснить, почему вполне логично и научно обосновано, что Данте идет сначала вниз до ада.
Оксана Седых
— Да, да.
Константин Мацан
— А потом продолжает свой путь как будто дальше. Он не говорит, что идет в обратном направлении, но теперь он поднимается наверх по горе Чистилище и восходит в ад.
Оксана Седых
— Совершенно верно.
Константин Мацан
— Для героя субъективно, он идет в одном направлении все время, но это направление...
Оксана Седых
— Это если с точки зрения Евклидовой геометрии.
Константин Мацан
— Да, приобретает противоположное направление.
Оксана Седых
— Да. Там еще есть один важный момент. Когда Данте с Вергилием доходят до поясницы Люцифера, здесь уже нужно рассказывать про то, как устроена вселенная Данте. Поэтому когда я рассказываю про мнимости в геометрии, мне приходится много про что рассказывать. Я сейчас вкратце попробую. Давайте представим, у нас Земля, в центре Земли находится Люцифер. Он по пояс находится в северном полушарии, а вся его нижняя часть находится в южном полушарии, если мы опираемся на вселенную Данте и, собственно, Данте тоже не выдумал это. Это некая картина, которая выводится из средневековых представлений, в том числе богословских. И когда Данте с Вергилием доходят до поясницы Люцифера, они там переворачиваются, они буквально карабкаются по клокастому боку Люцифера, там это описывается, и по некой расщелине, выходу жерлообразному выходят уже на другую сторону Земли и видят звезды. Они выходят к предчистилищу. Это что? И здесь важно понимать, что это уже иной мир. Чистилище, куда они попадают, это уже, по сути, рай. Согласно католическим воззрениям, если ты попал в чистилище, да, ты какое-то время там побудешь, но, по сути, это уже доступ в рай.
Константин Мацан
— Но шанс спастись есть.
Оксана Седых
— Есть, конечно. Что тогда еще было у нас в географических представлениях 14-го века? Была часть Земли, совершенно неизвестная людям. Сейчас мы скажем, что это было, мы скажем, что это всё, что потом Колумб открыл. А тогда Гибралтарский пролив — это была граница известного мира. Немножко иначе мыслили географию, что всё это, что за Геркулесовыми столпами или за Гибралтарским проливом, Южное полушарие. В Северном полушарии живут люди, там находится Иерусалим, центр мира, там же вход в ад, через который спустился Данте. А Южное полушарие покрыто водой, живые там мне находятся, туда можно попасть, только умерев. Там находится гора Чистилище. Огромная гора, это остров, который возвышается посредине Южного полушария. К нему-то и выходят Данте с Вергилием. Всё это вместе нам и говорит, что если мы сейчас проследим этот путь, и как они перевернулись, и как они вышли — это всё прекрасно описывается Римановой геометрией. Это Риманова плоскость, там четко Риманова плоскость в основе. Флоренский это прям показывает. Дорогие радиослушатели, кто разбирается в математике хотя бы немножко, это маленький-маленький раздельчик мнимости в геометрии, нужно прочитать 9-й параграф. Тоже всё это доступно в интернете, чтобы подробнее с математической и физической частью познакомиться. Раз мы получили эту интерпретацию, Риманова геометрия, дальше мы пытаемся понять, как теория относительности накладывается на космологию «Божественной комедии». А она накладывается.
Константин Мацан
— Об этом после маленькой паузы поговорим, дорогие друзья. Это Светлый вечер. Не переключайтесь.
Константин Мацан
— Светлый вечер на Радио ВЕРА продолжается. У микрофона Константин Мацан. В гостях у нас сегодня Оксана Михайловна Седых, доцент кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета Московского государственного университета имени Ломоносова. Мы говорим про философию культуры отца Павла Флоренского. До того, как уйти на перерыв, мы заговорили про его работу «Мнимости в геометрии», и про то, какую роль там играет «Божественная комедия» Данте, и про то, как Флоренский прочитывает Данте, применяя к нему, в частности Риманову геометрию, а теперь еще, настало время сказать и о теория относительности Эйнштейна.
Оксана Седых
— И дальше уже Флоренский делает следующий шаг и получается у него такая картина. Про что у нас Эйнштейнова физика? Про высокие скорости. Достижима ли скорость света, мы не знаем пока, говорит Флоренский, но высокие скорости это возможно. Он говорит, что может быть, пока мы не нашли каких-то частиц, которые движутся быстрее скорости света, но, скорее всего, это будет так, что пока Данте с Вергилием находятся в пределах земного мира, земных параметров, здесь еще мы находимся в мире малых скоростей. Но есть точка, когда они... Там же дальше что происходит? Данте уже один, Вергилий его провожает до вершины горы Чистилище, и дальше уже Данте с Беатриче. Беатриче там его сменяет, и они возносятся на небо. И там сферы, которые движутся. С какой скоростью они движутся? С огромной скоростью, особенно те сферы, которые выше находятся, чем выше, тем больше скорость. Платоновская картина мира, кстати, и античную здесь можно вспоминать. Этот космос можно уже интерпретировать с точки зрения релятивистской физики, по мнению Флоренского, только можем представить себе, что возможно преодоление светового барьера. И как только мы преодолеваем световой барьер, мы попадаем в эмпирей, вот так он это видит. То есть в мир, который мы можем соотнести с чем? С платоновскими идеями, с Царствием Небесным и с... у Аристотеля, например, это Царство целей, с тем самым ноуменальным, или у Канта это мир ноуменов, в который Кант, вроде бы как, вход и закрыл, но Флоренский открывает. Прорыв такой может произойти. Там он использует определенные формулы, показывает всё это. Вот такая работа. Выглядит это так, что пока мы находимся в мире феноменов, мы в нормальном направлении движемся. Что значит в нормальном? Как в земных параметрах это возможно, например, от причин к следствиям движемся. И время движется от прошлого к будущему. А как только мы попадаем в тот мир, всё меняется, всё переворачивается, цель предшествует причине, и тело выворачивается наизнанку, обретает вот эти мнимые отрицательные параметры. То есть, что он делает? Он физико-математически описывает тот ноуменальный мир, тот Божественный мир, о котором мы все знаем, но поддается ли он описанию научными средствами?
Константин Мацан
— А что это? Это попытка некой апологетики, то есть попытка показать, что современное Флоренскому на момент написания работы, то есть 20-х годов 20-го века не то что не в противоречии с религиозной верой, оно дает некое основание эту веру принять?
Оксана Седых
— Да, совершенно верно. Алексей Федорович Лосев прекрасно это выразил. Он говорит: задачей Флоренского было вот что. Если человек идет в церковь, крестится и молится — это значит, что он современный человек. Не ходить в церковь, не креститься и не молиться — это значит, не исповедовать последних истин науки. Если ты не ходишь в церковь, значит ты мракобес, а не наоборот.
Константин Мацан
— Интересно.
Оксана Седых
— Это была задача Флоренского. Мы все говорим, многие у вас гости тоже говорили, что Флоренский такой был человек, который стремился соединить религиозное мировоззрение и научное. Вот вам конкретный пример с «Божественной комедией» и с космологией. Можно говорить о том, как отнеслись к этой работе. Отнеслись, конечно, по-разному. Но что любопытно. В течение 20-го века и уже в начале 21-го вышло несколько книг физиков известных, которые примерно такую же интерпретацию предлагают. Совсем недавно сравнительно, в 2016-м году вышла книга итальянского физика Карло Ровелли, называется она «Нереальная реальность», где он доказывает то же самое. И там он даже говорит о том, что вообще-то не очень и важно, какая там у нас система. Вернее, так, важно, какая система отсчета, но не так уж важен вопрос, земля в центре или солнце в центре, от чего мы отталкиваемся, это всё релятивистские вещи. Уж этот постулат, казалось, у Флоренского совсем странный, он же доказывает геоцентрическую модель, по сути. Ту самую, против которой боролся Ренессанс. А сейчас физика говорит, что в принципе с разными системами отсчета... Ну, работала же Птолемеева модель, и звездные карты были прекрасные.
Константин Мацан
— Да. Докоперниковская наука делала предсказания солнечных затмений.
Оксана Седых
— Да, всё работало, и моряки по ним ориентировались. В том числе, он интерпретирует космос Данте и не только. Это одна из последних книг, а еще было несколько подходов примерно таких же. Они могли чем-то отличаться, но примерно такая же интерпретация. И конечно, никто не помнил, что в 22-м году вышла книжка Флоренского, русского философа, который всё это уже сказал.
Константин Мацан
— А вы слово красивое произнесли эмперей или эмперея, небесная область, в отличие от земной эмпирии. Есть же известная, очень небольшая статья Флоренского, что такое диалог, полухудожественная, которая так и называется «Эмпирея и эмпирия». Его, кстати, слушателям можно вполне рекомендовать прочитать, потому что очень короткий и легко написанный текст.
Оксана Седых
— Да, короткий.
Константин Мацан
— А мой вопрос вот в чем. Можем ли мы сказать, что это напряженное продумывание встречи земли и неба лежало где-то в центре мировоззрения Флоренского? Очень важно было ему как-то эти два мира, если угодно, поженить, что ли, или как-то показать, что небесное не просто существует рядом с земным или за какой-то гранью, а как-то себя проявляет, являет в эмпирическом.
Оксана Седых
— Да, совершенно верно. Вообще-то это основа его учения. Его учение он называет «Конкретная метафизика». Это то, как то иное, эмперея, если хотите, вообще метафизика — это что-то аристотелевское такое изначально, аристотелевский термин, по крайней мере — являет себя, проявляет конкретно, причем, наглядно в нашем мире. Здесь, собственно, перед нами некая установка вообще русской философии, что важна феноменальная реальность, даже плоть важна, наше плотское существование оправдано по-своему, антроподицея отсюда. Только нельзя его отделять от ноуменальной составляющей. Напомню феномен и ноумен — это кантианские термины, Флоренский их нарочито использует, чтобы противопоставить свою философию Канту. С кантианством, как мы знаем, много полемизировала русская философия.
Константин Мацан
— А можно для понимания слушателей, которых термины ноумен и феномен немножко пугают или просто кажутся новыми, так вот, ситуативно заменить на видимые и невидимые.
Оксана Седых
— Ну, давайте, можно на любые похожие, давайте видимые и невидимые, даже материальные и идеальные подойдет, наверное. Первое, что мы считываем, это вот эту материальную составляющую, видимую. Но мир-то наш этим не ограничивается. В этом видимом всегда просвечивает невидимое. Это было кредо Флоренского. А вот как это увидеть, обнаружить, показать, выразить в науке, выразить в мысли — это задача уже философа, это задача его учения, собственно, он это этому посвящает практически всё своё творчество.
Константин Мацан
— Наверное, это каким-то образом связано и с тем, с чего мы с вами начали наш разговор — философия культа. Культ есть явление невидимого в видимом. Церковное таинство — Святой Дух как действие Божие проявляет себя в воде, в хлебе и в вине. Это тоже тема Флоренского?
Оксана Седых
— Конечно, он же был православным священником, в конце концов. Он службы совершал, и для него это очень конкретно. Очень важный термин «конкретная метафизика», для него всё конкретно. Он вообще любил конкретику, может быть, в нем тоже такой дух учености свою роль сыграл. Хотя эта ученость своеобразная, несмотря на то, что он получил образование, которое, по сути, основывалось на достижениях 19-го века, ведь он закончил университет в 4-5-м годах. Но у него были такие авторитеты, например, как Гёте, который пытался усматривать за этим видимым миром некие формы. Это усмотрение, установка усматривать нечто идеальное в конкретно данном. За тем, что нам конкретно дано, видеть идеальное. Это собственно то, что называется символ. Давайте еще вспомним, что важнейшее понятие у Флоренского это символ. Иконы — это символ, например. Да, вы заговорили о культе. Безусловно, всё, что происходит у нас в культе, символично. Одним из важнейших символов является икона. Тут я бы еще такую привела иллюстрацию, может быть, более понятную. Мы часто говорим о том, что у нас Христос есть формула Боговоплощения, Христос — это невидимое, ставшее видимым. Можно сказать словами Флоренского, что это соединились во Христе ноумен и феномен. Вот он, первый символ, самый первый и главный. Кстати говоря, многие считают, что у Флоренского как-то мало христологии в его философском учении. Но если вспомнить о том, что Христос — это символ символов, а у него всё про символ, то этот аргумент снимается.
Константин Мацан
— Это христоцентричная мысль его.
Оксана Седых
— Да, хотя, может быть, не столь христоцентрична, как, например, у Соловьева или даже у Булгакова. Но через свои понятия он... Итак, понятие символ и предполагает, что у нас видимое и невидимое соединяются по формуле Боговоплощения, неразрывно и неслиянно. Всё очень просто в то же время. Вся сложность, с одной стороны, все эти философские построения — это всё здорово, философия должна это делать. Но, по сути, здесь в основе очень простая вещь, евангельская. Слово стало плотью, невидимое стало видимым. Всё здесь есть.
Константин Мацан
— Оксана Михайловна Седых, доцент кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета МГУ, сегодня с нами в программе Светлый вечер. Мне показалось очень важным, что вы обратили внимание, что Флоренский действительно употреблял усилия, чтобы показать, проявить, философски обосновать, объяснить, почему не бывает видимого без невидимого. Без того невидимого состава, смысла, какой-то сущности невидимой, которая в видимом себя проявляет. Я, честно говоря, сколько читаю Флоренского, сам об этом думаю, для себя пытаюсь на вопрос ответить. А что Флоренский говорит о том, как это увидеть? Может ли человек просто взять, по-платоновски повернуть глаза души и увидеть? Для человека мир материальных предметов видимый, что должно произойти, чтобы вдруг за этим видимым стало прозреваться невидимое. Это чудо, это акт веры, это прыжок веры? Что об этом говорит Флоренский?
Оксана Седых
— Очень хороший вопрос, потому что я сама об этом думаю, когда читаю Флоренского и не только. Конечно, есть много людей, которым сложно поверить и увидеть за видимым что-то невидимое. Если бы Бог сидел на облаке, наверное, они бы поверили. Но Бог там, на облаке, не сидит.
Константин Мацан
— Люди испугались бы.
Оксана Седых
— Бог на облаке не сидит, и им сложно куда-то шагнуть за пределы. Здесь действительно и вера требуется и какая-то установка особая. Флоренский про себя говорил, что он всегда это ощущал лично с детства, ощущение того, что всё символично, что всё преходящее есть лишь подобие, что за всем, что мы видим, что-то другое. У него это ощущение было с детства, и он говорит, что я в принципе символистом был с детства. Наверное, здесь все-таки есть такой момент, что есть люди, которым это дано видеть, есть люди, которым это не дано видеть. Но интересно, что его книжка «Столп и утверждение истины», которая опыт православной теодицеи, много воспоминаний, много свидетельств, что люди, прочитав эту книгу, становились верующими. Даже те, кто вообще был атеистом, кто сомневался. В тот период уже позитивистское мировоззрение дает о себе знать. Например, отец Флоренского, тоже коллизия, был инженером, был человеком науки и не очень принимал путь Флоренского в академию, и его путь в священство.
Константин Мацан
— Мне кажется, не очень принимал, даже слабо сказано. Если читаешь переписку Флоренского с родителями времен университета, то там прямо конфликты в письмах и радикальное недовольство родителей тем, что человек для себя признает ценностью религиозное мировоззрение. А уж знакомиться со священниками и с ними общаться — это вообще неприлично для образованного человека.
Оксана Седых
— Да, я сейчас сказала корректно. Но вообще-то это личная драма для него была. Родители на него большие ожидания возлагали. Но он так чувствовал, он так видел, другого пути для себя он не видел. То поколение, поколение его родителей, он потом будет писать об этих людях отдельно, что это поколение, которое очень повлияло, какой-то нигилизм, позитивизм, весь этот рациональный настрой, вера в науку, 19-й век собственно. Там много было людей и разочаровавшихся в вере, они даже могли быть из семей священников, но при этом совершенно отторгали это всё. А он что делает? Он своей книгой многих возвращает. Ему потом писали письма, отзывы были. Потому что ему удается создать текст, который нацелен на мыслящую, думающую аудиторию, сомневающуюся. Ему удается рациональным языком, языком философии обосновать какие-то вещи. Пусть человек так не чувствует, допустим (для некоторых это сразу очевидно), но можно все-таки найти такой язык, с помощью которого донести даже до людей менее чувствительных к этим вещам какие-то религиозные истины. Оказалось, что возможно.
Константин Мацан
— Еще об одной теме хочу вас спросить, которой вы тоже занимались, и мы об этом уже начали говорить в связи с Данте и мнимостями в геометрии. Время и пространство, особенно про пространство, у Флоренского есть такое загадочное слово «пространство понимания». Для человека, который не погружен в какие-то философские штудии, покажется это каким-то пустым нагромождением слов. Ну что, есть вокруг нас пространство, вещи стоят, километры. А Флоренский говорит, что миропонимание — это пространствопонимание, как-то по-разному люди, понимающие пространство, понимают мир. Что это за тема? Почему это так важно Флоренскому? Тут явно тоже какой-то есть апологетический заход для Флоренского, в чем он?
Оксана Седых
— Это к вопросу о том, что мы можем увидеть. Вы задавали вопрос очень хороший, сложно на него ответить, как увидеть, если не дано тебе видеть, если ты видишь только эту феноменальную сторону, материальную. Проблема пространства очень волновала Флоренского. Ведь он развивал теорию прерывности так называемую. Это теория математическая, он с ней познакомился еще в университете, но в дальнейшем делает ее основой своей философии, теория прерывности. Окружающее нас пространство, пространство мира — какое? Если совсем простыми словами, нам наука Нового времени говорит, что оно непрерывно, оно безлично, оно линейное. И вообще эта вера в линейные структуры, время линейно, движется от прошлого к будущему, мы проживем свой срок и умрем. Пространство тоже линейно, куда мы ни отправимся, мы нигде не найдем ничего чудесного, везде одинаковая картина мира — в средние века было совершенно иное представление — везде одинаковое равномерное пространство. Задача Флоренского было обосновать, что пространство прерывно, и время прерывно. Удивительная вещь, но наука, в которую все верят, современная Флоренскому, и математика и физика, тоже это обосновывают. Это картина мира, где возможны какие-то прерывности, черные дыры, в конце концов. Возможно же, да? Раздвинулись горизонты познания, стало больше известно, и вот, оказывается, что то, о чем говорили древние культуры, тот же Данте говорил, отчасти подтверждается. Только они говорили своим языком, как могли в то время, а теперь многое подтверждается. Очень важно понимать, что если пространство мировое прерывно, это открывает нам возможности для совершенно иного мировоззрения.
Константин Мацан
— Для чуда.
Оксана Седых
— Для чуда, совершенно верно. А главное чудо — это явление Христа в мир. Вот вам первый пример прерывности, когда Христос явился и ходил, конкретный человек во плоти, со всеми своими даже недостатками, переживаниями. Он был, это конкретика. Но что это такое? Это же чудо абсолютное, когда в мир явилось Слово, нечто идеальное изначально. В принципе, много таких моментов у Флоренского, когда он пытается фиксировать эти точки прерывности. И, собственно, антиномия, еще одно из понятий важных у него — это тоже разрыв некий. Первый разрыв, если человек неверующий совсем, и не может он принять ничего невидимого. Но первое, что нам дано, мы-то разорваны внутри себя. У нас есть плоть, которая живет по законам феноменального мира, и у нас есть, как вы ни назовите это — сознание, душа, психические процессы — они какой статус имеют?
Константин Мацан
— Они не материальны.
Оксана Седых
— Они вообще не материальны. Для многих людей, которым сложно увидеть, можно задуматься. Вот в тебе протекает нечто, что невозможно ни пощупать, ни потрогать, словами это сложно выразить. Ты, например, о чем-то думаешь, ты переживаешь — это же всё совершенно невидимое, вот, пожалуйста. А это может стать видимым? Может. А как это становится видимым? В истории человечества это становилось видимым через культурное творчество. Мы с вами возвращаемся к вопросам происхождения культуры, к вопросам культа. Человек, обладающий сознанием, или как бы мы ни назвали это, то, чем он обладает, исходя из своих установок ментальных, эмоциональных, интуитивных, каких угодно, создавал культ, прежде всего. Но и другие вещи он создает, не обязательно культовые, не обязательно здесь говорить о каких-то культовых реалиях. Он создает, например, орудие и технику. Кстати, орудие и технику Флоренский тоже понимал в модусе инструментальном. Для него мысли, язык, орудия и техника — это в принципе однопорядковые вещи. Наше это невидимое, то, что у нас внутри, в душе, в сознании, в психике, как хотите, становится видимым. Вот оно первое чудо-то. Между прочим, загадка для всех гуманитарных наук, которые изучают человека, как коррелируют эти процессы, это основа философии культуры, раз уж мы сегодня говорим о философии культуры. По-своему это всё осмысляли великие философы культуры. Дух проецируется как-то вовне и становится материальным предметом. Вот вам одно из чудес, собственно, антиномия духа и тела так себя проявляет. Если попытаться ответить на вопрос, как можно увидеть, можно хотя бы об этом задуматься для начала, как же так мы устроены, что в нас есть вот это совершенно невидимое и никак не измеримое. Но нам даны некие средства для того, чтобы это объективировать, нам дана мысль, нам дан язык, нам дана орудийная деятельность.
Константин Мацан
— Ну что ж, спасибо огромное, и пусть этот вопрос риторический и ваш ответ на него о том, что хотя бы на себя посмотреть и через себя уже начать эту проблематику раскручивать, станет финалом нашего разговора. И тем, на чем можно остановиться, подумать, а, может быть, дальше из любопытства за какими-нибудь дальнейшими вопросами или ответами обратиться к мысли отца Павла Флоренского. Спасибо огромное. Оксана Михайловна Седых, доцент кафедры истории и теории мировой культуры философского факультета Московского государственного университета, была сегодня с нами в программе Светлый вечер и была нашим проводником в мир философии культуры отца Павла Флоренского, о котором мы на этой неделе продолжаем и продолжим говорить в следующих выпусках нашей программы. Так что, дорогие друзья, оставайтесь с нами. У микрофона был Константин Мацан. До свиданья.
Оксана Седых
— До свиданья.
Все выпуски программы Светлый вечер
Второе послание к Фессалоникийцам святого апостола Павла

Апостол Павел. Худ.: Джованни Франческо Барбьери
2 Сол., 274 зач. I, 10 - II, 2

Комментирует священник Стефан Домусчи.
Здравствуйте, дорогие радиослушатели! С вами доцент МДА, священник Стефан Домусчи. Может ли человек быть достоин Бога? Ответ на этот вопрос звучит в отрывке из 1-й и 2-й глав 2-го послания апостола Павла к Фесалоникийцам, который читается сегодня в храмах во время богослужения. Давайте его послушаем.
Глава 1.
10 когда Он приидет прославиться во святых Своих и явиться дивным в день оный во всех веровавших, так как вы поверили нашему свидетельству.
11 Для сего и молимся всегда за вас, чтобы Бог наш соделал вас достойными звания и совершил всякое благоволение благости и дело веры в силе,
12 да прославится имя Господа нашего Иисуса Христа в вас, и вы в Нем, по благодати Бога нашего и Господа Иисуса Христа.
Глава 2.
1 Молим вас, братия, о пришествии Господа нашего Иисуса Христа и нашем собрании к Нему,
2 не спешить колебаться умом и смущаться ни от духа, ни от слова, ни от послания, как бы нами посланного, будто уже наступает день Христов.
Разговоры о достоинстве человеческой личности звучат в нашей речи довольно часто, хотя мы далеко не всегда это замечаем. Задумывается человек о том, что зарплата, которую он получает, не соответствует тому, сколько он трудится, и у него возникает мысль: «я достоин большего». Не нравится кому-нибудь дом, в котором он живёт, и он думает: «я достоин лучшего». И так со всем, вплоть до людей, с которыми мы соприкасаемся. Если мы присмотримся к своей жизни, мы увидим, что в нашем сознании всё время работают весы, с помощью которых мы взвешиваем всё, с чем сталкиваемся, всё, что входит в нашу жизнь. Но кто нам сказал, чего мы на самом деле достойны? Какими критериями мы пользуемся, чтобы это определить? Я понимаю, когда христиане говорят, что человек достоин чего-то высокого: они хотя бы верят, что он сотворён по образу Бога, а значит, стремится соответствовать не просто высокому, но высочайшему статусу. Однако, когда говорят, что человек появился в мире случайно и представляет собой чуть ли не особо адаптированную и мозговитую обезьяну, совершенно непонятно, чего он достоин. Жизни в саванне под деревом? Средневекового замка в горах или домика на 6 сотках? Каковы критерии? Поведение? Усилия? Кто может посчитать, как соотносятся ценности подвига и подвижничества? Кто каким наградам соответствует? В мире случайностей всё относительно.
В отрывке, который мы сегодня услышали, апостол Павел тоже говорит о достоинстве. Как человек верующий, он, конечно, говорит о христианском достоинстве учеников, то есть об их соответствии Христу. Именно Христос, Господь и Богочеловек, оказывается для верующего критерием достойной человеческой жизни. При этом апостол выражается удивительным образом. Он говорит, что Спаситель придёт прославиться во святых и явится дивным во всех уверовавших в Него. И здесь важно обратить внимание, что речь идёт не просто о прославлении святыми и верующими Того, Кто явился перед ними в виде какого-то объекта поклонения. Апостол пишет, что Господь прославится во святых и явится во всех уверовавших. Они в свою меру жили, как Христос, и во втором пришествии Он будет в них, их жизнь будет жизнью вместе с Ним и в Нём. Но разве может любой человек соответствовать Христу и быть достойным Бога? Думаю, ответ очевиден: нет. Сам человек никогда Богу соответствовать не может. Но Павел и не пишет об этом. Он говорит, что молится за фессалоникийцев, как и за всех верующих, конечно, чтобы Бог соделал их достойными, то есть соответствующими их призванию. Не они стали достойны, а Он соделал достойными их и, по выражению апостола, «совершил», то есть, говоря современным языком, «довел до совершенства» их благое и свободное стремление к добру и дело их веры, чтобы в итоге все исполнились славой и благодатью во Христе Иисусе. Что же во всей этой истории имеет отношение к современному верующему? На первый взгляд может показаться, что практически ничего, так далеки мы по своим ощущениям от апостола Павла и фессалоникийской общины. Но на самом деле всё, потому что, несмотря на без малого 2000 лет, которые нас разделяют, мы в той же Церкви, мы причастны тому же Господу Иисусу Христу и также надеемся, что Он соделает нас достойными нашего христианского призвания.
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Псалом 56. Богослужебные чтения
Могут ли в жизни беда и хвала идти рука об руку? Кажется, что вроде бы как нет. Однако 56-й псалом Давида, который читается сегодня в храмах за богослужением, именно о том, что в жизни верного Богу человека — такой неожиданный «дуэт» совершенно возможен.
Псалом 56.
1 Начальнику хора. Не погуби. Писание Давида, когда он убежал от Саула в пещеру.
2 Помилуй меня, Боже, помилуй меня, ибо на Тебя уповает душа моя, и в тени́ крыл Твоих я укроюсь, доколе не пройдут беды.
3 Воззову к Богу Всевышнему, Богу, благодетельствующему мне;
4 Он пошлтё с небес и спасёт меня; посрамит ищущего поглотить меня; пошлёт Бог милость Свою и истину Свою.
5 Душа моя среди львов; я лежу среди дышущих пламенем, среди сынов человеческих, у которых зубы — копья и стрелы, и у которых язык — острый меч.
6 Будь превознесён выше небес, Боже, и над всею землею да будет слава Твоя!
7 Приготовили сеть ногам моим; душа моя поникла; выкопали предо мною яму, и сами упали в неё.
8 Готово сердце моё, Боже, готово сердце моё: буду петь и славить.
9 Воспрянь, слава моя, воспрянь, псалтирь и гусли! Я встану рано.
10 Буду славить Тебя, Господи, между народами; буду воспевать Тебя среди племён,
11 ибо до небес велика милость Твоя и до облаков истина Твоя.
12 Будь превознесён выше небес, Боже, и над всею землёю да будет слава Твоя!
Для начала вспомним контекст прозвучавшего псалма. Царь Саул ищет Давида, чтобы его убить. За царём — власть и отборное войско. У Давида тоже есть люди, но их жизнь проходит в бегстве, среди пустынных гор и временных убежищ. Пещера даёт им укрытие. И однажды именно в эту пещеру входит Саул. Теперь жизнь преследователя оказывается в руках преследуемого. Давиду предстоит решить: или убить Саула, и тем самым избавить себя от угрозы собственной жизни — или же великодушно даровать ему жизнь с надеждой, что Саул образумится и перестанет видеть в Давиде исключительно соперника, врага — каковым Давид, конечно же, не был. Давид решается на совершенно безумный с точки зрения житейской логики поступок: он... отрезает часть одежды Саула, чтобы тем самым показать ему, насколько он был близок, и... не трогает его, тем самым упуская уникальный шанс расквитаться с обидчиком.
Почему Давид так поступает? Он абсолютно, целиком доверяет Богу свою жизнь и все её обстоятельства — и учится, как бы сегодня сказали, «несимметричным ответам». Вместо мести — прощение, вместо обиды — великодушие. Оставляя в живых Саула, Давид тем самым его отдаёт на суд Божий — не дерзая самому становиться судьёй.
Что в итоге получает Давид? Это очень точно отражено в словах псалма: «готово сердце моё, Боже, готово сердце моё!» Что это означает? Великодушный поступок изымает Давида из привычной житейской повседневности; он словно бы «приподнимает» его от земли, от склок и наветов, от погони и преследования — словно бы он теперь смотрит на всё это с высоты, и перестаёт быть внутри человеческого мельтешения. Так же, как совершенно меняется восприятие окружающего мира, когда мы поднимаемся ввысь на самолёте, и мы понимаем, что нас там, на земле, теперь уже нет — мы в полёте, и можем спокойно наблюдать за происходящим внизу, словно за какой-то детской игрой, — так и Давид, уподобляясь Богу в милости, обретает возможность с распахнутым верой навстречу Господу сердцем быть внутренне свободным от обиды, злобы, гнева — всего того, чем одержим его противник.
Вот так и получается, что беда и хвала Богу в истории Давида оказались не просто переплетены воедино — но и действительно «шествуют неразлучной парой»! Так что, когда и в нашей жизни начинают сгущаться тучи, — самое время снова и снова читать 56-й псалом Давида и учиться у него, как саму безнадёжность можно переплавить верой в очень мощный и позитивный актив!
Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов

Николай Бердяев «Я и мир объектов»
В этом выпуске программы «Истоки» Константин Мацан и Максим Печенкин размышляли над смыслами философско-богословского труда выдающегося русского философа Николая Александровича Бердяева «Я и мир объектов. Опыт философии одиночества и общения», в котором автор рассматривает взаимодействие как бы двух миров: мира субъектов, связанного со свободой, духом и личностью, и мира объектов, т.е. мира вещей.
Ведущие: Константин Мацан, Максим Печенкин
Все выпуски программы Истоки
- Николай Бердяев «Я и мир объектов»
- «"Слово о законе и благодати" святителя Илариона Киевского»
- «Иван Ильин. „Аксиомы религиозного опыта“»
При грантовой поддержке международного грантового конкурса «Православная инициатива – 2026»











