«Духовный поиск в русской литературе на примере творчества Николая Лескова». Ирина Мелентьева

У нас в студии была специалист по истории русской литературы, доцент историко-филологического факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета Ирина Мелентьева.

Разговор шел о том, как в русской литературе могут соединяться духовное и светское мировоззрения на примере творчества известного русского писателя и публициста Николая Лескова. В частности, мы обсуждали, почему Лескову было важно писать о священниках, и в чем состояла новизна его взглядов.

Этой беседой мы продолжаем цикл из пяти программ, посвященных взаимосвязям светского и церковного искусства.

Первая беседа с Ириной Мелентьевой была посвящена связи древнерусской литературы с религиозным мировоззрением (эфир 25.05.2026)

Вторая беседа с Анастасией Христенко была посвящена влиянию древнерусской иконописи на творчество художников авангарда (эфир 26.05.2026)

Ведущая: Алла Митрофанова

---

Алла Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, здравствуйте, я Алла Митрофанова, и мы продолжаем наш цикл программ, посвященных встрече церковного и светского искусства. Сегодня снова речь пойдёт о литературе, как в литературном поле эта встреча осуществляется.

Мы открывали наш цикл древнерусской литературой и говорили о тех новых вводных, которые в XVII веке в наших текстах появляются, о личной ответственности человека за его собственную жизнь, о тех причинно-следственных связях, которые в нашем горизонтальном мире прослеживаются. Условно говоря, если ты запустил бумеранг, не удивляйся, что он может прилететь тебе по затылку, если ты не сконцентрируешься на том, чтобы его поймать руками, и не сделать так, чтобы он прилетел в кого-нибудь ещё. То есть, на самом деле, круг вопросов с времён XVII века разрастался и разрастался. Литература такого религиозного содержания всё больше уходила в светскость. Однако «золотой век» русской культуры приводит к тому, что в 1860-е и 1870-е годы появляется наш великий русский роман — фигуры Достоевского и Толстого.

У Толстого, если мы возьмём «Анну Каренину», мы увидим там богоискательство — самое настоящее. Ключевые пять романов Достоевского открытым текстом в нашей нынешней культуре называют «Великим пятикнижием». То есть, воспринимаются они как иллюстрации Священного Писания. И правильно, таково восприятие быть и должно, потому что для Достоевского Евангелие было главным текстом его жизни, и не только текстом, но и руководством к действию.

Что это за феномен такой? Литература, качнувшись вправо, качнулась влево, и снова в фокусе внимания у целого ряда художников оказываются вопросы духовного содержания. Может быть, эти вопросы из фокуса внимания никуда и не уходили, просто шел поиск форм, а вот к XIX веку, ну или в XIX веке, этот поиск форм максимально кристаллизовался, во что-то вылился, во что-то такое, что действительно стало великим и значимым не только для нас, но и для всего мира.

Вот такой круг вопросов мы будем разбирать на примере замечательного автора, современника Достоевского и Толстого Николая Семеновича Лескова, который, казалось бы, будучи автором светским, при этом открытым текстом еще и церковную культуру, и церковную проблематику в свои произведения вносит. В нашей студии Ирина Евгеньевна Мелентьева — доцент Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, специалист по истории русской литературы, специалист по Лескову, что важно. Ирина Евгеньевна, здравствуйте.

Ирина Мелентьева

— Добрый день, Алла Сергеевна, добрый день, уважаемые слушатели.

Алла Митрофанова

— Очень рада снова видеть Вас у нас в студии и бесконечно благодарна Вам за возможность снова поговорить о Лескове — далеко не самом прочитанном авторе, как выясняется, и очень жаль. Может быть потому, что фигуры Достоевского и Толстого настолько мощно встали в нашей культуре и занимают наше сознание, что нас просто начинает не хватать на их сподвижников по литературному цеху. А это несправедливо, и Лесков заслуживает внимания.

Ирина Мелентьева

— Конечно, «Всем читать Лескова», — такой у нас будет девиз. Я думаю, что мы будем говорить о Лескове неоднократно именно потому, что это и современник величайших писателей мира, Толстого и Достоевского. И, конечно же, потому, что он сам по себе достоин этого, его тексты достойны этого, и он, конечно же, непрочитанный писатель. И, конечно же, Толстой и Достоевский его затмили. «Золотой век» русской литературы — та самая литература, которую Томас Манн назвал впоследствии «святой русской литературой». То есть она несёт знания о Боге. И через прикосновение к литературе этого времени можно, если не обрести святость, то хотя бы понять, что это такое. И, конечно, Толстой и Достоевский затмевают всех. И если бы Лесков жил, например, в Германии этого времени...

Алла Митрофанова

— ... или во Франции...

Ирина Мелентьева

— ... он был бы фигурой «номер один» в литературе. Это был бы великий французский писатель, великий немецкий писатель. Тем более во Франции он был, через Германию проезжал... Языка не хватило.

Итак, что мы видим? Да, конечно, церковную проблематику, но для Лескова, наверное, это звучало бы немножко по-другому — христианскую. Потому что он в какие-то моменты «разладился церковностью». Общехристианские вещи, о которых Лесков говорит открыто и говорит не совсем так, как Достоевский и Толстой. Почему так происходит? Как и что он приносит? Лесков себя позиционировал человеком из народа: «Я вырос в народе». И вот это для него было очень важно, и он этим немножко бравировал. Ну, «что там о народе может знать этот Тургенев, этот Толстой, этот Достоевский? Надо в него погрузиться, опуститься. А я вот из самой глубины, из самой гущи, и я всё знаю». Ну, немножко это была мистификация, немножко нет.

Во всяком случае, образ Лескова — такого знатока народной культуры, знатока церковной культуры, знатока культуры старообрядческой тоже — он как бы создал этот образ, и очень успешно в нём жил, и постоянно доказывал, что это так.

И действительно, Лесков из народа, конечно, его детство прошло именно так, как проходит детство у любого народного ребёнка. Ну, может быть, не бедного крестьянина, но богатого купеческого ребёнка: на воле, среди сказок, среди церковных текстов.

Алла Митрофанова

— Вы знаете, Ирина Евгеньевна, что меня поражает? Наши великие находили каких угодно героев, через которые свой собственный творческий и, зачастую, духовный поиск вели. Но именно Лесков выводит на авансцену, в качестве героев главных, священство, священников. Что «Соборяне», что «На краю света» — повесть, о которой мы сегодня с Вами будем говорить. Там священники очень симпатичные, вызывающие наше читательское сочувствие и сопереживание, и включённость в их судьбу, и в их боль, и в их переживания, и в их поиски. Вот всё это никто так, как Лесков, не сделал.

А ведь как воспринималось духовенство уже в начале XIX века? Кто такой священник в этот синодальный период? Вспоминаем «Войну и мир» Льва Николаевича Толстого. Как там описаны эти батюшки и диакон, которые сиротливо стоят в дверях дома Ростовых и ждут, «когда барин прикажут всенощную начинать». То есть их пригласили, чтобы они оказали религиозные услуги. И вот они стоят и сиротливо жмутся в нерешительности, потому что они в глубоко зависимом, глубоко подчинённом положении по отношению к этому барину, который заплатит-не заплатит. У них дома голодают дети, голодает жена, которая зачастую на улицу показаться не может, потому что у неё последнее платье пообносилось. Зависят они и от крестьян, которые за требы копеечку дадут или не дадут. И поп не может крестьянина тоже прогневать, настроить против себя. И вот эта подчинённость — какие там властители дум, о чём тут говорить? Это страшное наследие Петровских реформ, Екатерининского времени приводит к тому, что священник вообще всерьёз не воспринимается.

И именно Лесков выводит вот этого героя, героя-священника, мощного, самостоятельного, мыслящего, ищущего, способного видеть свои ошибки, как в повести «На краю света» — чудесный архиерей, изумительный по своей глубине и по своей человеческой какой-то мощи. Именно Лесков делает то, до чего не доходят руки у всех остальных. Или просто, может быть, другим это не так интересно. И это его подвиг, я считаю.

Ирина Мелентьева

— И, конечно, это связано с его знанием быта духовенства. Он этого насмотрелся и в детстве, он вырос в священнической среде, не столичной, а самой глухой, провинциальной. И он видел, что священник — это требоисполнитель. Он не воспринимался равным дворянину, он не считался образованным человеком, потому что образование его было специфическое, и он не входил в разряд «порядочных» людей. Он даже одет был по-другому, как в гостиной не принято. У него была борода, у него был подрясник, что-то непонятное, странное. А гостиная — это то место, где проходило формирование культуры, и священник был исключён из этого. И было несколько культур, получалось: была какая-то крестьянская культура — презираемая культура, была священническая культура — сами по себе жили священники, и была культура дворянская, которая считалась культурой. А всё остальное было «недокультурами».

И то, что не соответствовало дворянским представлениям о прекрасном, о красоте, о внешнем облике культурного человека, то было нелегитимно. И Лесков, бравируя своим знанием народа, знанием жизни священства, начинает говорить о том, о чём не говорит никто.

Алла Митрофанова

— Ирина Евгеньевна, я каждый раз поражаюсь широте Вашей специализации. У Вас же ещё и Солженицын, и Толстой, и кем только Вы не занимались!

«На краю света». Вот давайте к этой небольшой повести обратимся и напомним для начала нашим слушателям, о чём там речь, как складывается сюжет, и увидим там целых двух священнослужителей, которые, каждый по-своему, замечательные и выдающиеся. Не вот эти вот жмущиеся в дверном проёме батюшки, описанные Толстым, а по сути настоящие личности.

Ирина Мелентьева

— Но там и «жмущиеся» есть.

Этот рассказ написан в 1875 году. Лесков в этот момент уже зрелый человек, зрелый автор, он 1831 года рождения. И уже к этому времени у него есть определённая слава. И я, конечно, люблю рассказывать, начиная с искусствоведческого вступления, но сегодня мы не будем об этом говорить.

Алла Митрофанова

— Отчего же?

Ирина Мелентьева

— А, ну хорошо, поговорим. Но давайте-ка просто перескажем сюжет. Молодой архиерей приезжает в отдалённую епархию. Архиерей этот молодой, сильный, мощный. Горячий. И он думает, сейчас он всех-всех-всех-всех приведёт ко Христу. И вообще он собирается миссионерствовать. И ему не нравится, что все какие-то вялые, плохо читают, вообще малообразованные.

Алла Митрофанова

— А речь идёт о коренных народах Сибири, о том, что проповедь для них. И, казалось бы, эффективность проповеди может измеряться количеством крещёных на душу населения, если каждая душа будет крещена, то значит...

Ирина Мелентьева

— Да! И тут, что интересно, Лесков рассказывает не о чём-то конкретном, не о какой-то конкретной епархии, не о каком-то конкретном монастыре. Хотя, конечно, у него реалистические детали, эти детали очень говорящие. Но он обобщает. У него не вполне понятно, что за место, что за монастырь. Ну так, плюс-минус ясно. И даже что за народы, где собирается миссионерствовать данный архиерей. Да и у архиерея-то имени, в общем-то, тоже нет. То есть здесь мы видим огромное обобщение — архиерей вообще, монастырь вообще, Россия вообще, причём такая отдалённая Россия вообще, и некрещёные народы, те, которые считаются язычниками, тоже как бы вообще, причём там есть какие-то подозрения, но их несколько свысока называют «темняк».

Непросвещённый «темняк».

Алла Митрофанова

— «Ха-ха-ха», — говорит на это Лесков.

Ирина Мелентьева

— Ну, он очень смеётся, и это совершенно верно.

И этот горячий молодой архиерей решает быстро что-то такое сделать, чтобы всё было хорошо, и замечательно, и ровно. И все жмутся и рассказывают о двух миссионерах. Один очень успешный — Пётр Зырянин, он всех крестит, все идут, прямо строим храм.

Алла Митрофанова

— КПД там зашкаливает.

Ирина Мелентьева

— 150%. И главное, у него прекрасные отчёты. Это же совершенно замечательно. Но какие-то подозрения Лесков в читательскую душу закладывает.

А есть некий монах, некий священник, который когда-то миссионерствовал и был очень успешен, но почему-то в какой-то момент он вернулся, сказал «нет», и «больше не буду это делать». И его никакими силами невозможно отправить миссионерствовать. При том что это один из лучших, один из самых прилежных, замечательных. И зовут его отец Кириак.

Алла Митрофанова

— И знает он языки, между прочим, местные. Выучил специально.

Ирина Мелентьева

— Специально выучил эти местные языки. Мало того, его уважает местное население.

Он носит в тюрьму какие-то угощеньица. Вот этим вот людям, которые сидят в тюрьме из местного населения. Он какие-то вышивает «уборчики из рыбьей чешуи для дикарских девчонок», как там это сказано.

Алла Митрофанова

— В подарки деткам.

Ирина Мелентьева

— В подарок, да. Вроде бы, такой милый и такое впечатление, что его очень легко свернуть и заставить пойти снова миссионерствовать.

Но архиерей видит, что на его прямую силу есть сила гораздо более серьёзная и устойчивая. Свернуть Кириака невозможно. И архиерей просит Кириака обучить его вот этому «дикарскому» языку. Ну, простите, вот такое словечко у Лескова. И здесь это, опять же, сделано не для того, чтобы показать, что какие-то народы «недонароды», а для того чтобы сделать некое обобщение, когда говорят о некрещеных людях. И Кириак обучает архиерея нужному языку.

Архиерей, который владеет и древними, и новыми языками, и является человеком очень образованным, легко постигает этот язык и удивляется его простоте и тому, что Евангелие, с одной стороны, просто можно передать, а с другой стороны, сложно передать.

Алла Митрофанова

— Оттенки смысла. Как их уложить? Потому что в культуре, которая этот язык породила, просто нет того арсенала понятий, которые необходимы для перевода Евангелия.

Ирина Мелентьева

— Что-то типа того: «рыбу насущную даждь нам днесь». Вот это понятно. А печь хлеб — вот эта культура принесённая.

И в какой-то момент всё-таки Кириак соглашается сопровождать архиерея, очень радостно, чтобы посмотреть, как идут дела в епархии, и, наверное, чтобы окрестить новую «порцию» некрещёных людей.

Алла Митрофанова

— И вот тут едут они, в буквальном смысле, три дня на оленях, а потом пересадка на собак.

Ирина Мелентьева

— И причём сначала на оленях-то всё неплохо, а вот когда на собаках, они разделяются. И Кириак — вот тут такая парадоксальная штука, и этот парадокс надо сейчас отметить и запомнить — он очень важен. Кириак узнаёт, кто из возниц вот этих дикарских крещёный, а кто некрещёный, и почему-то архиерея отправляет к некрещёному вознице, а сам берёт крещёного. Странно, правда? При том что мы понимаем, что Кириак человек такой, что он не стал бы делать плохо. То есть он, зная местные обычаи, то, чего не знает архиерей, вдруг делает такую странную вещь. И архиерей на собаках со своим возницей, и мы тоже не знаем, как его зовут, мы видим, что они разговаривают:

— Крещёный?

— Некрещёный.

— А почему некрещёный?

— А я счастливый. За меня брат крестился.

— Как же брат крестился?

— А брат два раза крестился.

Алла Митрофанова

— «Он уже был крещёный, ему терять было нечего».

Ирина Мелентьева

— Пропащий, да.

— А как брата-то зовут? (Архиерей такой — лютый. Его прозвали «Лютым» в начале его деятельности именно потому, что он стал вводить какие-то порядки твёрдой рукой).

— Как зовут брата?

— Да не помню, Кучка-Демьяк.

— А как его крестили?

— А, не помню, ничего не помню.

Вот этот «темняк» ничего не помнит, такой простодушный.

«Ну, я твоего брата ещё найду», — думает архиерей. «Какой Кириак-то, мне подсунул этого некрещёного, а себе-то взял получше». И что оказывается? Из диалога с этим самым некрещёным «темняком», оказывается, почему неверным, несчастным и пропащим оказывается с точки зрения вот этой культуры, в которой живут эти «дикари», крещён человек? А ему теперь всё можно. Он может совершить грех, пойдёт, как там сказано, к попу — поп его простит. Архиерей говорит: «А что поп не может простить?» Отвечает: «А если у попа украл, то поп и может простить. А если украл у кого-то другого, то поп не может простить».

Алла Митрофанова

— «А украл у кого-то другого, к попу пошёл покаялся, и потом ещё у кого-нибудь украл, потом ещё раз пойдёт и покается». Вот там какая логика начинает включаться.

Ирина Мелентьева

— Да, и вот получается такая наивная логика, что можно украсть.

Алла Митрофанова

— Да, вседозволенность такая.

Ирина Мелентьева

— С точки зрения вот этой логики, этой культуры. И я думаю, что на самом деле, каждый человек современный, каждый христианин в себе вот это найдёт: " Я покаялся, и уже хорошо. И вот этот грех, он как бы... Его и не существует«. А то, что надо идти просить прощения...

Алла Митрофанова

— Минимизировать, насколько это возможно, а лучше вообще устранять убытки того, что ты натворил. Как мытарь, помните, евангельский? «Половину того, что имею, раздам, а кого чем обидел, воздам вчетверо». Вот это про покаяние как раз.

Ирина Мелентьева

— Да, и вот как раз мы уже видим, что здесь такой крутой евангельский замес. У Лескова Евангелие здесь — он просто дышит Евангелием. И он видит евангельское во всём. И для него очень важно рассуждать об этом. И что так, что не так — Евангелие — важнейший критерий.

И что же дальше? Они попадают в снежную бурю. И разделяются сани Кириака и сани архиерея. И они друг друга теперь не видят, они потерялись. И что ещё хочу сказать, что вот этот «темняк», что один, что второй, описываются как бы неприятно.

Алла Митрофанова

— У них там вместо лица как будто бы какой-то обмылок. «Отвратительно пахнет».

Ирина Мелентьева

— «Гляделки стыд глазами назвать». Запах ужасный, потому что он ест эту юколу. Ну, в общем, что-то такое совершенно несмысленное. Абсолютно никакого выражения нет. И это абсолютно неприятно. И явно — какая-то низшая раса. А ещё некрещёный.

Алла Митрофанова

— Это глазами архиерея как раз.

Ирина Мелентьева

— Да, глазами архиерие как выглядит этот замечательный человек.

Так вот, буря. Что делать? Всё заметено. Нужно как-то спасаться. И архиерей, естественно, не знает, как нормальный городской человек с хорошим образованием. Ну, что он знает, как жить в снежной пустыне? Ничего. И «темняк» роет такую снежную, как думает архиерей, могилу, ложится в неё и говорит: «Ложись, батюшка». Он ещё и говорит плохо: «Бачка». Это так он выговаривает слово «батюшка». И архиерей ложится, возмущается, что этот «темняк» сразу захрапел, да ещё задышал неприятно. Пытается его всё время разбудить. Там ещё такой комический момент. Ещё больше вызывает отвращение у него этот «темняк».

Алла Митрофанова

— Да, этот архиерей, бедный, ни спать не может от храпа, ни дышать не может от этого дыхания своего соседа по сугробу. А потом выясняется... Что этот человек ему жизнь вообще-то спас.

Ирина Мелентьева

— И жизнь спас, и вообще он предстаёт совершенно другим. Я думаю, что без спойлеров вот этот кусок пропустим.

Алла Митрофанова

— А давайте, да. Пусть наши слушатели, если они не помнят этого рассказа Лескова или повести, обратятся к ней и получат удовольствие. Не будем красть у людей удовольствие.

Ирина Мелентьева

— Мы только что говорили о том, с какой неприязнью архиерей смотрит изначально на вот этого «темняка». Потом происходят некоторые обстоятельства, о которых мы умолчим, но, скажем так, действительно спасает жизнь этот вот некрещёный, некрасивый человек.

Алла Митрофанова

— Который прекрасен!

Ирина Мелентьева

— И так пронзительно это всё описано! Когда архиерей уже думает, что его бросили, что он умрёт, он уже всех простил, он уже просто молится и готовится умирать, и готовится к встрече с Господом, он вдруг видит, он уже думает, что это ему видение, что он уже при дверях — видит какого-то ангела.

Говорит: «То ли ангел, то ли какой-то прекрасный дух», и этот дух приближается к нему из этой ледяной дымки, у этого ангела то ли крылья, то ли что-то такое на голове, какая-то потрясающая корона. Вдруг, присмотревшись, он видит, что это его возница, который выглядит как что-то совершенно невероятное.

«И как прекрасен, показался он мне», — говорит архиерей, и оказывается, этот возница возвращается за архиереем. А почему у него такое странное на голове? Он взял пропитание — кусок мяса — взаймы в чужой юрте, в которой никого не было, и для того чтобы никто не подумал, что он украл, он оставил свою шапку. И по холоду, по морозу он бежит на лыжах в сторону архиерея, поэтому его развивающиеся длинные волосы заиндевели и в виде короны его украсили.

Алла Митрофанова

— А руководствуется он тем, что хозяева, может быть, его и не видели, но ведь есть Хозяин, Который всё видит.

Ирина Мелентьева

— Господь.

Алла Митрофанова

— И выясняется, что это человек, который буквально ходит перед Богом. То есть человек, который свою жизнь живёт в присутствии Господа Бога.

Ирина Мелентьева

— И Лесков таким образом актуализирует очень важный мотив для русской литературы, для древнерусской литературы — мотив праведного язычника, который не знает Евангелие, но у него есть в сердце закон — закон Божий.

И мало того, этот возница, который выглядит совсем непрезентабельно, он постоянно сопоставляется Лесковым с помощью введения определённых сюжетных элементов с Христом. Например, у архиерея слиплись ресницы. Что делает этот возница? Он плюёт ему в глаза, протирает меховым рукавом, и архиерей начинает видеть. Здесь мы видим исцеление Христом слепого. И там этого очень много.

И архиерей начинает понимать, что перед ним человек, который, как Вы правильно, Алла Сергеевна, сказали, «перед Богом ходит», а ещё у него есть понятие святости. И раз у него есть понятие святости, то значит, он недалеко от Христа, но не в его, архиерейских, силах дать ему образование, дать ему какие-то другие представления и сделать его настоящим христианином самому. То есть он понимает, что это может сделать только Господь. И поэтому он как-то успокаивается по поводу миссионерства и понимает, что Господь гораздо милосерднее, чем все мы, и уж такого человека — ну что же, Он к себе не возьмёт?

И вот тут дальше интересный момент — судьба Кириака.

Алла Митрофанова

— Это второй священник, второй монах, который вместе с архиереем выехал в это миссионерское путешествие и которого сопровождал возница крещёный.

Ирина Мелентьева

— И что оказывается? Этот крещённый возница бросил Кириака, съел святые дары, даже губочку съел, то есть съел абсолютно всё.

Алла Митрофанова

— И весь запас провизии, которая как раз осталась у отца Кириака, а у архиерея, получается, провизии-то и не осталось.

Ирина Мелентьева

— Кириак был брошен, и он умирал в дымной юрте иноверца. Мало того, там ещё шаманка била в бубен — вроде бы, совершенное непотребство. А Кириак умирает, и архиерей, они встречаются в этот момент, и архиерей видит, что душа-то Кириака святая и он молится не о себе.

Алла Митрофанова

— Из того, что он проговаривает, очевидно, что он уже перед Христом предстоит, он уже видит Христа: «Господи, Господи, я хочу к Тебе, но пока всех их не примешь, я не пойду, не согласен идти без них, прими их всех». И ради такого своего чудесного ребёнка, этого отца Кириака, Господь готов принять всех. Вот это, конечно, пронзительный момент!

Ирина Мелентьева

— И что оказалось в финале? Что Кириака эти «дикари» прославили, и молятся «Кириакову Богу». И для Кириака это на самом деле такая победа. Причём он уже при Христе, и своей смертью, своим смирением, своей горячей молитвой он приводит целый народ ко Христу. И архиерей, посмотрев на это всё, просит прощения у своих священников из монастыря за свою такую лютость и говорит, что воля Божия во всём.

Вот такое замечательное произведение. Его исследуют очень много, о нём говорят.

Его очень любят читать в Сибири. Для семинаристов это произведение максимально понятное, максимально родное. Они говорят: «Откуда он это всё знает?» И для них не вызывает никакого сомнения, что Лесков — это христианский писатель, что Лесков — церковный писатель, что Лесков всё знает о Церкви, во всяком случае, вот в этих бытовых моментах, и смотрит на это всё очень любящим взглядом. И да — это одно из лучших произведений Лескова. Так что я считаю, что всем нужно читать «На краю света» совершенно точно.

Алла Митрофанова

— Поддерживаю горячо. А «Соборяне»-то каковы? Тоже перед нами мыслящий человек. Здесь архиерей, который пережил метаноию — вот эту самую перемену ума, от своего максимализма он перешёл на ступень, которую действительно можно назвать любовью к людям. Он стал «пастырь добрый». Он был крокодил, по сути, а стал «пастырь добрый». И это результат мощнейшей внутренней работы, которую он предпринял. И ещё одного такого удивительного священнослужителя, предпринимающего постоянно внутреннюю работу, потому что сердце его болит о том, как устроены дела Церкви, мы видим в «Соборянах». Замечательный священник Савелий Туберозов — протопоп, настоятель собора в среднем, можно сказать, городе.

Ирина Мелентьева

— В нормальном провинциальном городе.

Алла Митрофанова

— Такой вот священник, такой, как все. И должен быть такой, как все. А он не такой, как все. Он переживает о том, что время требует от священства глубоких познаний в области самых разных наук, красноречия, начитанности, какого-то светского изящества, чтобы можно было в эти самые разные гостиные входить и на равных говорить с теми людьми, которые...

Ирина Мелентьева

— Чтобы слушали.

Алла Митрофанова

— Да, чтобы тебя услышали, тебе важно владеть речью.

«А ты, когда в семинарии обучаешься, формируешься таким образом, — размышляет отец Савелий, — как будто бы приходишь в мир, где и так уже все христиане и твоя единственная задача — это отправлять религиозные услуги». Как будто бы априори все верующие. А он озирается по сторонам и понимает, что вообще ни разу не верующие.

И даже формально христиане, если приходят на службу и причащаются, но и близко нет к тому, чтобы люди стремились жить по Евангелию, чтобы у них запрос был настоящий на познание Бога, на познание Воскресения. И он понимает, насколько священство не подготовлено к такому вызову. А тут еще нигилисты появляются, и позитивисты появляются, и много кто появляется.

И скоро у Ницше Бог умрет, а Дарвин свою теорию эволюции предложит. И вот это все те реалии, на которые священники не понимают, как реагировать. И у них нет на это адекватного ответа. И вот Лесков выписывает такого замечательного отца, у которого обо всем этом болит сердце.

Ирина Евгеньевна, вот что за чудо эти «Соборяне» лесковские? И о каких вызовах, как Вы думаете, это произведение?

Ирина Мелентьева

— Да, Алла Сергеевна, спасибо за такое чудо. Да, это первый роман о русском священнике. Лесков навсегда вошел как человек, который первым написал роман о русском священнике. Мало того, роман правдивый. Его благодарили абсолютно все священники, которые читали этот роман. Никаких там розовых...

Алла Митрофанова

— Розового православия, да?

Ирина Мелентьева

— Ничего такого сладенького, никакого сиропа, а такая вот грустная правда. Причем в этом романе изображаются три разных священника. В этой Старогородской Поповке есть три разных священника. Один такой мощный, который сравнивается с Зевсом, -красавец, умный. Это отец Савелий Туберозов. Затем Захария Бенефактов — маленький, худенький, похожий на мышку. У него очень много детей. Всё время в доме шумно.

У него какой-то мыший хвостик вместо косички. И третий тип — дьякон Ахилла. И само его имя такое античное говорит...

Алла Митрофанова

— У них у всех «говорящие имена». И они чудесные. Захария — это «Бог помнит», а Бенефактов — «бенефактор» (это латынь) — «создатель благого». То есть «Бог помнит того, кто творит благо». Ну, это же чудесно!

И отец Савелий — «Савелий» же к «Савлу» восходит, то есть к Павлу.

Ирина Мелентьева

— И Туберозов — это «благоухающий цветок».

Ахилла Десницын — вот у него десница-то сильная как раз.

Алла Митрофанова

— Опять же, десница — это «правая рука». По правую руку от Господа. И Ахилла при этом, да? Понятно, что есть герой Ахилла, но при этом есть ещё и значение у этого имени. А это «бедствие, боль, печаль». Это как бы первая часть имени. А вторая часть — люди, воины и народ. То есть Ахиллес или Ахиллос — это «тот, чьи люди в беде». И вот он, получается, «правая рука Того, Чьи люди в беде». Да-да-да.

Ирина Мелентьева

— И ещё тут тоже интересный такой момент, мы как-то говорили уже о Чехове, который прилижно читал Лескова в детстве. И у Чехова есть два текста, как минимум, в которых отражаются «Соборяне» — это «Архиерей» знаменитый. А у Чехова, как мы помним, всё очень небольшое. Чеховский Архиерей, безусловно, восходит к образу Савелия Туберозова, к «Соборянам». А здесь как раз такая трагедия образованного человека, который погружён в одиночество, никто его не понимает, и даже мать кланяется ему.

Алла Митрофанова

— Для матери он теперь уже не сын, а архиерей в первую очередь. Только когда он заболевает, она начинает его воспринимать как сыночка своего. А ему это так дорого.

Ирина Мелентьева

— И причём такая призрачность этого архиерейства в том, что когда он умирает, а мать оказывается по ряду причин в бедственном положении, и она сидит, такая бедная старушка, и рассказывает своим товаркам, что у неё сын был архиерей. Все думают, сочиняет.

И второе произведение — это повесть «Дуэль», где дьякон, замечательный, там и праведники тоже у Чехова, и дьякон всё время смеётся там.

Алла Митрофанова

— Дьякон — нелепый, самый нелепый герой этой повести, над которым все подшучивают и подхихикивают, потому что он такой нескладный, и необразованный, и тёмный какой-то, и ничего ему в жизни не надо. И он оказывается самым человечным из всех и трезвомыслящим, Евангелием живущим.

Ирина Мелентьева

— В нём вот этого комического очень много, и, конечно, он соотносится по своей такой нелепости, в самом хорошем смысле этого слова, с этим диаконом Ахиллой Десницыным. И чеховский дьякон из «Дуэли» — это тот, кто останавливает дуэль и не понимает, как можно, имея еду, питьё, нормальную одежду, культурные разговоры, так друг к другу относиться.

Алла Митрофанова

— «Чтобы человек убил человека». А остальные-то герои все образованные, тонкие, изысканные, и на нескольких ступенях выше стоят с точки зрения социальной иерархии, чем уж, конечно, этот диакон. А он оказывается единственным человеком, который вообще-то понимает, что жизнь — это дар Божий, и человек — это образ Божий. И невозможно, чтобы человек убил человека.

Ирина Мелентьева

— Невозможно.

И вот хочу рассказать один из любимых эпизодов, связанных с Ахиллой Десницыным из романа «Соборяне». Когда Савелий Туберозов оказывается в немилости, диакон Ахилла начинает протестовать. А он человек нелепый, опять же, в лучшем, высшем смысле этого слова, и протестует он тоже очень своеобразно. Он завёл себе собачку, и этой собачке он дал имя — очень колоритное имя. Собачку зовут Каквас. Каквас, Кокваска. И обучил эту собачку улыбаться. Говорит: «Собачка, засмейся». Собачка смеётся, и выходит он в те места, где есть различные высокопоставленные люди.

И при этих людях сидит, гладит эту собачку и говорит: «Собачка, засмейся». Собачка смеётся, и этот избранный им высокопоставленный человек говорит: «Ой, какая милая собачка, как её зовут?» И Ахилла так скромненько говорит: «Каквас». Ну, скандал! И так Ахилла протестует против того, что Савелий Туберозов в опале.

Алла Митрофанова

— Ну, нелепо. Абсолютно нелепо протестует, но «троллит» со страшной силой всех этих власть придержащих. И там в опалу-то за что отец Савелий попал? Потому что внезапно возгорелся настоящей проповедью, чтобы показать...

Ирина Мелентьева

— Не по бумажке.

Алла Митрофанова

— Не по бумажке. А ему захотелось показать, как Евангелие реально работает в нашей жизни, как оно имеет прямое отношение к каждому из нас. И получилось так, что в его проповеди услышало, чего он не имел в виду, обличение себя огромное количество людей, которые в этот момент в соборе стояли. Из серии «На воре шапка горит».

Ирина Мелентьева

— То есть на самом деле эта проповедь попала туда, куда надо. В сердце. И каждый понял, что он несовершенен.

Алла Митрофанова

— А люди к этому не привыкли. И не готовы. Потому что их все время гладили по головке, и проповеди были в том ключе, что... Вот сейчас мы вам скажем правильные слова, казенные, да, а дальше вы пойдете жить...

Ирина Мелентьева

— Свою жизнь.

Алла Митрофанова

— Свою жизнь. Это сейчас есть шутка про то, что по воскресеньям протестант верит в Бога, а в остальные дни в фондовую биржу. То, что описано у Николая Семеновича Лескова, применительно к нам самим.

Ирина Мелентьева

— Выхолощивание, получается.

Алла Митрофанова

— Конечно, конечно. Когда Евангелие далеко уже не в центре жизни у человека, а когда в центре жизни какие-то совсем другие интересы. И находится священник, который не боится против этого поднять голос и сказать: «Люди, опомнитесь!», то есть он фактически как пророк библейский, и это настолько красиво и величественно!

Ирина Мелентьева

— И он этим показывает, что он не «требодатель», а он действительно, как Вы правильно говорите, «пророк», тот, кто имеет право говорить с амвона. Он говорит Словом Божиим и глаголом жжёт сердца людей. И для него это важно.

Алла Митрофанова

— И он, кстати, там чувствует в этот момент, что у него талант к этому. Дар от Господа, а талант нельзя зарывать в землю. И это будет следующим моментом, связанным с его переживанием, когда его «заткнут», а он понимает, что Господь-то талант дал, так ведь он этим талантом служить призван. А что же делается?

Ирина Мелентьева

— Да, такая вот печальная вещь. Начинается же текст очень радостно, очень весело. Что-то такое и гоголевское, и античное, и обещает какое-то возрастание, обещает много комического. И, наверное, какой-то комический финал? Потому что, по большому счёту, священник, конечно же, комическая фигура, как мы понимаем, в тот момент в литературе. Как бы с человеческим лицом, просто милый, хороший, ну и, наверное, как-то эта жизнь закончится очень тоже весело и радостно. И мы видим, как все они умерли...

Алла Митрофанова

— Там обрыдаться, конечно, как всё происходит.

Ирина Мелентьева

— Лесков нас заманивает.

Алла Митрофанова

— Законами жанра, ожиданиями.

Ирина Мелентьева

— И дальше мы уже не можем оторваться. И уже такая примирительная позиция. Уже старые враги становятся лучше старых друзей. И понимают друг друга очень хорошо. Конец эпохи, конец прекрасной эпохи. И начинается какая-то другая эпоха, деловая, где никто не пытается ничему противоречить: «Есть официальные указания. Буду говорить, как это положено». И совершенно другие люди приходят. А то, что было прекрасным и не ценилось, уходит в туман, вдаль и становится недостижимым. И от этого очень тоже грустно.

Алла Митрофанова

— Если кто-то из наших слушателей не читал «Соборян», горячо рекомендуем. И не только потому, что в фокусе внимания фигуры очень разных и по-своему совершенно замечательных священнослужителей, но и потому, что для Лескова, мне кажется, этот образ Божий, сияющий в человеке, — это вообще ключевое, о чём хочется писать. И когда этот образ гаснет, а человек может его в себе загасить, происходит катастрофа.

Он показывает людей, которые совершенно сознательно всю свою жизнь живут так, что этот образ в них разгорается и разгорается, причём очень по-разному. И это не значит, что они люди совершенные. Они могут быть по-своему хромыми, кривыми, необразованными, но сияющими и прекрасными абсолютно.

Ирина Евгеньевна, буквально 3 минуты у нас остаётся, и о «Запечатленном ангеле» тоже, наверное, есть смысл несколько слов сказать, Лесков здесь церковное искусство берёт в свою оптику и рассматривает с разных сторон.

Ирина Мелентьева

— Причём, Лесков фактически первооткрыватель в светском мире ценности церковного искусства.

Алла Митрофанова

— Кстати, да. Иконы-то в каком состоянии в это время?

Ирина Мелентьева

— Чёрные доски. Чёрные доски, которые замазывались, замазывались, замазывались, и уже никто и не знал, да и как можно помнить, что было 200 лет назад. И никто не знал ни о том, какой цвет был, какие были линии, и оставались только какие-то слухи. И только Лесков в старообрядческих иконописных мастерских увидел необыкновенную красоту. В то время было такое представление, что именно через старообрядцев сохранилась традиция в чистоте. И когда пишет Лесков, появляется общественный интерес к старообрядчеству и к тому, что они почти люди средневековья. И такое впечатление было, что это люди, которые сохранили чистоту средневекового человека, и все такие «Сергии Радонежские», и умеют писать иконы. Писать иконы, сохранили всю эту живопись, весь этот антураж. И Лесков оказывается в мастерской у знаменитого старообрядческого иконописца Никиты Райчевского. И именно там он узнает все эти слова, словечки, все эти линии. И как бисер многоценный, он вываливает перед нами, и уже не надо нам быть свиньями. Нам нужно это все подбирать, надо раскладывать, читать, и удивляться, и радоваться.

И очень-очень красиво там описан и этот ангел, и другие образы, которые у старообрядцев сохранились. Насчет финала Достоевского были, насколько я помню, вопросы. Но это, ладно уж, отдельная тема.

Но вместе с тем нам сейчас трудно понять, как невозможно было оценить красоту и глубину русской иконы во второй половине XIX века, до тех пор, пока не произошло фактически ее открытие. Как Ренессанс открывает античную культуру, так у нас в начале XX века открывают иконопись. А до этого времени... Причем случайным образом, конечно.

Икона открылась каким образом? На пожарах. Когда сошли верхние слои, и вдруг оказалось, что там совсем другое, совсем не то, что сверху. И существовал такой способ, очень рискованный и запрещенный уже давным-давно — это сжигание верхнего слоя иконы. И вместе с огнем уходила чернота и открывалась красота.

А раньше, чем все эти процессы начались, Николай Семенович Лесков описал нам красоту русской иконы в «Запечатленном ангеле».

Алла Митрофанова

— Нам, к сожалению, Ирина Евгеньевна, пора прощаться. Ирина Евгеньевна Мелентьева — доцент православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета, специалист по истории русской литературы, была в нашей студии.

Я Алла Митрофанова, прощаемся с вами и продолжим завтра разговор о встрече церковного и светского искусства. До свидания

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «8-е воскресенье по Пятидесятнице». Протоиерей Максим Первозванский
• «Как выбрать спутника жизни?» Протоиерей Константин Харитонов
• «Православие и светская этика». Священник Стефан Домусчи

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов