«А.П. Чехов — врач и филантроп». Екатерина Каликинская

У нас в студии была директор музея святителя Луки Войно-Ясенецкого в Феодоровском монастыре Переславля-Залесского, писатель, журналист Екатерина Каликинская.

Разговор шел об Антоне Павловиче Чехове, но не как о знаменитом писателе, а как о земском враче и искреннем филантропе. О том, почему помогать людям было для него настолько важным и как это проявлялось в его жизни.

Этой беседой мы открываем цикл из пяти программ, приуроченных ко дню рождения Антона Павловича Чехова и посвященных разным сторонам его жизни, личности и творчества.

Ведущая: Алла Митрофанова

Алла Митрофанова

— Светлый вечер на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, здравствуйте. Понедельник сегодня, а значит, стартует новый цикл бесед на Радио ВЕРА. Посмотрев календарь, поняла, нам неизбежно и очень важно коснуться одной из самых знаковых фигур в нашей культуре. 29 января по новому стилю и 17 января по старому стилю день рождения Антона Павловича Чехова. Это человек, которого мы знаем как одну из ключевых фигур в русской литературе, в мировой литературе. Поскольку речь идет о драматурге, по популярности и частоте постановок его пьес, наверное, сопоставимым только с Уильямом Шекспиром. При этом мы знаем Чехова как феноменального блестящего прозаика. И при этом Чехов по своим человеческим свойствам, не только как врач, но и как филантроп, как, можно в каком-то смысле даже сказать, и эколог, человек, заботящийся об окружающей среде, не знаю, с кем вообще сопоставим. Всего 44 года он прожил, но эта личность такого масштаба, что дух захватывает. Сегодня, открывая цикл бесед об Антоне Павловиче Чехове, очень хотелось бы поговорить о нем как о враче. Поговорить о том, что собой представляла медицина в то время, чтобы лучше был понятен масштаб его подвига, если уж называть вещи своими именами. В нашей студии Екатерина Игоревна Каликинская, биограф святителя Луки (Войно-Ясенецкого), выдающегося хирурга, напомню, директор музея святителя Луки в Федоровском монастыре Переславля-Залесского, автор пяти монографий о святителе Луке, автор сценария фильма и мультфильма о святителе Луке, кандидат биологических наук. Екатерина Игоревна, здравствуйте.

Екатерина Каликинская

— Здравствуйте, Аллочка.

Алла Митрофанова

— Ваши регалии всегда звучат у нас в эфире внушительно.

Екатерина Каликинская

— Это всё так относительно, ну, что вы.

Алла Митрофанова

— Всегда указывают на связь вашей жизни со святителем Лукой, и вы нам об этом даже как-то рассказывали. Всё это было глубоко не случайно, как вы занялись изучением документов и жизни святителя Луки. А при этом сегодня мы будем говорить о другом великом враче, и это ваша, кстати, была идея. Антон Павлович Чехов как врач чем вам особенно интересен?

Екатерина Каликинская

— Я бы не стала говорить, что Антон Павлович Чехов великий врач. Он великий гражданин и человек, это точно. Почему? Потому что, занимаясь историей медицины около 14-ти лет, я достаточно хорошо, скажем так, для радиожурналиста представляю срез медицины того времени. Почему Антон Павлович не стал врачом? Потому что время, когда он оканчивал медицинский факультет Императорского Московского университета, это был золотой век. Он поступил в 1879-м году, когда был жив еще великий Николай Иванович Пирогов. В 81-м году Пирогов умирает. Но его преподаватели в Императорском Московском университете Николай Васильевич Склифосовский, Остроумов, Захарьин, Снегирев, Фохт — это величайшие имена в медицине. Это созвездие великих врачей. А его однокурсник, кстати, Григорий Иванович Россолимо, тут неподалеку улица Россолимо, клиника Россолимо, болезней целый букет связанны с его исследованиями. Поэтому Антон Павлович достаточно скромно себя оценивал в медицине, с чем я, конечно, соглашусь. Мне лично как выпускнице МГУ очень дорого, что именно скульптура Антона Павловича, студента медицинского факультета, установлена напротив нового, ему уже больше 25-ти лет, факультета фундаментальной медицины МГУ, которого, к сожалению, не было, когда я училась на биофаке МГУ. Я бы, конечно, туда направила свои стопы, поскольку у меня четыре поколения врачей в семье. Как-то мне всегда казалось, медицина, человек — это самое интересное в биологии. Этот факультет, замечательный, выдающийся, мне пришлось на нем читать несколько лекций по истории медицины, чем я очень горжусь, ознаменован фигурой этого еще юного московского студента. Для меня дорого другое, то, что Антон Павлович принял полностью некий кодекс моральный, этический, нравственный, духовный, я бы сказала так, пироговского врача. Когда умер Николай Иванович Пирогов, он своей деятельностью, своим отношением к жизни, к работе, к больным, к врачам заложил что-то такое, какой-то комплекс. Это не клятва Гиппократа, это что-то гораздо выше и лучше. Этим руководствовались несколько поколений врачей. Конечно, те, кто вместе с Антоном Павловичем Чеховым заканчивал медицинский факультет, и военно-медицинскую академию в Санкт-Петербурге. И для меня еще дорого еще одна вещь. На пять лет старше Чехова Евгений Сергеевич Боткин, который в последнем своем письме из Екатеринбурга писал старшему брату Александру, что две вещи для меня были всегда непреложны, это Нагорная проповедь и принципы нашего выпуска 1889-го года. Как высоко стояло звание врача, и особенно земского врача, потому что это было служение.

Алла Митрофанова

— Екатерина Игоревна, принимаю всё, что вы говорите. Конечно, когда звучат имена Пирогова, Склифосовского, даже доктора Боткина, я имею в виду по степени вклада в развитие медицинской науки...

Екатерина Каликинская

— Сергей Петрович Боткин сравним с Николаем Ивановичем Пироговым. Чехов говорил, Боткин для меня, как Тургенев в литературе.

Алла Митрофанова

— Ага. Хорошо, спасибо за уточнение.

Екатерина Каликинская

— А Евгений Сергеевич — это его сын младший, который погиб вместе с царской семьей.

Алла Митрофанова

— И который теперь покровитель врачей, так же как святитель Лука, в сонме христианских святых.

Екатерина Каликинская

— Мне кажется, что это не ограничивается православными, потому что в наш музей в Переславле-Залесском приходят множество людей. И некоторые приходят к православию через этих врачей, через святителя Луку, через Евгения Сергеевича Боткина. Служение Антона Павловича в земской медицине, он же в земскую сначала пошел медицину, он не рвался... Хотя сразу после окончания университета он стал писать работу «Обзор врачебного дела в России», довольно серьезно к ней относился, но потом то ли отложил, то ли понял, что не получится, я не знаю. И он пошел в практическую деятельность, так же, кстати, как святитель Лука. Он поставил себе цель быть мужицким земским врачом. Это было очень высоко. Я столкнулась, как биограф святителя Луки, что: ну, он еще тогда, в переславский период, не был священником, не был архиереем, это не очень интересно. Мне кажется, я первая сконцентрировала фокус на этом периоде. Почему? Потому что, занимаясь им серьезно, я заметила, что никакого перелома у него не было, это было постепенное восхождение к Богу, к своей великой цели через медицину. Сначала медицина, служение больным — было также служение Богу, просто одна из форм. Я думаю, что Чехов это тоже прекрасно понимал, когда он пошел работать в земские больницы. Когда во время холерной эпидемии пришел в Звенигородскую управу и сказал: давайте, организуем участок из 26-ти деревень. Человек, который был уже с развивающейся чахоткой, он пришел с таким предложением. Работал он бесплатно, не будучи очень богатым человеком. В пять часов утра начинал прием, объезды, отчеты, всю эту скучную работу он взял на себя. Потому что это было поколение врачей, и его хватило еще, по-моему, до середины 20-го века, которые несли принципы пироговского врача, принципы русского земского врача.

Алла Митрофанова

— Понимаете, Екатерина Игоревна, поэтому я и называю Чехова для себя, с этим можно не соглашаться, великим врачом. Для меня человек, который работает в эпидемию холеры в двух десятках деревень безвозмездно, естественно, поскольку он себя в этот момент, прежде всего, идентифицирует земским врачом, а не великим писателем.

Екатерина Каликинская

— Да.

Алла Митрофанова

— Он земский врач, он выполняет свой долг перед людьми и служит тем самым Господу Богу. Яне знаю, что может быть более великое. Если к этому добавить, какие он построил больницы, в Мелихово построил больницу, обустроил медицинский пункты еще в двух или трех соседних поселениях.

Екатерина Каликинская

— Три начальных школы на свои средства открыл.

Алла Митрофанова

— Три начальных школы, каждая из которых считалась образцовой, причем. Он вкладывался и в поиск педагогов, и в то, чтобы приходили дети, и в то, чтобы им там максимально было комфортно. Сейчас если человек одну школу откроет, ему уже есть чем гордиться, а Чехов три школы открыл и медицинские пункты, и библиотеку.

Екатерина Каликинская

— И в основном молчал об этом. Санатории.

Алла Митрофанова

— Да. Прокладывал дорогу. Поспособствовал, чтобы в их районном центре появился почтово-телеграфный пункт. Он немало вложился, не на свои деньги, у него не хватило бы, наверное, после всех этих и без того филантропических вкладов, он еще посодействовал тому, чтобы почтово-телеграфный пункт открылся. И дорога чтобы приличная была. И за лесами в своем имении, в Мелехово занимался своим садом, своей землей, всю семью организовал и подрядил, чтобы сад благоухал и стал филиалом рая. Там раньше полная разруха, а теперь палку воткни, и она зацвела розами. Чехов, к чему бы ни прикоснулся, везде процветание и созидание, это поразительно просто. И лес, как следствие, и в лес он пошел, и лесом он занялся. У него доктор Астров в «Дяде Ване»...

Екатерина Каликинская

— Сильный очень персонаж.

Алла Митрофанова

— ...размышляет о важности леса. Это то, что Чехов знает не понаслышке. Поэтому он для меня великий врач и не только в отношении людей, но и в отношении земли и в отношении вообще жизни, и того, каким может быть человек.

Екатерина Каликинская

— Я соглашусь. Чехов, во-первых, ввел в литературу реальные образы врачей. Например, Лев Николаевич Толстой, мы знаем, очень плохо относился к медицине в определенный период своей жизни. Чехов, хотя очень любил и почитал Толстого, но тут был не согласен. Он говорил, что Льву Николаевичу надо прочитать пару хороших медицинских книжек, прежде чем разбирать такие вещи, как в «Крейцеровой сонате», писать о болезнях. Но при этом я часто думала о том, что образы врачей далеко не всегда положительны у Чехова. Вы помните, как врач отказывается ехать, потому что там дождь, народ, много таких примеров. Хотя для меня любимый рассказ Чехова — «Попрыгунья» и, конечно, «Доктор Дымов».

Алла Митрофанова

— Екатерина Игоревна Каликинская, биограф святителя Луки, основатель, директор музея святителя Луки в Федоровском монастыре Переславля-Залесского, автор монографий, автор сценария фильма и мультфильма о святителе Луке, кандидат биологических наук и человек, любящий Антона Павловича Чехова, и как автора блестящего, великого и грандиозного, и как врача, сегодня в нашей студии. И, собственно, про Чехова мы и говорим, готовясь к его дню рождения. Да, Екатерина Игоревна?

Екатерина Каликинская

— Мы обсуждали вопрос, был ли Антон Павлович великим врачом. Я хочу только рассказать один момент из его биографии, когда в 1902-м году был огромный съезд врачей, легендарный. Он был международный, приехали Вирхов, какие-то замечательные авторитеты в медицине. Руководил этим съездом Николай Васильевич Склифосовский. Этот съезд послал Антону Павловичу телеграмму, Адрес, что съезд приветствует вас. Он говорил, что это ему так дорого, как ничья похвала. С другой стороны, он себя оценивал... вообще он был очень скромным человеком, говорил, что меня будут читать 5-7 лет после смерти, потом забудут.

Алла Митрофанова

— Ха-ха.

Екатерина Каликинская

— Ха-ха, да. Еще более скромно он оценивал себя как врача. Но у него было то, что на самом деле драгоценнее всего остального. Я прочитала такой эпизод-воспоминание. Что какой-то знакомый едет к Чехову в Мелехово, и по дороге с ним едет старуха и говорит: ты куда? — В Мелехово. — Небось, к доктору нашему? — Да, к вашему доктору. — Это правильно, в Москве-то такого не найдешь, у нас-то доктор самый лучший, он всю душу видит, он так поговорит с тобой, что ты выйдешь окрыленный. И мне сразу, когда я читала это, вспомнился довольно редкий документ, который мне удалось сделать научной публикацией. Это обращение святителя Луки к будущим студентам-медикам в Ташкентском медицинском университете. Это недавно было обнаружено на аукционе. Он там говорит такие слова, что эта профессия, которая потребует от вас работать 12 часов в сутки, постоянно следить за литературой, не жалеть себя, не помнить никаких личных интересов и учесть, что 42 года срок жизни врачей, погибают на эпидемиях, надорвавшись. Но, помните, что больные легко вам простят и недостаток опыта и недостаток знаний. Не простят только одного, это холодного и равнодушного отношения. И он говорит, что самое дорогое на свете — те святые порывы любви и сострадания, которыми так благоухают молодые души этих юных врачей на заре их деятельности. И потом жизнь, интересы — он это смело говорит в 19-м году в Ташкенте после казачьего мятежа, который был подавлен, расстреливали людей на улицах. И он говорит об этом и говорит: да поможет вам Бог в вашем служении — он еще не принял священный сан — если вы будете так относиться к людям. Антон Павлович так относился к людям, и правильно вы говорите, это касалось не только медицины, он бросался на любые просьбы людей. Очень меня тронула история, как после того, как был поставлен во МХАТе «Вишневый сад», ему написали курсистки женских медицинских курсов. Антон Павлович, у нас нет средств, у нас нет ничего, нас туда не пустят, мы не попадем, нельзя ли?.. И Антон Павлович сказал: я защитник женских медицинских курсов. Обратился к Немировичу, но Немирович заныкал это. Он так и пишет, что «заныкал», что сначала сказал, что курсисткам хватит и литературного вечера и всё спустил на тормозах. Кстати, Владимир Иванович очень иронично относился к Чехову как к врачу, и Чехова это очень обижало, очень задевало. Потому что, несмотря на то, что он скромно оценивал свою роль в медицине, ему было это очень дорого. Он говорил, что без моей медицины, мне никакая литература не нужна. Это замечательно, конечно.

Алла Митрофанова

— Пусть это будет на совести Немировича-Данченко.

Екатерина Каликинская

— Классика.

Алла Митрофанова

— А Чехов для меня это человек, который... Добавим к этому, что он как врач безвозмездно, ежедневно принимал пациентов, и не только во время эпидемии холеры. У него в Мелихове живут его крестьяне, они все лечатся у него. И он им помогает не только как врач, но он им помогает еще и деньгами. На еду не хватает, зачастую причина болезни в том, что люди питаться нормально не могут. Он им деньгами тоже помогал. Когда он приехал, Мелихово купил на свои гонорары, слава Тебе, Господи, у человека впервые в жизни свой собственный угол появился, купил эту Мелиховскую усадьбу убыточную с землей, которая не плодоносит до тех пор, пока туда Чехов не приехал. О, барин приехал, встречают его крестьяне. А он говорит: не барин, а врач. В этом весь Чехов. И всё зацвело при нем в Мелихово.

Екатерина Каликинская

— И весь Чехов еще в том, что когда уже последние годы его, он уже переехал в Ялту, это, кстати, по мнению современных врачей было губительно, потому что в ноябре, зимой Ялта противопоказана, такие были ошибки. Он приезжает в Ялту, будучи уже серьезно больным человеком, хотя в общем-то он не сознавался себе. Это такой парадокс, Сергей Петрович Боткин, великий терапевт, величайший, сопоставимый с Пироговым в хирургии, поставил единственный неправильный диагноз — себе самому. А Николай Иванович Пирогов отказался от операции, которую ему предлагал Склифосовский, которая могла бы избавить его от опухоли и, может быть, продлить его жизнь долее 70-ти лет. Чехов приезжает в Ялту и первое, что он видит, огромное число несчастных чахоточных, которых сюда послали доктора — климат действительно целительный, но в определенные месяцы — и у которых нет средств там прожить. Они с какими-то рваными одеялами. Он пишет: я не могу видеть их зеленые лица, их бедные одеяла. И он организует масштабную кампанию по созданию санатория, сначала просто дома проживания, потом санатория в Ялте, в пригороде Ялты и огромную совершенно работу проводит по сбору средств. Он свои средства вкладывает, но еще он, уже будучи знаменитым писателем, драматургом, всех своих знакомых и просто тех, кто его знает и любит по его произведениям, подтягивает к тому, чтобы жертвовать средства на это дело. Сохранились эти корешки в фонде рукописей Российской государственной библиотеки. Я хотела написать книгу, у меня есть книга «Образы великих хирургов», но потом я подумала, что хорошо бы и образы великих врачей и я туда Антона Павловича включила вкупе с Боткиными.

Алла Митрофанова

— Все-таки.

Екатерина Каликинская

— Конечно, конечно. Я видела эти записные книжки Чехова: Аксенова — 125 рублей, Синани — 25 тысяч, вычеркиваем. Мелким аккуратным почерком бесконечные пожертвования аккуратно переписаны тщательно. Были у него люди, которым были выделены специальные книжки-квитанции, они собирали, ему присылали корешки. Там больше ста в ящичках хранится этих квитанций. Он собрал 40 тысяч, добавил своих пять и построил этот санаторий. Точно так же он помогал церквям, больницам. Кто-то из его ялтинских друзей писал, что приезжавшие журналисты, никому не известные, с чахоткой лечится в Ялту, вдруг получали конверт, в котором лежала сторублевка без обратного адресата. Мало кто знал, что этим занимался наш любимый Антон Павлович Чехов. Зная какой-то круг журналистов, он узнавал, что какой-то бедный молодой человек приехал с чахоткой, он просто посылал ему помощь, не вдаваясь в подробности. Кстати, последнее его письмо тоже было о том, чтобы помочь сыну священника устроиться куда-то. То есть это был человек, который все время постоянно отдавал людям, страстно просто отдавал. И апофеозом этой его деятельности была поездка на Сахалин.

Алла Митрофанова

— О да, поездка на Сахалин, о которой мы можем в подробностях говорить, благодаря очерку, который Чехов написал, производит колоссальное впечатление. Как предполагают, может быть, знание собственного диагноза отчасти и сподвигло Чехова на этот подвиг. Поездка на Сахалин для Чехова в то время — это подвиг. Сейчас мы прыгнули в самолет и...

Екатерина Каликинская

— Говорить нечего, какое это было ужасное путешествие.

Алла Митрофанова

— Многодневное, три на оленях, потом пересадка на собак — это не фигура речи. Он добирался, я не помню, сколько дней он туда ехал.

Екатерина Каликинская

— По-моему, три месяца.

Алла Митрофанова

— Вполне возможно, кстати. Обратно он уже ехал морем, но туда, на Сахалин он ехал по земле.

Екатерина Каликинская

— Причем все сезоны прошли. Он говорил что валенки — сапоги из студня, все время с мокрыми ногами. Ему натирали сапоги, он садился на сырую землю, снимал, ноги отдыхали, снова надевал. Потом купил себе валенки, валенки стали сапогами из студня, они хлюпали все время.

Алла Митрофанова

— Так вот, какова была цель? Зачем он это делал? Сахалин был островом каторжников, и ему важно было увидеть, как эти люди живут, и попытаться им помочь.

Екатерина Каликинская

— Да.

Алла Митрофанова

— Сейчас прервемся буквально на минуту и потом вернемся к разговору. Поговорим про этот великий подвиг Антона Павловича Чехова, его поездку на Сахалин и его рассказ об этом. Екатерина Игоревна Каликинская, биограф святителя Луки (Войно-Ясенецкого), директор музея святителя Луки в Федоровском монастыре Переславля-Залесского, автор монографий, сценария фильма и мультфильма о святителе Луке, кандидат биологических наук. Сегодня мы с Екатериной Игоревной говорим не о святителе Луке, а о его коллеге Антоне Павловиче Чехове.

Алла Митрофанова

— Светлый вечер на Радио ВЕРА продолжается. Дорогие друзья, напоминаю, в нашей студии Екатерина Игоревна Каликинская, биограф святителя Луки (Войно-Ясенецкого), директор музея святителя Луки в Федоровском монастыре Переславля-Залесского, автор монографий, автор сценариев фильма и мультфильма о святителе Луке, кандидат биологических наук и человек, блестяще знающий историю медицины. Как нам лучше обозначить? Наверное, первой половины 20-го века, да, Екатерина Игоревна? Рубежа 19-20-го веков?

Екатерина Каликинская

— Рубежа и первой половины 20-го века.

Алла Митрофанова

— В связи со святителем Лукой вы в эту тему вошли, и так получается, что щедрой рукой зачерпнули огромное количество других выдающихся имен. Про Сахалин мы с вами начали говорить как подвиг Чехова.

Екатерина Каликинская

— Да, это, конечно, был именно общественный подвиг и совершенно сознательный. Антон Павлович как будто бы искупал какую-то свою вину перед медициной, для него это было тоже актом служения медицине, когда он поехал на Сахалин и страшные там видел сцены. Детей более двух тысяч в это время содержалось в колониях. Он видел, он пишет, я зашел в избу, которая считалась врачебным участком, какие-то тряпки, по которым словно ходили и обматывали раны. Человек с открытой, уже подсохшей раной в вершок на горле, дышал, свистя, воздух со свистом выходил из этого огромного отверстия. Ему пришлось общаться с врачом, он сказал, я там видел всё, только не видел смертной казни, но участвовал в наказании плетьми и общался с врачом, который определял количество ударов, которое можно дать, чтобы человек не умер. Чехов говорит, я присутствовал при этой ужасной процедуре, которой вообще нет оправдания и ответа на этот вопрос нет, сколько возможно дать ударов человеку, чтобы он не умер. На этот вопрос невозможно ответить. Его коллега нашел какие-то обоснования, это было сделано очень тщательно, с научной точностью. Потом еще несколько рассказов вышло из этого очень сильных и страшных. Одновременно была научная часть этой работы, когда он собрал статистические данные, медицинские, все это обобщил, и получилась монография, которую его однокурсник и великий тоже врач Григорий Иванович Россолимо, пытался оформить как докторскую диссертацию и обосновать, что Антон Павлович должен преподавать на медицинском факультете. А Чехов говорил ему, что я бы хотел читать курс терапии с упором на те страдания, которые переживает пациент. Именно этому нужно учить молодых будущих врачей, чтобы они почувствовали эти страдания как свои. Это опять-таки перекликается с святителем Лукой, который даже свою докторскую диссертацию... Он же сначала решил стать земским мужицким врачом, потом он понял, что при его великом уме, великом таланте, виртуозной точности хирургической, он может больше, он может сделать такие исследования по обезболиванию — в то время эта наука только-только начиналась, была на ранней стадии развития — что нужно сделать исследования, которые избавят от ненужной боли пациентов и помогут земским хирургам спокойно работать. Он даже пишет предисловие к своей диссертации «Регионарная анестезия», что только желание помочь моим коллегам, земским врачам и избавить от страданий пациентов явилось оправданием той огромной траты времени, которое я на эту работу положил. Это обоснование для докторской диссертации, он как будто извиняется, что занялся каким-то карьерным. Это ему все равно очень помогло, и главное, помогло всем тем, кому он дал эти новые методы, и они потом и в Великую Отечественную и до сих пор еще применяются. Я в Переславскую зубную пошла поликлинику, послали делать анестезию, мне делают укол в середину щеки. Я говорю, у меня нижняя челюсть, вы куда делаете. Мне говорят, молчите, мы вам по Войно-Ясенецкому делаем анестезию. Это и сейчас работает прекрасно. А посыл был избавить от боли. Чехов хотел, чтобы врачи так прочувствовали эту боль, что это вошло бы в курсы. Это замечательная мысль, но, к сожалению, декан медицинского факультета, это уже был не Склифосовский, поданный Россолимо проект с участием Чехова... Просто Чехову, чтобы преподавать в Московском Императорском университете, нужна была докторская степень, но это было не одобрено, к сожалению. С другой стороны, Антону Павловичу не так уж много времени оставалось жизни.

Алла Митрофанова

— Опять же, учитывая, что прожил он всего 44 года, я смотрю на эти даты и не верю своим глазам. Он едет на Сахалин в 1890-м году, ему 30 лет. Он в 30 лет, по сути, выходит на общественное служение. Чему он посвящает оставшиеся 14 лет своей жизни? Как будто зная о своем исходе, обладая медицинскими знаниями и трезвомыслием, понимая, что человек с чахоткой...

Екатерина Каликинская

— Обречен.

Алла Митрофанова

— ... обречен. Он как будто специально наращивает плотность, интенсивность проживания этих данных ему Господом Богом дней, чтобы как можно больше успеть помочь, успеть помочь, успеть помочь. Мне кажется, и Сахалин-то выбран потому, что, ну, кто туда поедет на здоровую голову? Он едет и описывает этот страшный быт, в котором люди вообще перестают себя чувствовать людьми, и описывает это всё так, что мы, читатели, прекрасно это понимаем и ужасаемся. И переживает потом, что, сколько бы он ни писал, получится ли хоть что-то изменить.

Екатерина Каликинская

— Получилось. Тюремное начальство зашевелилось, тут, конечно, его нарастающая слава писателя, драматурга работала на это.

Алла Митрофанова

— Сделала тоже свое дело.

Екатерина Каликинская

— Да, сделала свое дело, и многое там изменилось.

Алла Митрофанова

— Для меня Чехов — это человек, который так умножает данные Господом Богом ему таланты, что просто диву даешься: а вот, оказывается, как можно, и к чему мы на самом деле призваны. У каждого свои таланты, у Чехов они такие. И как он эту евангельскую притчу о талантах гениально и с какой любовью реализовал.

Екатерина Каликинская

— Я должна признаться, что я долго не очень любила Чехова как писателя, мне его рассказы казались чем-то вроде духов «Красная Москва», настолько совершенными, настолько застывшими в своем совершенстве, великолепии классическом, что хотелось... Да, я признаю, я понимаю, но все-таки сейчас другое время. Занимаясь историей медицины, биографией Чехова, я скажу, что я его как человека люблю больше, чем как писателя. Для меня эта личность — это потрясающее мышление, еще самоирония постоянная.

Алла Митрофанова

— О да.

Екатерина Каликинская

— Это ведь невероятный человек именно по скромности своей. Он не занимался самоуничижением, но в то же время у него какая-то евангельская простота постоянно присутствовала и скромность. Меня поразило такое его высказывание. Он себя скромно оценивал как врача, говорил, что 5-7 лет его будут читать, потом забудут. В одном из писем он пишет: «Я оказался превосходным — как вы думаете кем? — нищим, потому что я очень хорошо собираю деньги для людей». Вы понимаете, это говорит великий писатель. Ну, кто так еще скажет?

Алла Митрофанова

— По поводу ялтинского санатория?

Екатерина Каликинская

— Да, я оказался превосходным нищим. Или в другом письме он говорит, что меня нельзя на пушечный выстрел подпускать к порядочной женщине. Ну, я не знаю, ход мыслей Чехова невозможно угадать, эта его самоирония.

Алла Митрофанова

— (...) души моей, это так прекрасно, эти его формулировки.

Екатерина Каликинская

— Темы «Чехов и медицина», «Чехов и врачи», конечно, смыкаются с темой о вере Антона Павловича. Меня этот вопрос очень интересовал, и со временем я стала читать другие его рассказы — «Студент», «Архиерей», «Мой любимый черный монах» — это совсем другое, это выход в другую реальность.

Алла Митрофанова

— «Черный монах» — это великолепное пошаговое описание, как в человеке развивается прелесть. Это вообще полезно время от времени перечитывать и для трезвомыслия в паре с «Вишневым садом», там земля брошена, а здесь сад становится для человека самоцелью и смыслом жизни. Тоже подмена понятий.

Екатерина Каликинская

— Но я все-таки не могу согласиться с тем, что «Черный монах» — это было исключительно творение воспаленного ума героя. Мне кажется, все равно это какой-то выход, тот мир стучится к этим обуянным прелестью людям, что тут что-то звездное какое-то.

Алла Митрофанова

— Вполне возможно. Как же мы можем это отрицать, если мы знаем о существовании этого мира и понимаем, как он взаимодействует с нашим.

Екатерина Каликинская

— И он это тоже чувствовал. Тот, кто хочет видеть неверие, тот видит неверие, потому что время было сложное. Это было время ломки традиционного мышления, образа жизни, новых течений философских, религиозных, богословских, именно туда попал Антон Павлович. Его воспитание староверческое, я бы сказала, отца, который требовал безусловного исполнения всех канонов. Но вера матери была для него наиболее правильным путем. И еще один момент, который я тоже обнаружила в документах биографии святителя Луки. Святитель Лука, когда в 46-м году его определяют в Крым, тоже идеалист. В отношении Церкви он всегда считает, что люди туда приходят исключительно служить Богу, как он. И он говорит на каком-то епархиальном собрании, что я считаю, что церковные старосты должны работать бесплатно в церкви, не обременять, но у нас есть одна только такая староста, это — Мария Павловна Чехова в церкви в Аутке. Это те люди, которых Антон Павлович больше всего любил и ценил. Меня еще поразила его фраза, что мои родители это те люди, для которых я сделаю всё возможное и невозможное. Это после такого тяжелого детства, после множества огорчений и обид и после того, как этот средний сын, и нездоровый и не самый старший, сразу взял на себя все проблемы обеспечения семьи. Никакой обиды и почитание родителей, дорогого стоят, это пишет уже знаменитый писатель о людях, которые можно сказать, остались в прошлом веке. Можно было бы по современным канонам очень много к этим родителям предъявить претензий, но Антон Павлович... Молитвослов его матери, который в музее в Аутке хранится, это мне кажется всё.

Алла Митрофанова

— Есть огромное количество людей, которые называют себя христианами. Есть, может быть, еще большее количество людей, которые называют себя православными. Антон Павлович Чехов себя ни так, ни так не называл, а жил, как стопроцентный, концентрированный и выдающийся христианин.

Екатерина Каликинская

— Стоодинпроцентный, я бы сказала.

Алла Митрофанова

— Да. Сто два. Я, когда читаю, сколько всего он сделал, как он это делал, не ища себе славы, не ища каких-то плюшек, бонусов и доказательств собственного величия, благодарности не ища, ничего этого не ища, просто делая и делая каждый день. Когда добрые дела для него в хорошем смысле слова стали чем-то рутинным, привычным, он без этого уже не мог, он постоянно в помощи людям. Мы все к этому призваны, а делают так единицы, как Чехов.

Екатерина Каликинская

— Но вера не стала для него рутиной именно потому, что он серьезно к ней относился. Он говорил так: «Я не верю в Бога, между Бога нет и Бог есть — огромное поле, которое мудрец проходит в течение всей своей жизни». А куда он проходит? Конечно, к тому, что Бог есть. «Но большинство русских людей застревают на середине, и ни туда и ни сюда, и ничего не знают». В другом письме другу он пишет, что «нет никакой ни средней, ни низшей, ни высшей нравственности, есть только та, которая пришла к нам с Иисусом Христом, которая мешает мне, вам, Лейкину воровать, оскорблять, жить только ради себя». Это тоже его слова.

Алла Митрофанова

— Екатерина Игоревна Каликинская, биограф святителя Луки (Войно-Ясенецкого), директор музея святителя Луки в Федоровском монастыре Переславля-Залесского, автор монографий, сценариев о святителе Луке, кандидат биологических наук, в нашей студии. Мы говорим сегодня про Антона Павловича Чехова как врача. Екатерина Игоревна, есть еще одно измерение, мне кажется важное, абсолютно тоже христианское, в котором вырастает Чехов. Эта формулировка — по капле выдавливать из себя раба — это же на самом деле совсем не про социальный статус, это совсем не про материальное положение. Быть рабом, как мне кажется, это сдаться энтропии. То есть сдаться перед тем фактом, что мир лежит во зле и подлежит распаду. Как мой друг и сооснователь журнала «Фома» Владимир Александрович Гурболиков в свое время, по-моему, гениально сформулировал: пойми, говорит, жизнь это на 90% борьба с энтропией, то есть вот с этим самым распадом, и только 10% в лучшем случае, это то, что нам остается на созидание. Антоним к слову энтропия — созидание. А Чехов, я уж не знаю, сколько сил у него уходит на это внутреннее преодоление энтропии, но кажется, будто он весь созидание. Сложно даже представить, сколько требуется внутренних усилий, чтобы в это качество созидательное перейти. Рабство, принятие того, что я в этой жизни ничего изменить не могу, да это не нам решать, да кто мы такие, мы люди маленькие — это состояние раба или жертвы. Или когда человек не крадет или не лжет только из страха, что он от Господа Бога получит наказание. Состояние раба — это из страха, а состояние сына — это когда папа, я тебя так люблю, никакой мелочью не хочу тебя расстроить. Чехов в этом смысле, мне кажется, про сыновство.

Екатерина Каликинская

— Мне кажется, еще быть рабом — это нестись по чужому потоку. Этого как раз у Чехова не было. Почему его так плохо понимали в его эпоху? Почему он и говорил: пять-семь лет и забудут. Он не относился ни к будущим революционерам, ни наоборот к традиционным людям, у которых традиционные ценности оставались. Он где-то шел своим путем, и ему этого не прощали. О нем писали рецензии, которые страшно его расстраивали. Он очень любил Ивана Алексеевича Бунина, как младшего друга, Бунин пишет о том, как его огорчали эти сумеречные состояния, перед сумеречным состоянием он просто убить был готов, конечно, по деликатности этого не делал. Мне кажется, ему мешало быть в каком-то чужом потоке его серьезное отношение, глубина. Так же как в медицине. Он повесил табличку «Доктор Чехов» и пишет: я езжу туда-сюда на извозчике, на извозчика три рубля каждый день трачу, платят мне трешками. И два случая. Когда он один раз неправильно поставил запятую в дозировке в рецепте, потом он пришел домой, его это всё, как ушат холодной воды, он ночью бросился, побежал, больной еще не успел этот рецепт отнести в аптеку, исправил. И другой случай, когда старуха умерла, он держал ее за руку. После этого он снял табличку «Доктор Чехов». Он просто был доктором Чеховым без таблички. И точно так же без таблички он был великим прозаиком, великим драматургом без таблички. Быть с табличкой — это для него было, в том числе, быть рабом. Пойти по тому пути, по которому бежит толпа и считает это либо прогрессивным, либо нравственным Он искал свои пути, он был человеком без табличек.

Алла Митрофанова

— Но не потому, что он презирал эту толпу и ей противостоял, а потому что он все время был в поиске. Это живой очень путь. Я согласна с вами абсолютно, не проторенная дорога, а свой собственный путь был для него принципиально важен. Екатерина Игоревна, вы говорите, что не очень-то его рассказы любите, а при этом «Попрыгунью» отметили в самом начале, я запомнила. Почему «Попрыгунью» любите?

Екатерина Каликинская

— Потому что образ доктора Дымова — это лучший образ доктора в русской литературе. Это так трогательно. Это же некий шарж на ту среду, к которой Чехов принадлежал, литераторов, художников, людей искусства. И он противопоставляет им доктора Дымова, настоящего незаметного, который, в конце концов, погибает, стараясь избавить от дифтеритных пленок. Отсасывает через трубочку пленки у больной девочки, заносит инфекцию в ранку себе и тихо, незаметно уходит. Из таких докторов и состояла тогда русская медицина, на них она держалась. И я верю, что они передали, может быть, совсем в небольшом количестве это зернышко и тем врачам, которые сейчас трудятся, и тем, которые во время Великой Отечественной войны спасали незаметно и верно своих соотечественников. Мне это очень дорого, хотя я не врач, но в четвертом поколении моя сестра врач и прадедушка как раз погиб на эпидемии тифа, как земский санитарный врач. Бабушка и дедушка были врачами. Бабушка был врачом в блокадном Ленинграде, а дедушка погиб в концлагере, и там он тоже был врачом, мы нашли его карточку. Это служение такое. Медицина не может быть просто работой, просто профессией, если в ней нет этого зерна служения. А пошло оно от святых врачей, наши первые врачи — это монахи Киево-Печерской лавры. И дальше уже цепочка врачей. Некое драгоценное зерно нравственное, мне кажется, связано с Николаем Ивановичем Пироговым, потому что он его озвучил, своей жизнью показал, всем заявил, в конце жизни написал «Вопросы жизни. Дневник старого врача», где твердо сказал, что сейчас, пройдя путь почти до 70-ти лет, я могу считать свой разум единственным источником разума, который не питается ничем сверху, только если я безумец. «Рече безумец в сердце своем: несть Бог». Он просто по славам псалма идет. Это передалось и, дай Бог, чтобы оно продолжалось в наше время.

Алла Митрофанова

— Продолжается. Я сейчас слушаю вас и вспоминаю, как меня оперировали по поводу разбитого локтя, когда я упала от истощения, упадок сил случился, и я падаю и разбиваю на осколке локтевой сустав. Во-первых, ребята, которые приезжают на скорой, осматривают и ставят точнейший диагноз по взгляду, потом это всё подтверждается рентгеном, я так еще удивилась, думаю, надо же, какие ребята. Молодцы, как они максимально быстро приехали, максимально точно всё проинспектировали. Потом они меня привозят в больницу, которая меня по скорой готова была принять. А это больница на Дубровке. Низкий поклон отделению хирургии там, пролежав там три дня, я увидела, как эти люди работают. Они оперируют с утра до ночи, почти сутками. Потом с каким-то очень кратким перерывом в ординаторской могут на несколько часов уже совсем глубоко в ночи прилечь. А с 8 утра они снова в операционной. Меня, понятно, там обезболили и зафиксировали, но я долго ждала очереди своей. Я думаю, что ж так долго ждать-то? Потом до меня дошло, что они в ординаторской появляются только в районе двух часов ночи, а все это время они в операционной. Они все время на ногах, на ногах, оперируют и оперируют. Я не знаю, отделение это хирургии или отделение травмы, какие там медсестры были чудесные, как они обо всех заботятся, была поражена. Я понимаю, эти традиции, наследниками которых были Чехов и святитель Лука (Войно-Ясенецкий), вот они, пожалуйста.

Екатерина Каликинская

— Моя история, тоже попадание с рукой, с переломом плеча в НИИ Склифосовского. Там всё было прекрасно, я выписалась, а через полгода или год нужно было прийти. Я пришла к профессору, который меня оперировал, а ему ассистировали молодые ребята, аспиранты или орденаторы, я не помню. Я иду по коридору, а как раз в этот день случилась какая-то диверсия, взрыв в метро, конечно, к ним везут. Склиф — это больница прифронтовая всегда была. Я иду от профессора, встречаемся, я говорю, сейчас была у профессора и бегу дальше, а они говорят: а самое главное-то? Я говорю, что самое главное? — Да, ваша рука как? И я так остановилась и думаю, до тех пор, пока моя рука самое главное для таких ребят, наша медицина еще жива.

Алла Митрофанова

— Мне бы очень хотелось, чтобы так было везде. Мы с вами сейчас про московские больницы говорим. Мы знаем прекрасно, в каком состоянии медицина в регионах, где ее местами нет вообще.

Екатерина Каликинская

— Ну, это о больном. Очень сильно зависит от личности, зависит от человека, который работает на этом месте. НИИ Склифосовского создал великий врач, великий хирург Сергей Сергеевич Юдин, друг святителя Луки, с которым они встречались, которого поддерживали, тоже потом угодивший в ссылку, об этом в нашем фильме «Врачи Победы», истории их встречи. И до сих пор, когда мы снимали там, я почувствовала этот напор человеколюбия и самопожертвования, который там гуще всего, этот замес, который остался. Как мне рассказали ныне работающие хирурги, которые еще застали учеников Юдина и его пациентов, он в 54-м году скоропостижно после ссылки скончался. Они говорят, мы пришли и нам здесь рассказывали истории, что когда Сергей Сергеевич был главным хирургом Склифа, который он и создал, как тот флагман Скорой помощи, это его исключительно заслуга, что выписывающиеся получали особую справку, не эпикриз, не выписку — справку, которую Сергей Сергеевич всегда подписывал лично, ставил печать личную. Больным говорили, вы можете потерять паспорт, деньги, удостоверение, что угодно, эта справка должна быть всегда при вас. Где бы вы ни попали в аварию, с вами ни случилась беда, вы остаетесь нашим пациентом, вы возвращаетесь к нам с этой справкой. Вот это традиция Московской медицины, к которой принадлежал Антон Павлович Чехов.

Алла Митрофанова

— У него так получается, что вся его филантропская деятельность включала каждого человека, кто в его жизни появлялся, и каждому он все время и помогал.

Екатерина Каликинская

— Абсолютно евангельский подход. Чуковский пишет, а не надо ли вам уток? Он собирал эти истории. Вы уток любите, я вам пришлю. Даже на такие вещи у Антона Павловича хватало силы и доброты сердечной.

Алла Митрофанова

— Спасибо вам огромное, Екатерина Игоревна, за этот разговор про Антона Павловича Чехова. С медицинской стороны, может быть, многие его меньше знают, чем с литературной, но что бы он про себя ни говорил, что я как врач особо ничего не сделал...

Екатерина Каликинская

— Вообще-то он, на минуточку, три тысячи человек в год принимал почти до самых последних лет, когда уже здоровье ничего не позволяло. Скажем, норма 15 тысяч была. Это немало для человека, который болен, который занимается благотворительностью.

Алла Митрофанова

— Да, литературой занимается до последнего дня жизни, это вообще-то номер один. Я сколько ни читаю о Чехове и сколько ни читаю Чехова, не перестаю удивляться. Это какое-то чудо, что такие люди в принципе есть, они пусть будут для нас примером.

Екатерина Каликинская

— Да, конечно.

Алла Митрофанова

— Спасибо вам огромное. Екатерина Игоревна Каликинская, биограф святителя Луки (Войно-Ясенецкого), директор музея святителя Луки в Федоровском монастыре Переславля-Залесского, автор пяти монографий, сценария фильма и мультфильма о святителе Луке, кандидат биологических наук, выпускница биологического факультета МГУ, что важно в связи с Чеховым, была сегодня в нашей студии. Спасибо вам огромное. Ну, а мы до пятницы будем продолжать цикл бесед об Антоне Павловиче Чехове.

Екатерина Каликинская

— Спасибо вам, Аллочка.

Алла Митрофанова

— До свиданья.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Послание апостола Павла к Колоссянам и Филимону». Священник Антоний Лакирев
• «Вера и дело». Александр Федотов
• «Послание апостола Павла к Фессалоникийцам». Протоиерей Александр Прокопчук