«Русская культура и христианство». Егор Агафонов

У нас в студии был сотрудник издательства Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Егор Агафонов.

Разговор шел об известном православном священнике 20го века протопресвитере Александре Шмемане, в частности о его размышлениях о русской культуре и о том, насколько она тесно связана с христианством и проникнута религиозным духом.

Этой программой мы открываем цикл из пяти бесед, отталкивающихся от тем сборника о.Александра Шмемана «Основы русской культуры».

Ведущая: Алла Митрофанова

---

Алла Митрофанова

— Светлый вечер на Радио ВЕРА. Дорогие друзья, здравствуйте. Я Алла Митрофанова. Поскольку сегодня понедельник, то, как вы уже, наверное, привыкли и знаете, спускается наш новый цикл бесед. В этом временном сегменте каждый из наших коллег готовит в течение определенного времени для вас цикл бесед с замечательными экспертами. Эти беседы с понедельника по пятницу выходят в эфир, объединены общей темой. Тема, которую на эту неделю мы выбрали, в моей жизни случилась каким-то чудом. Мне выпала честь минувшим летом принять участие в цикле встреч, посвященных новому изданию «Основ русской культуры» протопресвитера Александра Шмемана. Беседы, которые он на одной из радиостанций записывал, шли в эфире в 70-е годы. Вообще отец Александр Шмеман для христианского радио в 60-70-е годы сделал очень многое, он потрудился и, думаю, что его эфиры для многих людей в то время стали настоящим мостиком в христианство. Выдающийся он миссионер. Наверное, многие из вас знакомы с его трудами, с его размышлениями, с его книгами, с его дневниками. А если для кого-то это имя сегодня прозвучало впервые, то как раз наш собеседник, сотрудник издательства Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Егор Агафонов... Егор, здравствуйте.

Егор Агафонов

— Здравствуйте, Алла.

Алла Митрофанова

— ...думаю, прольет свет на фигуру этого выдающегося человека. Мы будем говорить с вами сегодня о том, как вы подходили и готовили к изданию «Основы русской культуры» протопресвитера Александра Шмемана, каковы ключевые вопросы, которыми он задается в этом цикле. Мне бы хотелось этот разговор начать с феномена отца Александра. Человек, который в России никогда не бывал, при этом такое ощущение, что очень тонко понимал, из чего мы, кто мы такие, каков наш багаж, с какими сложностями и с какими вызовами мы столкнулись в ходе 20-го века. Да и предыдущих веков тоже, которые во многом эти сложности, как мне кажется, подготовили. Как бы вы ответили на вопрос, в чем феномен протопресвитера Александра Шмемана и в чем его главный прорыв в том поиске в вопросах культуры, который он вел? Почему сейчас, читая его, человека, писавшего в Соединенных Штатах Америки, говорившего из Соединенных Штатов Америки, мы сейчас для себя такое множество ответов из его размышлений можем почерпнуть?

Егор Агафонов

— Феномен отца Александра не так просто понять и описать. Он действительно никогда не был в России, он родился в 1923-м году в Таллине, его семья практически сразу после этого переехала во Францию, всю свою юность и молодые годы он провел в Париже, окончив там, в частности, Парижский Свято-Сергиевский богословский институт. С 48-го года он переехал в Соединенные Штаты, где со временем возглавил известную Свято-Владимирскую семинарию под Нью-Йорком. Там уже было его место, был его дом, в каком-то смысле это стало его третьей родиной до самой его кончины, к сожалению, очень ранней, он скончался в 83-м году. За свою недолгую, к сожалению, жизнь, ему не довелось побывать в России, хотя при его жизни в России работал его сын, Сергей Александрович Шмеман, журналист и корреспондент известной газеты «Нью-Йорк таймс». Несколько лет он провел в Советском Союзе, и во время встреч с отцом он много рассказывал о Советском Союзе того времени. Он вспоминает, что отец всегда самым живым образом интересовался всем: разговорами, встречами, какими-то культурными событиями, всем тем, как живет его страна сейчас. Феномен отца Александра я бы разделил, как минимум, на две стороны. Во-первых, не стоит забывать, высоко ценя его размышления о культуре, об искусстве, о русской истории и о русском обществе, что в первую очередь он все-таки деятель Церкви. Он замечательный богослов, историк Церкви, человек, который немало сил приложил к тому, чтобы создалось целое направление богословской науки — литургическое богословие. Его книги о богослужении, о евхаристии произвели в свое время очень большое впечатление. Хотя сейчас специалисты во многом имеют к нему отношение критическое, потому что наука никогда не стоит на месте, она развивается, появляются новые рукописи, новые данные, новые взгляды, что-то из его подходов, вполне возможно, устарело и не актуально. Но его роль как человека, который во многом вдохновил это направление литургического богословия, нельзя забыть и нельзя переоценить. Он замечательный церковный деятель. Как я сказал, много лет возглавлял Свято-Владимирскую семинарию, очень много сделал для православного образования в Америке и не только. В его церковной деятельности, наверное, самым главным было активнейшее участие в создании Православной Церкви Америки — вот такого феномена, который образовался в самом начале 70-х годов, когда епархии и приходы, которые так или иначе относились к архиепископии, которая на тот момент уже не имела связи с Московской патриархией. Они объединились с приходами и епархиями некоторых других Православных Церквей и создали единую Поместную Церковь. Это совершенно отдельная история, очень сложная, многотрудная, не беспроблемная. Сейчас эта Церковь, может быть, тоже переживает не лучшие дни. Сразу надо сказать, что он никогда не был прихожанином и членом так называемой Русской Зарубежной Церкви, чтобы не путали люди, это совершено другая юрисдикция. Он всегда принадлежал юрисдикции другой, а в Америке стал одним из создателей натуральной Американской Православной Церкви. Отец Александр был совершенно потрясающим, феноменальным проповедником. Если когда-нибудь православному радиовещанию понадобится небесный покровитель то, я думаю, что отец Александр Шмеман в первую очередь сможет таковым стать. Он вел беседы на радио, которое мы сегодня упоминать не будем, на протяжении 30 лет, практически более половины своей взрослой жизни. Он начал эти беседы в 53-м году и вел их до самой кончины в 83-м. Очень известна его последняя проповедь, которую он тоже написал в сжатом радиоформате. Надо сказать, что эта постоянная ежевоскресная подготовка новых проповедей за 30 лет стала его немало утомлять, часто в его дневниках встречаются какие-то нотки усталости и раздражения по этому поводу. Действительно, 30 лет подряд одни и те же праздники.

Алла Митрофанова

— Это подвиг.

Егор Агафонов

— Каждый раз по-новому рассказать об Успении или о Введении во храм. Но, тем не менее, как кажется, это очень помогло ему выработать свой собственный проповеднический стиль. Во-первых, эти радиобеседы всегда имели ограниченный и емкий, сжатый формат — 10, иногда 15 минут. То есть вся проповедь, всё содержание, завязка, сюжет, яркий финал — всё это нужно было продумать и уложить в строгие временные рамки. Это всегда очень мобилизует и структурирует мысль человека, который к такому готовится.

Алла Митрофанова

— Надо сказать, это гораздо сложнее, чем подготовить лекцию на час двадцать.

Егор Агафонов

— Конечно, потому что ты в очень сжатое время должен донести всё самое главное, причем, не просто в виде набора отдельных фраз и лозунгов, но в виде внятного законченного размышления, понятного.

Алла Митрофанова

— Со своей драматургией, это искусство, это правда.

Егор Агафонов

— Совершенно верно. За эти годы им было произнесено невероятное количество бесед, огромное. Наше издательство Свято-Тихоновского университета много лет назад выпускало сохранившиеся, доставшиеся нам в наследство из архивов радиобеседы и в аудио формате, и в виде книги, там было более пятисот собрано, и это было, естественно, далеко не всё. Одним из феноменов, которые отец Александр разработал и использовал в своих радиобеседах, стали циклы бесед, которые он вел, посвящая тому или иному вопросу. Сегодня наш разговор о таком замечательном цикле, который он прочитал на рубеже 70-71-го года. Цикл этот — «Основы русской культуры». На всякий случай хочу сказать, что с ним мы ознакомились, и тексты были найдены уже после того, как вышел наш большущий сборник его радиобесед. То есть он в ту большую книгу не входит, эта книга совершенно отдельная. У этого цикла своя, очень интересная, отчасти даже детективная история. Он не сохранился ни в архиве автора, ни в архиве радиостанции. Только в 2011-м году, когда в Московский дом русского зарубежья вдова известного эмигрантского писателя и большого друга отца Александра Шмемана Владимира Варшавского Татьяна Георгиевна Варшавская передала свой архив, там была обнаружена часть бесед этого цикла, которые тогда же были опубликованы в небольшом научном журнале сначала при Доме русского зарубежья. Естественно, те замечательные люди, подвижники, исследователи, которые эту публикацию готовили, Елена Юрьевна Дорман и Марина Анатольевна Васильева вели активный поиск по всем доступным в Европе источникам, где можно найти еще недостающие беседы. В несколько этапов все эти беседы были найдены. Надо сказать, что первое наше издание этой книжки вышло в 19-м году, там отсутствовала первая беседа, ее не было на тот момент, но с тех пор нашлась и она. В этом году книга переиздана уже в полном виде, за исключением первой беседы. Весь цикл из 31-й беседы теперь опубликован полностью, а в нашем издании он сопровожден еще и подборкой бесед отца Александра на литературные темы, на темы русской литературы.

Алла Митрофанова

— Светлый вечер на Радио ВЕРА продолжается. Дорогие друзья, напоминаю, что в нашей студии сотрудник издательства Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Егор Агафонов. Мы говорим о книге, которая в этом году была переиздана, издание дополненное, не исправленное, но существенно дополненное, «Основ русской культуры» протопресвитера Александра Шмемана. Книга, которая лично мне помогла снова и снова вглядеться в глубины нашей культуры, в основном на материале русской литературы, надо сказать, размышляет отец Александр, человек, сам блестяще владеющий словом. Я думаю, что литературная стезя в этом смысле была ему ближе. Его глубокий взгляд, его очень интересные, отчасти неожиданные или, может быть, даже по большей части неожиданные размышления и поиски способствуют тому, чтобы задать себе ключевые вопросы. Кто мы такие? Про что наша жизнь? В чем ее смысл? Какие пути мы для себя выбираем в этой жизни? Полагаю, что для мыслящего человека естественно этими вопросами периодически задаваться и проверять себя. Протопресвитер Александр Шмеман идеальный собеседник для того, чтобы в очередной раз этот круг вопросов перед собой поставить. Тем более что размышляет он на материалах, которые всем знакомы еще со школьной скамьи: Пушкин, Лермонтов, естественно Толстой и Достоевский, Чехов. В фокусе его внимания все наши классики. Тютчев, пожалуйста, на которого он регулярно, можно сказать, ссылается. Конечно, отдельной большой отрадой для меня было обнаружить, что отец Александр в качестве центральной фигуры русской культуры рассматривает Александра Сергеевича Пушкина. Причем, он настолько просто объясняет, почему это так. Он говорит: выдающиеся писатели, внесшие колоссальный вклад в развитие и русской, и мировой культуры, и Толстой, и Достоевский, и Гоголь, и Чехов — решали проблемы культуры. Пушкин из них единственный, кто культуру не проблематизировал, он просто ее брал и создавал. И это так просто он сформулировал и так глубоко, мне кажется, что низкий ему поклон за то, что нас сподвигает снова и снова к Пушкину обращаться. Огромная благодарность, Егор, вам за то, что вы взяли на себя труд по сбору, поиску информации и издали максимально полные беседы по «Основам русской культуры». Что хочу понять? Отец Александр — человек глубоко образованный, конечно, но ведь размышляет он не только о классической литературе русской 19-го века. Он прекрасно знаком и с литературой, которая выходит из-под пера его современников, авторов 20-го века. Притом что добрая половина из них за «железным занавесом». Объясните, пожалуйста, откуда такая осведомленность?

Егор Агафонов

— Алла, я бы не стал преувеличивать здесь степень его осведомленности. Никаких личных контактов, по крайней мере, до определенного времени, до второй половины 70-х годов, у него с людьми, живущими в Советском Союзе, не было. Никаких тайных каналов, которые бы ему что-либо передавали, не существовало. Но отец Александр прекрасно русскую литературу знал, ее любил и, разумеется, в первую очередь обращал внимание на то, что публикуется в эмигрантской прессе, в эмигрантских издательствах в Европе и, позже, в Америке, издательство имени Чехова, «ДМК Пресс». Допустим, если говорить о позднем творчестве Ахматовой, «Поэма без героя» была опубликована на Западе в 61-м году, а полный «Реквием» опубликован в 63-м. Понятно, что отец Александр, величайший любитель поэзии, знавший огромное количество стихов наизусть, конечно, не мог пройти мимо таких публикаций. Первая книга Бродского «Остановка в пустыни» вышла в 70-м году в Нью-Йорке, это как раз год, когда он читает те лекции, о которых мы сейчас говорим. Естественно, он видел какие-то предшествующие этой книге журнальные публикации, вероятней всего, следил за очень известным на Западе процессом, когда Бродского судили и приговорили к ссылке, а это достаточно широко освещалось в эмигрантской прессе. У него не было никаких тайных связей и каналов, он просто с большим интересом читал то, что публиковалось в те годы в эмигрантских издательствах, в эмигрантских журналах. Отчасти мы тоже помним, что первые произведения Солженицына были опубликованы в 63-64-м году вполне официально в «Новом мире», поэтому точно так же были доступны в американских и европейских библиотеках. Эти тексты он вполне мог знать.

Алла Митрофанова

— «Доктор Живаго» тоже он, естественно, прочитал.

Егор Агафонов

— Разумеется, он прекрасно знает и евангельский цикл стихов Бориса Пастернака. Это, конечно, он знал. Потом еще были публикации Даниэля, Абрама Терца (Синявского), которые тоже он читал, которые упоминаются. Слишком сильно преувеличивать степень осведомленности я не стал бы, он читал и знал то, что публиковалось тогда в эмигрантских издательствах, в первую очередь. Еще раз подчеркну, что никаких тайных связей у него с Россией не было, а личные встречи начались во второй половине 70-х годов, после того как был сначала выслан Бродский, потом Солженицын, он познакомился непосредственно с ними обоими. С Солженицыным он одно время крепко дружил, они много с ним встречались, размышляли, разговаривали. Надо сказать, что Солженицын, живя в Советском Союзе, много лет был постоянным слушателем этих радиобесед отца Александра.

Алла Митрофанова

— О как!

Егор Агафонов

— И даже писал о них с восхищением. Он, понятно, не знал, кто это такой, потому что все воскресные беседы отца Александра в эфир выходили без указания фамилии. Это были всегда «Воскресные беседы отца Александра», без фамилии. И вот уже на Западе произошла эта встреча, они много встречались, вместе рассуждали, размышляли, но потом эти отношения сильно осложнились, но какие-то обескураживающие и неожиданные для себя черты отец Александр разглядел в Александре Исаевиче, и отношения потеряли былую теплоту. Точно так же он познакомился и с Иосифом Бродским, когда тот стал жить в Нью-Йорке. Очень интересный эпизод, в свое время сын отца Александра, Сергей Александрович мне рассказывал, что когда Бродский поселился на первом своем месте жительства в Нью-Йорке, ему предоставили небольшую квартирку, это было совсем недалеко от них. Сережа Шмеман, тогда еще совсем молодой человек, 20 с чем-то лет ему было, постоянно ходил к нему и учил, как жить американской жизнью. Как заводить социальную карту, как надо оформлять какие-то заявления на выплату тех или иных пособий, как пользоваться транспортом.

Алла Митрофанова

— Это прекрасно, совершенно прекрасно.

Егор Агафонов

— Первые навыки жизни в чужой стране, в чужом городе, в совершено чужом социуме, который живет по абсолютно другим правилам, Иосифу Бродскому молодой Сережа Шмеман давал. Надо сказать, что поэзия Иосифа Александровича — это одна из наиболее любимых и сокровенных тем для самого отца Александра, он его высоко ценил. Я думаю, что многие наши слушатели знают, а если кто не знает, то я очень рекомендую это поискать на разных видео сервисах, которые сейчас нам доступны, есть совершенно потрясающее, замечательное чтение стихотворения «Сретение», которое читает отец Александр. Была практически целиком его одна программа на радио посвящена этому. Она почти вся заключалась в том, что он это стихотворение прочитал и сопроводил небольшим словом. Это чтение совершенно феноменальное, мне кажется, оно гораздо лучше воспринимается, чем чтение авторское, которое своеобразное, поэтическое.

Алла Митрофанова

— Характерная манера такая, скажем. Егор, мне бы хотелось, чтобы мы сегодня в разговоре, если не всех аспектов коснулись, потому что это невозможно, то хотя бы обозначили ключевые особенности взгляда отца Александра на происходящее внутри русской культуры. В этом смысле, мне кажется, замечательный ход вас как издателей был поместить перед циклом бесед по «Основам русской культуры» доклад, который отец Александр прочитал в 77-м году на одной из эмигрантских встреч «Духовные судьбы России». Так назывался этот доклад. Он очень глубокий, отец Александр там рассказывает о себе, о своем детстве, о своем алтарничестве, когда он еще совсем мальчик в соборе Александра Невского на рю Дарю в Париже. Пристанищем для огромного количества эмигрантов стал этот храм, совсем не как эмигрантский изначально возникший, а как храм посольский и вписанный в «Османовский Париж» архитектурно, одна из жемчужин Парижа. Отец Александр там воцерковлялся и там сделал для себя очень важное открытие, которым делится в этом докладе. Своими словами перескажу, если что, вы уточните, пожалуйста, поправьте. Он обращал внимание, что для людей, выходцев из России, оказавшихся в эмиграции, эта церковная жизнь во многом становилась мостиком в их любимую Россию.

Егор Агафонов

— Единственный доступный России.

Алла Митрофанова

— Да, именно так. Там даже были люди, которые вглубь не сильно копали, в чем суть православного богослужения, в чем суть богообщения, той возможности, которая нам на Божественной литургии открывается в храме, а воспринимали исключительно как традицию, как наследие, как что-то бесконечно ценное и важное для них, связанное с ностальгией. Должно было пройти время и личностное становление отца Александра для того, чтобы он критически осмыслил для себя этот опыт и пересмотрел и сформулировал, по-моему, совершенно замечательно. Для многих воспоминание изгнания из рая в начале Великого поста воспринималось как изгнание из России. Христос, лежащий во гробе в Великую Пятницу и Великую Субботу, воспринимался как Россия, лежащая во гробе.

Егор Агафонов

— Которая непременно воскреснет.

Алла Митрофанова

— А то, что говорит отец Александр, я сейчас процитирую: «Я никогда не мог понять, как могут существовать какие-то (в кавычки он берет) „зарубежные церкви“, потому что само христианство, — говорит уже зрелый отец Александр, — и есть всегда некая зарубежная Церковь, потому что мы за рубежом мира сего. Поэтому Церковь, почувствовавшая, ощутившая себя дома, нашедшая свою окончательную обитель в какой-либо конкретной географической точке, забыла бы, предала бы свое призвание, которое положительно делает ее пришелицей и странницей на этой земле. Все мы не имеем здесь своего града, но грядущего взыскуем. Осознание этого и стало для меня, — говорит отец Александр, — обретением самой сущности православия». Вот это, по-моему, совершенно потрясающе. Он переосмыслил опыт, полученный в среде эмигрантов, людей, носящих в сердце глубочайшую, тяжелейшую боль, и при этом вырос в самостоятельного мыслителя, которого интересует в первую очередь Христос и который на Церковь смотрит как на Божью обитель без географической привязки. Я сейчас многоточие поставлю, мы на пару минут прервемся. Мне бы очень хотелось, чтобы вы прокомментировали вот эту цитату из доклада отца Александра, чтобы мы чуть-чуть порефлексировали на эту тему. Егор Агафонов, сотрудник издательства Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, в нашей студии. Я Алла Митрофанова. Мы обсуждаем «Основы русской культуры» протопресвитера Александра Шмемана.

Алла Митрофанова

— Светлый вечер на Радио ВЕРА продолжается, дорогие друзья. Напомню, в нашей студии сотрудник издательства Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Егор Агафонов. Мы говорим о книге, вышедшей в этом году, «Основы русской культуры — это сборник опубликованных бесед протопресвитера Александра Шмемана, выдающегося богослова и мыслителя, историка Церкви, историка культуры, я бы сказала. Егор, вам слово, прокомментируйте, пожалуйста, мысль отца Александра по поводу важности, с его точки зрения, чтобы у Церкви не было какой-то предельной географической привязки, чтобы она помнила о своей иноприродности.

Егор Агафонов

— Вы совершенно верно отметили, что в начале нашей книги не случайно стоит доклад «Духовная судьба России». Здесь я вновь должен с благодарностью упомянуть Елену Юрьевну Дорман, которая этот доклад подготовила и включила в состав нашего издания, именно на это место предложила его поставить. Здесь действительно есть определенного рода ключ ко всему последующему циклу. Хотя этот доклад был произнесен уже позже, чем сам цикл.

Алла Митрофанова

— В 77-м году.

Егор Агафонов

— Тем не менее, в нем проговариваются чрезвычайно важные для самого отца Александра вещи. Вопрос, который вы затронули, всегда был для самого отца Александра очень важным, очень понятным и в то же время, я бы сказал, очень болезненным. Он рос в среде русской эмиграции. Русская эмиграция, как вы знаете, была совершенно разноприродна и разнонаправлена по своим убеждениям, по своим историческим воспоминаниям, по своим мечтам о России, которая ей виделась. Русская эмиграция — это генерал Антон Деникин и в то же время Нестор Махно, это тоже русская эмиграция.

Алла Митрофанова

— Это Рахманинов, который переводит деньги в Советский Союз в поддержку армии во время Великой Отечественной войны.

Егор Агафонов

— И Прокофьев, который вернулся.

Алла Митрофанова

— Да.

Егор Агафонов

— И Шаляпин, который умирает в Париже и его отпевают. Отец Александр вспоминает о том, как он присутствовал в храме Александра Невского на отпевании Шаляпина.

Алла Митрофанова

— Да. Я хотела упомянуть еще Сергея Ивановича Шмелева, который как раз таки воспринял вторжение гитлеровских войск на территорию СССР как прорыв рыцаря, который сейчас победит дьявола. В переписке с Ольгой Бредиус-Субботиной он об этом так и говорит открытым текстом. Опять же, понятно, из чего рождается такое восприятие. Это к вопросу, какими зачастую полярными были взгляды в русской эмиграции, совершенно не однородными были эти круги.

Егор Агафонов

— Отец Александр как раз об этом и говорит. Он образно говорит, что в эмиграции встречались те люди, которые с ностальгией и тоской вспоминают разгон демонстрации 9 января на площади перед Зимним дворцом и то, как они принимали участие в этом разгоне. И точно так же встречаются люди, которые принимали участие в этом мероприятии с другой стороны, и они тоже об этом вспоминают. И у каждого из них свои воспоминания, и у каждого из них своя Россия. Но Церковь стала тем местом, в котором встречались они все. Церковь для всех тех, кто, будучи даже не глубоко образован богословски, не будучи сильно верующим, не сильно воцерковленным, но Церковь действительно стала тем местом, которое объединяла всех, если не в смысле родства искренней христианской веры, то в смысле приверженности традициям. Церковь стала общедоступным и общепринятым местом встречи, местом общей традиции, по-настоящему общим домом для всех русских эмигрантов самых разных политических, культурных и иных убеждений. Поэтому, естественно, для множества людей того круга, к которому принадлежал отец Александр, Церковь стала единственной доступной им Россией. Он говорит об этом очень точно, что в эмиграции можно бесконечно спорить о России, в эмиграции можно бесконечно думать о России, в эмиграции можно очень много делать для будущего России, но в эмиграции нельзя быть в России. А Церковь и оказалась единственным местом, которое давало такую возможность, может быть, отчасти иллюзорную, но все-таки это была возможность быть в России. Именно с таким настроением, с таким пониманием и с таким почтением к Церкви как к традиционному институту, объединяющему всех русских общими обычаями, общей верой, общими традициями, именно с таким бэкграундом отец Александр пришел в Свято-Сергиевский институт, где, как он сам говорит, он был просто ошеломлен. Первые три года из пяти лет обучения он не мог прийти в себя от изумления. Как? Неужели? Неужели христианство — это есть на самом деле такая невообразимо широкая вещь? Такая универсальная вещь, такая мировая вещь? Вещь для всего мира? Не специфически русская, не специфически греческая, славянская или какая бы то ни было. Христианство и православие — это откровение Бога о Самом Себе, которое Он дарит через Свою Церковь абсолютно всем. Вот эта открытость Христа и открытость Церкви всему миру — это было самым главным, что он почувствовал и чему он научился в Свято-Сергиевском институте. А во время учебы он застал еще великих учителей, великих основателей. Как он сам пишет, он был на последнем курсе, который вживую слышал лекции отца Сергия Булгакова. Он учился...

Алла Митрофанова

— У Карташова.

Егор Агафонов

— У Карташова, у отца Киприана (Керна), у Вышеславцева, у Мочульского. У тех замечательных русских мыслителей и философов...

Алла Митрофанова

— Парижская богословская школа, целое явление 20-го века.

Егор Агафонов

— Да. Именно они, именно их преподавание и открыло ему необыкновенный простор христианства, необыкновенное пространство, в которое погружается человек, который в него входит. Оно гораздо шире любого русского или греческого или какого бы то ни было национального извода христианства, потому что это всегда откровение всему миру, откровение, которое даруется в Церкви. И Церковь при таком восприятии становится, в первую очередь, не хранителем национальных традиций, а Церковь становится эсхатологическим образом, предвестником Царствия Божия. Это Царство Божие, которое нам дано в каких-то наших опытных ощущениях на земле. Это те двери, через которые нам Царство и открывается и свет его, свет настоящей вечной жизни достигает каждого из нас именно через врата церковные. Вот это понимание, которое отец Александр встретил во время своего обучения, его глубоко пережил, глубоко прочувствовал, он его и пронес через всю жизнь, и сам он, надо сказать, всю дальнейшую жизнь его именно всеми силами транслировал дальше. Именно на нем он всегда настаивал, на том, что Церковь, Христос, богослужение, литургия — это вещи, которые не отменяют никоим образом национальные особенности восприятия, они все сохраняются. Никуда не денется, всегда был, есть и будет и русское православие и греческое, и свои национальные обычаи, и формы, и привычки, и привязанности, и богослужебные особенности — это всё остается. Но они покрывают всё это каким-то огромным куполом, который вмещает в себя это всё, не отменяя ни одну из этих традиций, но освящая всё самым большим, самым главным и самым ярким светом. Именно об этом в жизни Христа, отданной за жизнь мира, как называется одна из замечательных книжек отца Александра, он всегда как проповедник и говорил. Он говорил о том, что подлинная Церковь, как настоящая провозвестница Царства, всегда больше и шире любой Церкви национальной. Это место, где, по большому счету, «несть ни эллина ни иудея», это место, где во Христе встречаются все.

Алла Митрофанова

— Я, например, когда читала, сидела и внутренне отмечала для себя галочками его мысли, которые хотелось бы в своей собственной голове прокрутить. Вот он пишет: «В России параллельно (как он видит, как чувствует) формировались и развивались две, в общем-то, противоположные духовные и нравственные традиции. Первую я бы определил как традицию некой исторической гордыни. Митрополит Илларион Киевский в свое время так примерно ее обозначил: „Да, конечно, мы последние вошли в историю, последние, в 11-й час, но последние будут первыми. Да, конечно, куда нам до греков, куда нам до Византии, но, братцы, уж если мы покажем, то покажем“. И тут очень кстати пришлась идея Третьего Рима, первый взлет русского самодовольства». Дальше он отмечает нарастание этого ощущения, этого тренда, самодовольства, как он выражается, при Петре I. Такая национальная самогордыня. Другую тенденцию, которую он обозначает, он осторожно называет Святая Русь, слова, которые сегодня нуждаются в обширном, я думаю, комментарии, как понимал их протопресвитер Александр Шмеман. Поскольку под этим словосочетанием сегодня какие только формулировки ни скрываются в сознании самых разных людей. Для отца Александра это был идеал, как он понимал, что в свое время, восприняв христианство, русские люди влюбились в Христа. Это не значит, что они сразу стали святыми, стали идеальными. Это значит, что огромное количество людей, в первую очередь такие святые, как, например, преподобный Сергий Радонежский, себя, свою жизнь сверяли со Христом и поверяли Христу. Два таких разнонаправленных вектора в этапах формирования русской культуры отец Александр выделяет. Как вы смотрите на подобные его поиски? Насколько вы с ними согласитесь, не согласитесь?

Егор Агафонов

— С моей точки зрения, как читателя этих бесед и как человека, который в какой-то мере приложил руку к тому, чтобы они появились на свет, мне кажется, что это вообще ключевое место для размышлений отца Александра. Любые дихотомии, любые оппозиции и противопоставления всегда немножечко условны, немножечко страдают. Взять и противопоставить две вещи друг другу — это всегда значит, что огромное пространство вариантов между ними ты как будто не замечаешь. Противопоставляя черное белому, ты не замечаешь всю вариабильность оттенков, которые могут быть между ними. Но в данном случае именно как внутренние, духовные векторы, которые определяют развитие русской культуры, мне кажется, отец Александр попал в точку. Он называет это так, он говорит о России легкой и России тяжелой. Конечно, это совершенно не научные термины, бесполезно здесь искать какую-то социокультурную подоплеку, какие-то подтверждения этому в качестве каких-то исторических и социальных исследований. Но мне кажется, он улавливает очень точно некую тяжкую внутреннюю раздвоенность русской души. Ту самую раздвоенность, о которой многие русские писатели, многие русские авторы так ярко, так сильно и так точно говорили. Мне в данном случае всегда вспоминается рассказ Лескова «Чертогон», в котором очень ярко выведен образ широкой, очень широкой русской души. Когда один купец буквально с разницей в полсуток пускается из невиданного дикого разгула в столь же невиданные аскетические упражнения в монастыре, замаливая совершённые накануне грехи перед иконой Божией Матери и осыпая щедрыми дарами игуменью и монахинь. Эта такая тяжелая и, в общем-то, разрывающая в каком-то смысле ткань русской истории и русской культуры дуга, дилемма между Россией тяжелой и Россией легкой, мне кажется, очень важно и очень точно уловлена отцом Александром. Он говорит о том, что Россия легкая не может жить без своих святых, без святости, без того, что он называет Святой Русью. Конечно, для него Святая Русь это никоим образом не географическое, не социальное, не общественное, не историческое понятие. Это совершенно духовный образ, это образ того идеала, к которому устремлено русское самосознание. Легкая Россия, в его представлении, вся связана с этим идеалом, вся рождается из «влюбленности в истину», как он говорит. Россия, встретив христианство, влюбилась в этот образ Христа. Русский человек очень часто не имеет силы, не имеет последовательности, не имеет воли соответствовать всем тем требованиям идеала, о котором он сам же мечтает. На практике это может совершенно не осуществляться или осуществляться в полсилы, в треть силы, в четверть силы. Но иметь этот идеал, как некий заветный образ в душе, хранить в душе эту влюбленность в истину — это для отца Александра и есть настоящий, подлинный признак той тихой, смиренной, глубоко внутренней России, которая прекрасно знает, что такое страдание, что такое сострадание, что такое покаяние. Вся русская литература по большому счету в перспективе отца Александра об этом, она открывает всему миру такие глубины психологии именно потому, что русская душа очень хорошо знает эти крайности и очень хорошо знает громадные пропасти между грехом и покаянием, между болью и состраданием к этой боли. Эта душевная пластичность, душевная отзывчивость, внимание к самым тонким, самым глубоким внутренним переживаниям и есть одна из самых характерных черт русской литературы. Когда отец Александр говорит о том, что легкая Россия всегда имеет перед собой две путеводные звезды — это образ русской святости и образ русской культуры. Культура для него в первую очередь литература, он практически всегда говорит о ней.

Алла Митрофанова

— Литературоцентрична.

Егор Агафонов

— Конечно, разумеется. Под словом культура он практически всегда понимает литературу, надо это помнить. Эти понятия — русская святость и высочайший идеал русской культуры — и являются для отца Александра путеводными векторами именно той легкой России, которою он покорен, которую он любит и которую он так внимательно разглядывает везде. И символом ее для него в русской культуре является Пушкин, воплощение этой легкой, свободной, очень гармонической...

Алла Митрофанова

— Светлой, сияющей, солнечной.

Егор Агафонов

— Естественной, очень просторной России. А с другой стороны, постоянно этот образ легкой России в русской истории и в русской духовной культуре сопровождается своим двойником. Тем, что отец Александр называет тяжелой Россией. Это именно то, о чем вы начали говорить, о том образе национального самопревозношения, чувстве национальной самодостаточности.

Алла Митрофанова

— Собственной исключительности.

Егор Агафонов

— Гордости, превосходства над всеми остальными. Признание за собой неких исключительных обязанностей, а вследствие этого и некоторых исключительных прав, разумеется. Несомненно, что такая тяжелая Россия тоже переживает влюбленность, но она влюблена не в истину, а она влюблена в силу. Она влюблена в победу, она влюблена в свою мощь, которую действительно на протяжении веков Россия неоднократно имела возможность продемонстрировать, которая действительно реально существует.

Алла Митрофанова

— То есть, по факту она влюблена в саму себя?

Егор Агафонов

— В те проявления силы, в те проявления могущества, в те проявления величия, которые иногда Россия ассоциирует, в первую очередь, сама с собой. Но она никогда, ни в какие моменты своей истории не могла быть исчерпана этим, никогда. Потому что если бы хотя бы на какое-то мгновение в истории России осталось только это, остался только этот образ национального превозношения, национального величия и стремления к силе и победе, если бы это окончательно вытеснило стремление к правде, смиренное стремление к покаянию, влюбленность в истину, если бы такое вытеснение могло произойти, наверное бы, Россия просто перестала существовать как Россия.

Алла Митрофанова

— Светлый вечер на Радио ВЕРА продолжается. Дорогие друзья, напоминаю, что в нашей студии сотрудник издательства Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета Егор Агафонов. Отец Александр пишет: «Понятие святость имеет два смысла. С одной стороны, оно применимо к сравнительно небольшому числу тех людей, которых Церковь канонизировала. С другой, апостол Павел и православная литургия именует всех нас, христиан, святыми. Святая святым (возглас, который, мы знаем, за литургией звучит). Святость святым, вы святы, потому что вы освящены. Я думаю, что по этому критерию, — продолжает отец Александр, — нашего реального соответствия изначальной святости каждого христианина мы и будем судимы Богом на Страшном Суде. Разве вы не знаете, — говорит апостол Павел, — что вы куплены дорогою ценою, что тела ваши суть храм Святого Духа и вы не свои. Вот для нас изначальное понятие святости», — подчеркивает отец Александр. Мне кажется, это очень важное размышление, потому что здесь... Есть же такой анекдот, я прошу прощения, он известный, думаю, многие его слышали, про условную экскурсию по раю. Где кто-то из ангелов становится проводником для вновь пришедшего туда, он показывает, здесь у нас такие-то люди, здесь такие-то, такие-то. А вот там высокий забор, там кто? — А там русские, православные. — А почему они за забором? — Тихо, они думают, что они там одни. Отец Александр подчеркивает, мне кажется, что мы будем Богом рассмариваемы и судимы не по национальному критерию, не по цвету нашего паспорта, а по нашему внутреннему содержанию, по реальному соответствию изначальной святости каждого христианина, как он говорит. То есть, насколько мы достигнем того высокого критерия и насколько сможем этот заложенный в нас Господом Богом потенциал раскрыть. И это действительно никак от национальности не зависит. Мне кажется, что это важный тезис для нас, для осмысления, в том числе и сегодня. Он вневременной, но сегодня в том числе.

Егор Агафонов

— Разумеется, да. Честно говоря, мне кажется это довольно очевидными вещами, не требующими особенно на них акцентировать. Совершено очевидно, что Господь каждого судит по делам и по тому, как человек смог ответить на то освящение, о котором он говорил. Почему мы святы? Потому что освящены. Все мы христиане, приняв крещение и приняв в церковных таинствах это освящение Божие, становимся святыми. Но вопрос в том, имеем ли мы силу это удержать? Имеем ли мы силу на это ответить? Имеем ли мы силы это освящение каким-то образом воплотить в нашей собственной жизни? На то, что даровано нам как дар в Церкви, в таинствах непосредственно действием благодати Божией, имеем ли мы силы каким-то образом отозваться своим собственным изменением, своим собственным устремлением. Разумеется, конечно. Это и есть тот критерий, по которому судит Бог и происходит понимание о путях человека. Конечно, человек, подводя итоги своей жизни, думает в первую очередь не о национальности, не о паспорте, это всё довольно очевидно. Но в этом забавном, известном анекдоте, который вы привели, есть одна очень характерная черта, которая сильно отзывается с реальностью. Когда человек преисполнен гордости и самопревозношения, для него становится естественным жить внутри некоего огороженного пространства, в котором он находится вместе с теми, кто свои. Мы свои, мы находимся здесь, мы освящены, и здесь всё замечательно, всё благополучно. А то, что происходит вне этого пространства, становится для него...

Алла Митрофанова

— Чужим.

Егор Агафонов

— ...менее важным, чужим, иногда пугающим, иногда впрямую враждебным. Такое стремление к автаркии, к такой замкнутости, к тому, чтобы ограничить всё вокруг себя только своим, только родным, привычным, если даже сейчас не говорить о духовном смысле, а если говорить о смысле культурном, историческом, чрезвычайно губительно. Потому что любая культура, попадая в такие замкнутые стены, тем более, когда стены эти возведены изнутри... вспомним замечательную фразу Клайва Льюиса «Врата ада заперты изнутри». Человек, а в некоторые периоды и общество и нация, может сам себя запереть внутри такого пространства. Но никакого развития, никакого простора, никакого настоящего, подлинного воздуха культуры в нем не будет. Пока эти засовы не рухнут, пока та самая свобода, о которой писал «легкий» Пушкин «не встретит узников у входа», пока не придет освобождение от этой самозамкнутости, никакое подлинное, настоящее духовное и культурное развитие невозможно. Потому что культура — это в первую очередь воздух свободы, культура это простор, культура это всегда способность слышать и откликаться. А когда мы сами затыкаем себе уши, в этом нет никакой надежды для культуры.

Алла Митрофанова

— Вы Льюиса процитировали — «двери ада заперты изнутри» — из замечательного его эссе «Расторжение брака». А у меня автоматом на эту цитату открывается Достоевский с его формулировкой: «Жизнь есть рай, ключи у нас». То есть, хотите, открывайте и выходите. Как старец Зосима говорил: жизнь есть рай, и если бы мы только захотели, то уже завтра все бы жили в раю. То есть жизнь в аду — это наш собственный выбор, оказывается. В силу разных может быть причин: комфортнее, удобнее, привычнее. В раю же одеяло на себя не потянешь, в раю не будешь с пеной у рта отстаивать собственную правоту, там всё работает по-другому. В свете Божией любви ты не сможешь кем-то манипулировать и кому-то что-то пытаться доказать через унижение. Оказывается, что это залог здорового роста, развития человеческой души. Распахнуть эти адовы врата, которые действительно заперты изнутри, и выйти в тот рай, о котором Достоевский говорит, это то, к чему мы на уровне личностном призваны, и то, что на уровне русской культуры делает и Пушкин, и Достоевский, и Чехов, и все наши чудесные, удивительные и великие. Это то, о чем в «Основах русской культуры» блестяще размышляет отец Александр, указывая на то, что 19-й век в этом смысле становится поворотным. Мы из страны импорта культуры становимся страной экспорта культуры. В 19-м веке распахиваются эти ворота и опыт, накопленный за период древнерусской истории, опыт, накопленный в 18-м веке, соединяется с теми инструментами, которые русская культура получает из этих распахнутых дверей, и на свет выходит что-то такое потрясающее и удивительное, что переворачивает весь мир. Простите, опять я заболталась. Мы будем продолжать беседы об этой замечательной книге, о сборнике «Основы русской культуры» протопресвитера Александра Шмемана в течение этой недели. А в нашей студии был Егор Агафонов, сотрудник издательства Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, благодаря которому эта книга переиздана, дополнена и снова теперь доступна всем нам. Егор, спасибо вам огромное.

Егор Агафонов

— Спасибо за приглашение.

Алла Митрофанова

— Приходите почаще. Я, Алла Митрофанова, прощаюсь с вами. До свиданья.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Смирение и любовь против тщеславия и гордости». Протоиерей Максим Первозванский
• «Радость против уныния». Священник Андрей Щенников
• «Вера и дело». Сергей Поляков

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов