Антон Чехов. «Княгиня»

Поделиться

В. А. Серов. «Портрет княгини З. Н. Юсуповой».

«…Ну вот приехала, глядите на свою княгиню. А где отец архимандрит? Боже мой, я сгораю от нетерпения! Чудный, чудный старик! Вы должны гордиться, что у вас такой архимандрит.
Когда вошел архимандрит, княгиня восторженно вскрикнула, скрестила на груди руки и подошла к нему под благословение.
– Нет, нет! Дайте мне поцеловать! – сказала она, хватая его за руку и жадно целуя ее три раза. – Как я рада, святой отец, что наконец вижу вас! Вы, небось, забыли свою княгиню, а я каждую минуту мысленно жила в вашем милом монастыре. Как у вас здесь хорошо! В этой жизни для Бога, вдали от суетного мира, есть какая-то особая прелесть, святой отец, которую я чувствую всей душой, но передать на словах не могу! У княгини покраснели щеки и навернулись слезы».

Сообщая осенью 1888 года своему издателю Суворину о работе над новым рассказом «Княгиня», Чехов обмолвился: «Описываю одну поганую бабу».
Этих слов можно и не знать, но гениально-отстраненная чеховская живопись и его глубоко затаенная проповедь, показавшаяся некоторым критикам лобовой, – подтверждают оценку. Чехов показал человека, у которого самым мертвым сном спит душа; человека, живущего в самой сердцевине собственной гордости, показал пошлое и жестокое существо. И если, мне кажется, даже вынуть на время из текста горячую, долгую, гневную отповедь встретившегося княгине доктора (в конце рассказа он, путаясь в самом себе, сожалеет – «нехорошее мстительное чувство увлекло меня вчера, и я наговорил вам… глупостей»), «поганость» героини – как на ладони. Лирическо-пейзажные мазки чеховской кисти все только усугубляют, вот, как после разговора княгини с монастырским врачом, который когда-то служил у нее и был без объяснений уволен:

«Княгиня поднялась и тихо пошла к воротам. Она чувствовала себя обиженной и плакала, и ей казалось, что и деревья, и звезды, и летучие мыши жалеют ее; и часы пробили мелодично только для того, чтобы посочувствовать ей. Она плакала и думала о том, что хорошо бы ей на всю жизнь уйти в монастырь: в тихие летние вечера она гуляла бы одиноко по аллеям, обиженная, оскорбленная, непонятая людьми, и только бы один Бог да звездное небо видели слезы страдалицы. В церкви еще продолжалась всенощная. Княгиня остановилась и прислушалась к пению; как хорошо это пение звучало в неподвижном, темном воздухе! Как сладко под это пение плакать и страдать!
Придя к себе в покои, она поглядела в зеркало на свое заплаканное лицо и попудрилась, потом села ужинать».

Я всегда любил этот рассказ – а читает его нам Денис Некрасов - за удивительную точность, и считаю его лучшим в нашей литературе нравственным зеркалом, которое сто́ит время от времени подносить к собственным глазам. Разве не случалось и нам бывать в незримой свите «порхающей как птичка» княгини, – такой уникальной, возвышенно-мечтательной и тайно-несчастной? – Бывать, со своим острым умением распознавать и клеймить чужое тупосердие, гордыню и вообще – чужую поврежденность грехом?

«Потягиваясь и нежась в постели, она вспомнила вчерашнюю встречу с доктором и все те мысли, с какими вчера она уснула; вспомнила, что она несчастна. Потом пришли ей на память ее муж, живущий в Петербурге, управляющие, доктора, соседи, знакомые чиновники... Длинный ряд знакомых мужских лиц пронесся в ее воображении. Она улыбнулась и подумала, что если бы эти люди сумели проникнуть в ее душу и понять ее, то все они были бы у ее ног...
В четверть двенадцатого она позвала горничную.
– Давайте, Даша, одеваться, – сказала она томно».

Выспавшаяся, опять умиленная, простившая доктору его острый язык, наша княгиня уезжает из монастыря, шепча самой себе «Как я счастлива!»
Добавлю, что Чехов включил свой рассказ в сборник «Хмурые люди».