«5-я неделя по Пасхе». Протоиерей Максим Первозванский

Максим Первозванский

У нас в гостях был клирик московского храма Сорока Севастийских мучеников протоиерей Максим Первозванский.

Еженедельно в программе «Седмица» мы говорим о праздниках и днях памяти святых на предстоящей неделе.

В этот раз разговор шел о смыслах и особенностях богослужения и Апостольского (Деян.11:19-26,29-30) и Евангельского (Ин.4:5-42) чтений в 5-е воскресенье по Пасхе, о днях памяти святителя Игнатия (Брянчанинова), Перенесение мощей благоверных князей Российских Бориса и Глеба, во Святом Крещении Романа и Давида, преподобного Феодосия Киево-Печерского.

---

Марина Борисова

— Добрый вечер, дорогие друзья! В эфире Радио ВЕРА еженедельная субботняя программа «Седмица», в которой мы говорим о смысле и особенностях богослужения наступающего воскресенья и предстоящей недели. С вами Марина Борисова, и сегодня со мной в студии наш гость — клирик Храма 40 Мучеников Севастийских в Спасской Слободе, протоиерей Максим Первозванский.

Максим Первозванский

— Христос воскресе!

Марина Борисова

— Воистину воскресе!

И с его помощью мы постараемся разобраться, что ждёт нас в Церкви завтра, в пятое воскресенье после Пасхи, которое называется ещё Воскресеньем о Самарянке, и на наступающей неделе. Как всегда по традиции, для начала обратимся к тем отрывкам из «Деяний Святых Апостолов» и Евангелия, которые прозвучат завтра в Храме за Божественной Литургией в надежде, что они подскажут нам более глубокое понимание наступающего воскресного дня.

Итак, мы услышим отрывок из «Деяний Святых Апостолов». Собственно говоря, о чём речь? Пожалуй, чисто утилитарный вопрос: кому и как проповедовать Евангелие? Потому что в Иерусалиме есть первая община, и они считают, что, поскольку Господь пришёл к иудеям первым, значит, первым нужно проповедовать Благую Весть о Нём тем, кто разделяет с Ним Его веру. И эта жёсткая убеждённость, что, пока всем иудеям не будет проповедовано о Христе Воскресшем, до тех пор обращаться к иноплеменникам не имеет смысла. Однако иноплеменников очень много, мир к тому моменту весь перемешан уже в границах империи, и там тоже хотят услышать эту Благую Весть. И таким образом, появляются два пионера этого движения, два апостола, которые идут в город Антиохию, и в результате та община, которая вокруг них там сложится, первая назовёт себя христианами.

Так вот, о чём, помимо фабулы повествования, этот отрывок? Почему он читается именно в это воскресенье, которое посвящено общению Христа именно с иноплеменницей?

Максим Первозванский

— Вы знаете, книга «Деяний» — очень честная книга, и мы видим, как наше обычное представление о проповеди апостолов не совсем соответствует тому, как это было на самом деле. Мы слышим, например, всегда в тропаре воскресного дня: «послал еси я на проповедь», т.е. такое ощущение у нас, у новоначальных, иногда возникает, людей, не погружающихся хотя бы просто в книгу «Деяний», что Христос после своего вознесения через 10 дней, в день Пятидесятницы, посылает Святаго Духа, и апостолы все расходятся, кого куда послал Господь, где Дух велел им проповедовать: один пошёл в Африку, другой пошёл в Индию, третий пошёл в Армению, четвёртый пошёл в Сирию, пятый на Кипр... А мы видим, что дело происходило по-другому. Апостолы и все христиане сидели себе в Иерусалиме, и никто никуда не ходил, и никто нигде не проповедовал. А потом произошло гонение. Как об этом написано здесь, в книге «Деяний»: «Между тем, рассеявшиеся от гонения, бывшего после Стефана, прошли до Финикии и Кипра и Антиохии». Т.е. люди просто бегут от гонений. И дальше, поскольку они христиане, верующие, сердце их горит, они проповедуют. Проповедуют, но, на самом деле, туда, куда бегут. И вот та ситуация, о которой Вы говорите: действительно, никому не проповедуя Слово, кроме иудеев. Это было совершенно естественное состояние, когда человек и проповедовать-то особо не собирается. Он ученик, он христианин, но и проповедует он между своими, он не идёт куда-то к чужим. Надо сказать, что тогда национальное разделение, несмотря на всю пестроту Римской империи, уж по крайней мере, для иудеев, оставалось достаточно жёстким. Т.е. ни с какими иноплеменниками никто вообще без крайней нужды общаться не собирался.

Ну, примерно так, как я очень удивлюсь, если у меня в храме появятся негры или китайцы, или ещё кто-нибудь: для своих мы проповедуем, пришли кто-то, ну и слава Богу. А вот так, чтобы пойти куда-то... И тоже интересно, что имён нет. Сказано, что просто «рассеявшиеся от гонения Стефана». 20 стих: «Были же некоторые из них, киприане и киринейцы, которые, придя в Антиохию, говорили эллинам, благовествуя Господа Иисуса». А «некоторые» — тут подчёркивается, что это не были палестинские евреи, это были евреи, которые жили на Кипре или в Киринее, т.е. они вообще уже в империи были достаточно сильно ассимилированы. Вот они говорили эллинам, благовествуя Господа Иисуса. Были у них друзья, были у них знакомые, и они им и говорили. «И была рука Господня с ними, и великое число, уверовав, обратилось ко Господу. И тогда, узнав об этом, дошёл слух о сем до церкви Иеусалимской, и поручили Варнаве идти в Антиохию. И он, прибыв, увидев благодать Божию, возрадовался». Т.е. это не то, что кто-то специально пошёл, а специально послали Варнаву для того, чтобы он, условно говоря, порядок навёл по-хорошему, и поскольку тут какие-то неизвестные люди что-то проповедовали, надо, чтобы всё правильно было, без ересей, без каких-то заблуждений.

«Варнава был муж добрый и исполненный Духа Святаго и веры, и приложилось довольно народу ко Господу». Т.е. проповедь почти всегда и везде устроена именно так. Не так, как мы это видим в варианте апостола Павла (Савла), который сознательно выбирает себе маршруты путешествий, а в варианте, когда проповедь идёт туда, куда Господь забрасывает конкретных людей.

Марина Борисова

— Но тут Он тоже забросил как раз Савла, стих 25: «Потом Варнава пошёл в Тарс искать Савла и, найдя его, привёл в Антиохию. Целый год собирались они в церкви и учили немалое число людей». Так что Савл поучаствовал...

Максим Первозванский

— На тот момент он тоже не выбирал себе маршрутов. Да, он год провёл в Антиохии, и уже потом отправляется в своё путешествие. Кстати, там они с Варнавой так и не договорятся, но это не сегодня мы будем обсуждать.

Марина Борисова

— А сегодня мы будем обсуждать отрывок из Евангелия от Иоанна, из 4 главы, стихи с 5 по 32 — это разговор Иисуса Христа с женщиной-самарянкой около колодца Иакова.

И вот тут уже Вам карты в руки, потому что там столько смыслов в этом отрывке, что я боюсь, что мы всю передачу вынуждены будем посвятить разбору его.

Максим Первозванский

— Действительно, это исполненное смыслов Евангелие, и в контексте общего развития мысли евангельской, апостольской от Пасхи до Пятидесятницы мы видим, что данное Евангелие подтверждает нам, что проповедь не среди иудеев, а среди тех, с кем иудеям и сообщаться-то было не положено, была не во времена уже апостола Павла или Варнавы положена, а в том числе эту проповедь для не иудеев совершал и сам Господь наш Иисус Христос. Мы видим это в истории сиро-финикиянки, и в данном случае мы видим это в истории самарянки.

Можно напомнить нашим слушателям о том, как выглядела география Палестины того времени. Да, было две иудейских области — собственно Иудея и на севере Галилея вокруг Галилейского озера, а посередине находилась Самария, как сейчас принято говорить, Галилея была таким эксклавом, как Калининградская область. Надо было обязательно идти через Польшу или ещё через что-то, только там надо было преодолевать большое расстояние, и поэтому те, кто жили в Галилее, идя на паломничество в Иерусалим или потом обратно, либо должны были дважды переходить Иордан и идти за Иорданской пустыней, либо идти через Самарию. И вот здесь, в одном из самарийских селений и совершается этот разговор Иисуса Христа с самарянкой. Конечно, ключевое место, порождающее споры — это вопрос о поклонении Богу. Самарянка задаёт вопрос, а дело происходит около горы Геризим — это для всех иудеев очень важное место, где самаряне поклонялись Богу.

Она говорит: «Отцы наши в горе сей поклонялись Господу. А Вы говорите, что надо идти в Иерусалим. Как надо и где? Есть ли вообще разница?» Т.е. это важный для неё вопрос. И после того как Господь ответит на него, она задаст тот самый ключевой вопрос, что говорят, что Мессия придёт, т.е. она тоже ожидала пришествия Мессии, и для неё вопросы веры, несмотря на то что женщиной была непростой, и пятый раз она вышла замуж, для неё вопросы веры были вопросами не праздными, а очень важными и тревожащими её. Господь говорит, что «придут дни, когда поклоняться Вы будете в Духе и Истине».

И вот что это такое — вопрос, конечно, важный, и некоторые не по разуму ревнителей благочестия говорят о том, что это о том, что форма поклонения становится не важна. Главное, что в сердце. Но, конечно, если мы понимаем, как устроена жизнь, даже с точки зрения здравого смысла, мы понимаем, что без формы содержания не бывает. Все проходили по философии на первом курсе, что без формы не бывает содержания, что поклонение в Духе и Истине требует для себя соответствующего сосуда, благодать должна вместить соответствующий сосуд. Мою любовь к моей жене или к моим детям я обязательно должен выражать в какой-то конкретной форме, она не может жить просто так во мне, любовь обязательно выливается наружу и отливается в те или иные формы.

Поэтому, конечно, эти слова Христа о поклонении Богу в Духе и Истине вовсе не отменяют тех обрядовых действий, которыми наполнена церковная жизнь. И мы знаем из опыта, что всякие реформаторские попытки отменить формы, оставить одно поклонение в Духе и Истине никогда не увенчивались с успехом и так или иначе порождали новую обрядность.

Марина Борисова

— Но в этом отрывке есть, мне кажется, ещё очень важный, один из многих смыслов: реакция самарян на проповедь женщины, которую никак нельзя назвать благочестивой или пророчицей — все про неё всё знали. И вот она приходит и говорит, что там человек около колодца говорит, что он Мессия, а может, правда, он про меня всё мне рассказал. И если единоплеменники и единоверцы, исповедовавшие Ветхий Завет, верующие в Бога, гонят на протяжении трёх лет Иисуса с его сопровождающими учениками, как только увидят, обязательно куда-нибудь выгонят или поставят Его в ситуацию, что Он сам быстренько уйдёт, чтобы хуже не было. Эти люди, которые считались презираемыми и недостойными каких-то великих духовных открытий, просят Его остаться. То есть достаточно просто открытого сердца, чтобы принять, чтобы не нагромождать всевозможные аргументы «за» и «против», а просто принять. Вот они увидели Бога, приняли и говорят: «Останься с нами».

Максим Первозванский

— Ну, и в Иудее таких было много. И не то что Христа в течение этих трёх лет обязательно гнали. Собственно, гонение началось, по большому счёту, в последние полгода и даже меньше. Если мы внимательно почитаем Евангелие, мы увидим, что Его приглашают в синагогу как учителя, как раввина, Он что-то говорит, открыв книгу, Он читает что-то, вокруг него собираются фарисеи, Он важен и интересен. Но снова и снова Он вынужден или исцелить в субботу, или ещё, как им кажется, нарушить какое-то обрядовое постановление, или что-нибудь возмутительное сказать — «прощаются тебе грехи твои» — и, соответственно, Его не принимают. И здесь содержится любопытный дуализм, достойный отдельной программы, потому что самарянам и самарянке непосредственно Господь говорит: «Спасение от иудеев».

Она спрашивает: «А чья вера-то правильная?» Он говорит: «Спасение от иудеев, вы тут все заблуждаетесь, вы все не вполне верно во всё это верите». Это те обстоятельства, которые способствуют тому, чтобы спасение произошло, то самое исполнение закона может оказаться препятствием. Здесь Вы правы, и оно часто выступает именно как препятствие для ревнителей закона. Ну, примерно так, как если я, даже не будучи фарисеем, привык ходить в храм по воскресеньям, поститься по средам и пятницам, и тут вдруг я выясняю, что уважаемый духовный человек... Представьте себе такую историю. Вот пригласили Вы на программу уважаемого священника, и он вдруг заявляет: «Знаете, а я не соблюдаю среду и пятницу», — и как Вы к нему отнесётесь? Вы сразу: «Ну, где твоя духовность?» Ну, это, если честно. Это при том, что мы — христиане, и мы знаем, что дело не в фарисейском исполнении того или иного предписания. Всё равно мы начнём сомневаться в святости этого человека, или ещё что-нибудь такое вдруг устроит нам тут, показавшееся нам возмутительным. Самаряне же не то что были проще, не то что сердца их были более открытые, или сама самарянка была какой-то особенной женщиной. Вот давайте смоделируем эту ситуацию: мы живём себе в обычной русской деревне. Вдруг прибегает какая-то баба, которую мы, может быть, считаем даже блудницей, даже усугубим ситуацию — дурой какой-нибудь и вообще неинтересной местной сумасшедшей. И она начнёт всем рассказывать: «Вы знаете, там пришёл великий человек, он вообще прозорливец, он мне всё про меня рассказал, и он говорит, что он Мессия». Вы пойдёте на него посмотреть? Да, пойдёте, вся деревня соберётся. А дальше они уже глядят и женщине той говорят: «Уже не по твоим речам веруем, ибо сами слышали и узнали, что Он истинно Спаситель мира Христос».

Марина Борисова

— На этой неделе у нас будет повод вспомнить одного удивительного святого — святителя Игнатия Брянчанинова, день памяти его 13 мая. Почему, мне кажется, он достоин особого разговора среди прочих великих святителей, коими Господь нас утешил в изобилии? Он ни на кого не похож. Он, как ни странно, писал свои сочинения для очень узкого круга читателей. Скажем так, это была специальная литература. Но почему-то именно у тех, которые ничего в этом не понимают, она пользуется уже много десятилетий чрезвычайной популярностью. Его очень любят читать новоначальные, которые в монашеском делании не только не искусны, а вообще не знают, что это такое. Но читать отца Игнатия Брянчанинова очень любят.

Он во всём необычен. Он необычен, потому что он аристократ, причём не просто человек из хорошего общества, а именно аристократ. Он вхож в царскую семью. Его судьбой занимаются великие князья, когда решают его отговорить от безумного решения принять монашеский постриг, получив приличное высшее военное образование. Поручают эту миссию великому князю, чтобы он по-свойски поговорил с молодым человеком. Это всё совершенно другой круг, о жизни которого мы можем хоть что-то себе нафантазировать только, пожалуй, из сочинений Льва Николаевича Толстого, которые подробно и внимательно в наше время почти никто не читает. Но, собственно, и всё. Нам трудно даже вообразить, что это. И какой разрыв между, скажем, обычным чернецом и даже духоносным старцем «из простых» и представителем аристократии имперской в XIX веке.

Максим Первозванский

— Нам сложно это себе представить, потому что мы не знаем, что такое быть «из простых». Почему наши девочки и девушки, ещё начиная со второй половины XX века, прекрасно могли вообразить себя, если мы уж говорим про Льва Николаевича Толстого, например, Китти, или Анной Карениной, или Татьяной Лариной? Потому что того самого простого народа, неграмотного, тех самых (тогда слово это другой смысл имело) «подлых людишек» — их не осталось. Ну, т.е. они где-то, наверное, остались, но обычные наши читатели, слушатели в большинстве своём... Собственно, что сделала советская власть? Я это ей не то что ставлю в заслугу, возможно, если бы её не было, это тоже бы произошло, но всеобщая очень неплохая грамотность, распространение того уникального опыта образованного культурного общества — сумасшедшие тиражи были у Льва Николаевича Толстого — 2000 экземпляров был тираж, потому что всё образованное общество читало «Анну Каренину». 2000 экземпляров, да? Вспомним тиражи советские — сотни, миллионы, сотни тысяч!

Марина Борисова

— В библиотеку люди ходили в XIX веке!

Максим Первозванский

— Да, но я к тому, что нам как раз можно понять святителя Игнатия и очень сложно понять то самое состояние монашества, например, XVIII века, когда в монастыре оказывались люди не книжные, не грамотные — человек читать умеет, значит, можно в дьякона ставить — духовная школа находилась тоже в глубочайшем упадке. И образование было духовное, конечно, но оно было такое, серьёзно отличающееся от современного. Достаточно вспомнить, что Оптина пустынь приступила к систематическому изданию Святых отцов в XIX веке. И поэтому, если сейчас мы можем вполне обоснованно услышать, что то самое академическое учёное монашество может сказать мирянам: «Слушайте, да бросьте, миряне вообще не имеют права толковать Слово Божие, это всё надо делать под каким-то присмотром», то тогда, наоборот, миряне во многом взяли на себя это право какого-то толкования, ведь монахи, священники, церковь — что это такое? Епископы — это чиновники светские, консистория — одно из подразделений государственных, ну, управляют они людишками в монастыре. Вообще, эти самые чернецы — они вообще никто. Поэтому и сейчас другая ситуация. Сейчас каждый приходящий в монастырь мнит себя Святителем Игнатием в будущем.

Марина Борисова

— Но, мне кажется, тот опыт, который нам оставил святитель Игнатий, может быть очень современным, потому что он проходил школу монашества в Оптиной пустыни, и не просто в Оптиной пустыни, а у старца Льва — это как бы самый чистый источник, из которого эта Оптина пустынь проистекла. И по прошествии лет он утверждал, что учили его монашескому деланию неправильно, потому что для всех была одна шкала, а невозможно ко всем подходить с одной шкалой. Почему уже святитель Игнатий утверждал, будучи и взрослым, и опытным, и епископом, что нет сейчас духоносных старцев, потому что работа над душой человека — это индивидуальный штучный вариант работы?

Максим Первозванский

— А Вы помните, что утверждал о святителе Игнатии сам преподобный Лев Оптинский? Он говорил, что если бы будущий святитель не ушёл тогда из Оптиной пустыни и не возроптал на ту школу, которой батюшка Лев его воспитывал, ниоткуда не следует, что это не была индивидуальная школа, что это был какой-то поток — этого нет, это был его любимый ученик. И старец Лев говорил примерно следующие слова, что если бы он остался тогда в Оптиной и не возроптал на своего старца, был бы монах в меру Арсения Великого. А так получился святитель Игнатий. Тоже неплохая мера, но мера Арсения Великого была бы выше. Это любопытное свидетельство того, как беседуют и спорят о воспитании, о монашеском делании два прославленных святых — современники друг к другу. Один говорит: «Меня воспитывали не так», а второй говорит: «Если бы ты слушался меня, был бы Арсением Великим».

Марина Борисова

— Ну, недоказуемо. Игнатия Брянчанинова мы имеем.

Максим Первозванский

— Но нам очень ценно, чтобы воспоминания старца Льва тоже остались.

Марина Борисова

— Как Вы думаете, почему он, чем дальше исторически от нас, тем более интересен, я имею в виду интерес к его сочинениям?

Максим Первозванский

— Ну, я не могу так сказать, если честно. Я не хочу с Вами спорить, и я не являюсь большим специалистом в наследии святителя Игнатия, хотя в своё время прочитал всё, что можно было прочитать.

И мы как раз сейчас не советуем новоначальным начинать свою духовную жизнь со святителя Игнатия, потому что, условно, то, что я из него вынес — одну простую мысль: практически все его труды так или иначе сводятся к нескольким простым и очень важным мыслям, что нет духоносных руководителей, ничего доброго мы сделать не сможем, каждое дело, каждый помысел, каждая молитва уже отравлена грехом, поэтому единственное, что мы можем сделать — это читать молитву «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного». Эта мысль может быть такой соблазнительной в новоначальном «туннелировании», что ли, сознания, когда ты абсолютизируешь все высказывания любимых тобой авторов, святых или даже просто приходского батюшки... И я многократно видел, как люди в достаточно циничное состояние приходили, читая святителя Игнатия: «нет духоносных старцев, что я буду слушать Вас, отец Максим, Вы тут ерунду какую-то говорите, даже вот в Оптиной пустыни не нашлось духоносных старцев по мере святителя Игнатия. Зачем мы занимаемся здесь какими-то социальными делами, зачем мы занимаемся просвещением, миссионерством, к чему это Радио ВЕРА? Потому что все наши программы отравлены грехом, мы не можем сделать ни одного по-настоящему доброго дела и угодить Господу Богу, давайте будем просто молиться». Вот какой вывод может сделать новоначальный из трудов святителя Игнатия, хотя, конечно, это будет ошибка.

И, напротив, для людей, возгордившихся своей деятельностью, святитель Игнатий является замечательным лекарством, смиряющим их гордыню, останавливающим их какие-то дурные поползновения. Не случайно в жизни церковной новейшей истории Русской Православной Церкви святитель Игнатий прочно вошел вместе с Феофаном Затворником.

Марина Борисова

— С которым они всё время пребывали в полемике.

Максим Первозванский

— Да, и поэтому мне кажется, что эта их продолжающаяся полемика — это два крыла для современной духовной жизни.

Марина Борисова

— На предстоящей неделе, 15 мая, мы будем вспоминать практически первых русских святых — перенесение мощей Благоверных князей Бориса и Глеба, во святом крещении Романа и Давида. Столько поколений верующих «спотыкались» об этот странный чин. Может быть, за давностию лет, когда речь шла о Борисе и Глебе, это не было так остро воспринимаемо, но уж в наши времена, когда речь зашла о канонизации семьи последнего российского императора в чине страстотерпцев, полемика была очень бурная и затронула колоссальное количество людей, от которых, может быть, ничего и не зависело, но у каждого было своё мнение по этому поводу.

Чин страстотерпцев. Откуда он взялся? Что он даёт нам? Почему он такой малопонятный? Когда речь идёт о мучениках, о свидетелях веры, которые отдают жизнь свою за веру, там, в нашей логике, понятен дальнейший ход мыслей — надо их прославить, надо иметь возможность обращаться к ним, чтобы они часть своей духовной силы могли передать нам. Это понятно.

А страстотерпцы? Они же ничего не сделали, они ничему не противились. Если мы читаем Евангелие, и мы все знаем, что давшему тебе в одну ланиту надо подставить другую, но тот же самый Христос, когда Его перед казнью приводят на суд Синедриона, и когда Ему дает пощёчину служитель, он же говорит: «Объясни, за что ты Меня бьёшь, и если не за что, тогда не надо Меня бить, а если есть за что, объясни».

Максим Первозванский

— Но Он не бьёт в ответ. Это ключевое. Действительно, Древняя Церковь фактически не знает этого чина. Не то что не было таких людей, но именно как отдельный чин, отдельное слово, существующее для наименования этой святости, я могу ошибаться, но, по-моему, не встречается.

Дело в том, что Вы очень хорошо и правильно описали, кто такие мученики. Это не просто потерпевшие и претерпевшие мучения и смерть за Христа. Это люди, которым был предложен выбор: или ты отречёшься, или ты умрёшь. То есть, по сути дела, это люди, выбравшие смерть перед лицом возможности выжить, но ценой отречения от Христа. И потому, например, при прославлении новомучеников и исповедников Российских часто вставал вопрос: ведь никто же не предлагал им отрекаться от Христа, их тоже просто убили.

Но вопрос в том, за что человека убивают — раз, и во-вторых, как он относится сам, как он ведёт себя как в жизни, так и в смерти. И вот здесь есть очень важный момент, когда возникает, по сути дела, в массовом таком измерении, но во времена Бориса и Глеба ещё только в ситуации двоих — ситуация страстотерпчества, когда человек готов терпеть страдания перед лицом выбора другого. Не отречься от Христа, а перед лицом силового сопротивления. И здесь в чистом виде, практически, воплощаются слова Христа, которые Вы привели: «если ударили по правой щеке, подставь левую». Потому что в большинстве случаев мы поставлены в ситуацию, когда мы воспринимаем что-то подобное как слабость. Вот в подземном переходе взяли тебя на «гоп-стоп» и говорят: «Кошелёк или жизнь?» И ты отдаёшь кошелёк и можешь даже сам себе сказать: «Это Христос мне велел просящему у меня дать». Но на самом деле, ты просто слабак, ты не можешь дать сдачи. И может быть, эти деньги были и вовсе не твоими, а они предназначались твоей семье или на благотворительность, но ты их отдал, и это слабость. Поэтому страстотерпчество у нас как бы под подозрением: а вдруг они были просто слабаками? Но на самом деле слабаками они не были. Хотя выбор у них был вполне конкретный. Выбор, который, например, Ярослав Мудрый, тоже святой прославленный, сделал по-другому. Ярослав Мудрый тоже брат. Напомню, что все они — и Святополк Окаянный, и Борис, и Глеб, и Ярослав Мудрый — все они были сыновьями великого князя Владимира Красно Солнышко.

Марина Борисова

— 13 сыновей было.

Максим Первозванский

— Да, и если Ярослав со Святополком вёл продолжительную войну, захватывая Киев, который переходил из рук в руки несколько раз, то князья Борис и Глеб, Роман и Давид в крещении, предпочли собственную смерть братоубийственной войне, потому что они понимали: либо война, либо мы просто уходим. Возможность спастись у них была.

Марина Борисова

— Здесь есть некоторая неточность, потому что все эти слова в полной мере относятся только к Борису. А Глеб вообще был ни при чём. Его вызвали к отцу. Он вообще не знал, что отец умер. И он просил, чтобы его пощадили. И он вообще в этой ситуации... То, что у нас в просторечии называется «потерпевший» во всех смыслах этого слова. Борис, да, Борис понимал, что происходит, понимал, что за решение он берёт на себя сейчас.

А Глеб просто жертва.

Максим Первозванский

— Ну, Церковь всегда в подобной ситуации к невинным жертвам... Ну, вспомним, исторически самые первые святые христианские — это кто? Это вифлеемские младенцы. Они даже выбора никакого не делали. Их просто убили. И мы считаем, что это святые... Поэтому вообще невинная смерть человека, либо в случае младенцев — младенца, либо человека праведной жизни, а всё-таки о Борисе и Глебе сохранились воспоминания, что люди они были праведной жизни, Церковь сочла возможным и нужным их подвиг прославить. Возможно, действительно, перед лицом того, что Русь вступала в период княжеских усобиц. И, как известно, это не русская поговорка, я просто не знаю русского варианта: когда паны дерутся, у холопов чубы трещат. И мы знаем, что именно феодальная раздробленность в конечном счёте и привела к тому, что Русь не смогла устоять во времена монгольского нашествия перед Великой Степью. И это единство князей, не война друг с другом, представлялось Церкви очень важным. Хотя, как Вы совершенно справедливо сказали, и по поводу их прославления, и по поводу прославления новомучеников, и по поводу прославления Царской Семьи велись неслучайно очень серьёзные обсуждения. Церковь признала их святыми, таковыми их подобает считать и нам.

Марина Борисова

— Но когда мы смотрим на иконы, изображающие святых, когда мы читаем Жития, когда мы видим тропари, иногда и акафисты, посвящённые тем или иным святым, мы каким-то образом сопрягаем эти образы со своей жизнью, и, обращаясь в молитвах к тому или другому святому, мы каким-то образом хотим, чтобы они нам помогли именно в том, в чём они были сильны. Но если мы обращаемся к Борису и к Глебу, мы подразумеваем, что они в слабости приняли мученический венец. И в то же время, вся история дальнейшая Руси и междоусобиц, и войн, и на всех стягах изображения Бориса и Глеба, с ними войско идет в бой, с ними побеждают, они считаются святыми покровителями христолюбивого воинства — вот это тоже каким-то образом надо увязать. Как в сознании национальном получилось, что эти два абсолютно миролюбивых князя стали святыми предводителями войск?

Максим Первозванский

— Ну, они князья. Про то, что они были миролюбивыми, вопрос такой... Князь вряд ли мог быть совсем миролюбивым, но они не проявили себя каким-то очень воинственным образом. Я как раз хотел подчеркнуть, что это не слабость. Рассказывая про подземный переход и говоря про слабость, я имел в виду, что возможен и другой вариант, когда ты сдачи дать можешь, как в случае с Борисом, но ты принимаешь другое решение. Ты принимаешь решение пострадать, ты можешь дать отпор, но решение ты принимаешь именно такое.

Я сейчас совсем вульгарно скажу. У прославленной святости есть два измерения. С одной стороны, это своеобразная доска почёта, когда мы смотрим и берём пример с них. «Вот посмотрите, передовик производства освоил такое-то количество тонн угля. Значит, и мы сможем. Мы просим их помощи и пытаемся им подражать». И здесь мы не можем им подражать — они князья, кто мы такие? Это образец не для нас, это образец для правителей. И второй момент — это просто конкретная личная святость, с которой пример-то даже брать нельзя.

Марина Борисова

— На этой неделе, 16 мая, самых первых святых мы вспомнили, а теперь мы второго святого вспоминаем — преподобного Феодосия, игумена Киево-Печерского. Не знаю, входят ли в нынешнюю школьную программу эти произведения, но когда я ещё в давнишние времена в советской школе училась, у нас в курсе русской литературы был такой подкурс — «Древняя русская литература». Там были былины, там было «Сказание о Борисе и Глебе», и там было «Житие Феодосия Печерского».

Максим Первозванский

— Только в пятом классе, да? Очень не вовремя, к сожалению.

Марина Борисова

— Там фабула была, там было интересно, там было о чём читать.

И, собственно, с тех пор в память врезалась, естественно, юношеская борьба с родителями, поскольку это было близко подростковому сердцу. Хотел юноша стать монахом, и всё бы хорошо, и, вроде как, страна христианская, и монахи появляются. Но мама была против, просто категорически, до такой степени, что всё время его ловила, в Палестину его не пустила, на цепь она его сажала. Вериги отнимала.

Максим Первозванский

— Молодец мама.

Марина Борисова

— Вот никак не хотела она, чтобы чадо её какой-то странной жизнью стало жить. Хотела она, чтобы чадо было нормальное, чтобы женился, чтобы была семья, чтобы были дети, чтобы всё как у людей.

Максим Первозванский

— Когда из дома ушел, ему было 14 лет. Когда в Палестину собрался, 12, по-моему, было. То есть это совсем юноша. Ни одна нормальная мать своего ребёнка в этом возрасте никуда не отпустит. Это совершенно естественно. И я всех наших мам призываю маме Феодосия Печерского подражать. И всякую дурь из головы своих детей по возможности вышибать. А уж если есть на то какой-то особый промысел Божий, пусть тогда эти дети и доказывают. Как это доказывал будущий преподобный Феодосий.

Марина Борисова

— Ну да, сбежал просто в Киев к Антонию Печерскому, в пещере там сколько-то лет высидел у него в учениках.

Максим Первозванский

— Вот, а вообще-то, на месте любого игумена он бы тоже, этот игумен, узнав, что к нему прибежал 12-летний отрок, он бы точно так же сдал бы его обратно родителям.

У нас есть две крайности, когда мы рассказываем жития святых. Раньше, я, кстати, тоже в Церкви застал это время, то есть это не совсем когда-то при царе Горохе, но всё равно я могу сказать об этом «раньше». Раньше всегда делался как бы акцент, и мы отмечали это специально: вот преподобный Сергий стоял в купели, не ел молока по средам и пятницам, он от материнской груди отказывался, молока не вкушал. Вот преподобный Феодосий в 12 лет уже начал убегать из дома, потому что желал подражать монахам. То есть мы подчёркивали исключительность жизни святого с момента его рождения.

Как пишет апостол Павел про себя: «Господь предизбрал меня ещё от чрева матери моей». То есть мы подчёркивали, что не нужно подражать человеку в этом его деянии, что это прям исключительный, особый избранник Божий. И мы думали, да, удивительно: «Преподобне отче Феодосие, моли Бога о нас».

Как тут один батюшка написал, буквально вчера я об этом прочитал в своих воспоминаниях, что как-то в 90-е годы одна женщина сказала: «Батюшка, можно я Вас потрогаю? Мне надо убедиться в том, что Вы живой». А второй священник, я помню, вспоминал о том, что, когда одна из прихожанок увидела священника, простите дальше за то, что я скажу, выходящего из туалета, она сказала: «Батюшка, а Вы что, тоже в туалет ходите?» То есть это представление о том, что не только святые, но и вообще священники — это такие эльфы, которые питаются пыльцой и обычной жизнью не живут. А потом, ну, наверное, последние лет 20, акцент стал ставиться немножко по-другому, что святые — это такие же люди, как мы.

Вот посмотрите: вот их слабости, вот их немощи, мы можем брать с них пример, мы можем им подражать, не надо думать, что подобные подвиги нам недоступны. И вот здесь, мне кажется, надо найти какую-то «золотую середину». Есть действительно святые, как преподобный Феодосий или как преподобный Сергий.

Вот если вдруг вы увидите, что ваш ребёнок 3 часа в купели простоял и от молока материнского именно по средам и пятницам, а не вообще, когда живот болел, отказывался, а потом решил сбежать в монастырь, наверное, следует помочь ему в этом и не уподобляться матери преподобного Феодосия. А если у вас обычный ребёнок, и вдруг у него какая-то буквально «дурь» в голове завелась, то лучше его постараться придержать, потому что это чаще всего заканчивается плохо. Слишком много я видел искалеченных судеб молодых людей, когда, совсем молодые, приходят в монастырь и там остаются, а потом... Неслучайно всё-таки Русская Православная Церковь вслед за Церковью Вселенской утверждает, что возраст монашеского пострига, принятие решения о монашестве — это для мужчины 30 лет, а для женщины 40.

Марина Борисова

— А Феодосий Печерский игуменом стал в 30 лет?

Максим Первозванский

— Ну, в 30, наверное, уже можно. Всё-таки священный сан можно принять в 30 лет. Не надо торопиться никуда.

Марина Борисова

— Но если бы он в 14 из дома не сбежал в пещеру к преподобному Антонию, то...

Максим Первозванский

— Это уникальный случай, я хотел бы это подчеркнуть, подражать ему в этом не надо.

Марина Борисова

— Я-то о том же, что уникальные случаи же есть?

Максим Первозванский

— Нет, у нас есть святейший патриарх Кирилл, который епископом стал в 27 лет. Не просто игуменом, а епископом в 27 лет. Поэтому исключительные случаи, конечно, бывают. Бывают, я в этом ни капельки не сомневаюсь. Но это не значит, что надо всем подряд им подражать.

Марина Борисова

— Но, помимо удивительной личности, мне кажется, что, рассказывая и рассуждая о таком экстраординарном примере преподобного Феодосия Киево-Печерского, мы забываем один потрясающий момент в его деятельности монашеской. Помимо того что он устроил первый общежительный монастырь, придумал, как использовать студийский устав на российской почве, и вообще много чего полезного придумал, мне кажется, самое ценное, что он сделал — он открыл дом для нищих и инвалидов. То есть это те самые люди, которые вплоть до XX века меньше всего интересовали окружающих православных христиан. Ну да, им подавали милостыню, кто что мог, но только в XIX веке начала появляться какая-то осмысленная благотворительность. И потом уже, в начале XX века трудами того же святого праведного Иоанна Кронштадтского стали предприниматься попытки радикально изменить судьбу этих людей, каким-то образом их ещё и социализировать. А так — ну, дали тебе кусок хлеба, ну и слава Богу, все довольны.

Максим Первозванский

— Средневековье — оно такое. А здесь мы видим осколок Римской империи, осколок той самой Византии, которая в тот момент ещё существовала. Надо вспомнить, что в Римской империи, в Византии, в классический византийский период, начиная с таких банальных вещей, как армия, политические институты, искусство, культура, благотворительность, театр — этот уровень, который был утрачен к началу II тысячелетия, сохранялся уже в осколках, он был потом достигнут только как раз в XVIII-XIX веке. Т.е. те самые тёмные века, в которые обрушилась, обвалилась, по сути дела, вся цивилизация — их никто не отменял. В Средневековье ничего хорошего не наблюдается, лишь бы выжить.

Но когда мы изучаем опыт Киевской Руси, мы видим там удивительные проблески того, что нам очень близко, современному миру и тем самым святым, которые просияли в конце XIX-начале XX века, Иоанну Кронштадтскому, например, о котором мы сейчас упомянули. И потому нам предстоит на предстоящей неделе, и читая книгу «Деяний святых апостолов», и историю с самарянкой, и празднуя память тех святых, которых мы сегодня с Вами вспоминали и которых будем праздновать, надо стараться соблюсти, с одной стороны, такой реализм и даже некоторый цинизм для того, чтобы понять их, как всё это было у них на самом деле устроено, а с другой стороны, увидеть эту высокую христианскую ноту в их жизни, устремлённость их к Христу, к евангельскому идеалу, горение их души, которая так по-разному проявляется у святителя Игнатия, или Бориса и Глеба, или преподобного Феодосия.

Как я уже сказал, жития святых, которые мы читаем, и святых, которых мы празднуем — это своего рода доска почёта, глядя на которую, мы можем пытаться им подражать, а с другой стороны, попытка их, таких разных, понять именно как христиан, что вся эта их такая разнообразная святость была на самом деле выражением любви ко Христу, и задуматься над тем, как в моей конкретно жизни, в чём состоит любовь ко Христу, как мне её проявить и по отношению к Богу, и по отношению к ближнему — «Возлюби Господа Бога Твоего и ближнего, как самого себя».

Марина Борисова

— Спасибо огромное за эту беседу.

В эфире была программа «Седмица». С вами были Марина Борисова и клирик Храма 40 мучеников Севастийских в Спасской Слободе — протоиерей Максим Первозванский. Слушайте нас каждую субботу.

До свидания. До новых встреч. Христос воскресе!

Максим Первозванский

— Воистину воскресе!

---

Все выпуски программы Седмица

• «3-е воскресенье по Пятидесятнице». Священник Стахий Колотвин
• «2-е воскресенье по Пятидесятнице. Все святые». Священник Николай Конюхов
• «1-е воскресенье по Пятидесятнице. Все святые». Священник Николай Конюхов