Поделиться
Фото: Cathy Mü/Unsplash
«...Потому и стремлюсь, уже ранней весной, из года уехать. К тишине. Хотя тишина здесь особая: она звучная, потому что живая. Раннее утро, прохлада. Петух прокричит и смолкнет. Стонет горлица, чирикает воробей. Редкий посвист синицы да славки, — просвистит, прожурчит и смолкнет. Низко ли высоко, смотря по погоде, прощебечет ласточка на лету, чей-то голос раздастся и всё. Это — летняя жизнь. Летний быт улицы, огородов, деревьев, кустов смородины и малины, трав, низкого и высокого неба, живых душ, тварей летучих, голосистых и вовсе неслышных. Это — жизнь, которая не может быть беззвучна или нема. Не тюремный каземат, не глубокая могила, а вольная воля, в которой всё живо. Полнозвучие этой жизни — в лад душе».
Это был голос прекрасного русского писателя Бориса Екимова. Борис Петрович читал фрагмент своего маленького рассказа-этюда под названием «И услышим», к написанию которого его подтолкнули стихи Александра Блока:
«Похоронят, зароют глубоко, Бедный холмик травой порастёт, И услышим: далёко, высоко На земле где-то дождик идет...»
Вспоминая тот день, когда эти строки зацепились в его сознании, припомнив по случаю и шевченковское — поэтическую просьбу похоронить себя над рекой могучей, чтобы «...слышать, как бушует старый Днепр под кручей», — наш сегодняшний писатель тихо, но твердо ответствует. То есть — размышляет, что называется, вслух.
«...Нет, мои хорошие, не услышим. Блажен, кто верует, конечно, легче ему».
И чуть далее — «...слушать надо сейчас, пока живем».
А затем — глубокая, проникновенная картина того самого, что надо слушать и слышать в этой жизни.
Кусочек этой картины он сейчас и проговорил, прочитал нам с вами.
Тут я думаю, нет никакого такого спора агностика с «набожником» (если кому-то вдруг так покажется).
Да я и не чувствую Екимова никаким агностиком, проза его насквозь религиозна. Тут есть нечто другое. Тут — неуспокоенный, на личном опыте замешанный, призыв ко многим из нас, горожан, поглощенных шумом безумной нашей урбанистики — открыть свои глаза на чудесный Божий мир, так щедро подаренный нам на время нашего земного бытия. Вот о чем речь.
Ведь, положим, мне автору этой «Закладки» казалось бы, легче других: живу-снимаю себе уж десять лет как в Подмосковье жильё, до электрички хожу сквозь разнолиственный лес, зимою шагаю по сугробам, никаких тебе гудков машин, никаких людских толп, природа! И что? А — ничего, глаза смотрят и не видят, уши слушают, а не слышат, запахи вроде различаю, да их не замечаю.
А ведь это дадено мне для жизни, и не только что для внешней — для внутренней. Для — помощи в обретении, в стяжании, воспользуюсь старинным, святыми отцами найденным словом, — того самого духа мирного, без которого — все есть лишь тлен и суета.
Преподобный Иоанн Лествичник ведь говорил нам о той самой первой ступени восхождения к Богу, и преподобный Серафим оставил — «Стяжи дух мирен и тысячи вокруг тебя спасутся». Так стяжаю ли я его? Нет, не стяжаю. Не слышу, не вижу.
Оттого и нет в душе необходимого ей покоя, оттого и ориентиры все поменялись местами. Вот и добывание хлеба насущного, возведенное в лихорадочное повседневье, незаметно заслонило собою ежедневную Божественную щедрость, рядом с которой идёт моя пашня...
Думая вместе с Борисом Екимовым над Блоковскими стихами, я, наверное, дерзнул бы и расширить: только тогда мы и услышим — за чертою — тот самый дождик, ежели научимся слышать его ещё тут, перед чертой.
«...И неумолчный звон пчелиный, с утра до вечера. И поющее живое древо. Теперь — время последних: акации да колючего лоха. Но лох — в степи, лишь ветер порой донесет его сладость. Акации — рядом. Время к полудню, птицы смолкают. Со стороны Западной, из-за Дона потянулись белые, высокие облака. Может, к вечеру дождика Бог пошлёт. Он пошумит в листве, побарабанит по жестяной крыше, а если в ночь разойдётся, то и вовсе славно, — мерный шелест дождя, словно колыбельная песня... Легко засыпаешь, спишь и спишь, спишь и слышишь: на земле где-то дождик идёт.
Это стихи не о смерти, они о жизни. О земной, мирной жизни, звуки которой смыкаются в благостную тишину над бедным двором моим всё долгое лето».
Пять лет тому назад, в формулировке присуждения Борису Екимову Литературной премии Александра Солженицына исчерпывающе говорилось: «За остроту и боль в описании потерянного состояния русской провинции и отражение неистребимого достоинства скромного человека; за бьющий в прозе писателя источник живого народного языка».
Так и хочется здесь добавить: «...и за благодарную картину Божьего мира, явленную всеми „остальными нашими чувствы“».
12 мая. О чистоте сердца
Поделиться
О чистоте сердца — Епископ Покровский и Новоузенский Феодор.
Для того чтобы видеть Бога, мы ни в чём столько не имеем нужды, как в этой добродетели. Среди многих народов слово «сердце» означало не только физиологический орган, но также душу, настроение, взгляд, мысль, ум, убеждение.
А в Священном Писании сердцу придаётся значение не только центрального органа чувств, но и важнейшего органа познания и восприятия духовного мира. Где сердце? На этот вопрос святитель Феофан Затворник отвечает: «Там, где отзываются и чувствуются печаль, радость, гнев и прочее, там сердце». Телесный же орган сердце служит только орудием, как мозг — орудием для ума.
Как же мы можем очистить своё сердце? Во-первых, борьбой со страстями, а во-вторых, стяжанием христианской добродетели. В православном человеке происходит непрерывная борьба с самим собой. Он должен противиться злу и принуждать себя на доброе. То есть его всегда должны сопровождать самопротивление и самопринуждение.
Очищение сердца от страстей и стяжание добродетели — длительный и многотрудный подвиг, требующий непрерывной бдительности, трезвения, мудрости, без всяких послаблений.
Все выпуски программы Актуальная тема:
12 мая. О душе и духе человека
Поделиться
О душе и духе человека по учению Святителя Феофана Затворника — настоятель Спасо-Преображенского Пронского монастыря в Рязанской области игумен Лука (Степанов).
У святителя Феофана есть пояснение в его творениях, что же представляют из себя силы души человеческой и каковы её — этой души — проявления? И что такое человеческий дух, входящий в состав человеческой личности, как одна из трёх её составляющих?
Так вот, силами души называет он три её свойства. Это разумность, ум, то есть некоторое осмысленное исчисление всего окружающего, происходящего в этом тварном мире. Второе — это чувства. Чувства не являются прямым продолжением физиологии человеческой. Может быть, телу всё удобно и приятно, а душе — весьма плохо и скорбно. Очевидно, она представляет из себя особую составляющую человеческой личности. И эти самые чувства её могут, конечно, быть и подчинены телу в том человеке, в котором всё перепуталось. Вместо всадника для тела душа, оказывается, сама подчинена полностью телесным расположениям, и это несчастное состояние души. И как раз чувства, их облагораживание, их воспитание, их сдержанность, организованность представляют душу боголюбивую и благоразумную. И наконец, воля, которая по преимуществу характеризует человека как образ и подобие Божие, как носителя той самой подлинной свободы, которой Господь поделился при сотворении с человеком.
А вот духу свойственны три вещи. Это жажда Бога — та самая ненасыщаемость человеческой личности в полноте ничем, кроме самого Создателя нашего. Страх Божий — это благоговейное сознание Его величия и хождение перед Ним в этом благоговении. И третье — это чувство совести, которое различает добро и зло и, свидетельствуя человеку о его собственных неисправностях, побуждает к покаянию и сердечному плачу пред Богом.
Все выпуски программы Актуальная тема:
12 мая. Об исповеди
ПоделитьсяОб исповеди — настоятель храма равноапостольного князя Владимира в городе Коммунар Ленинградской области священник Алексей Дудин.
Как часто на исповеди приходится слышать священнику: «Батюшка, я во всём каюсь». Спрашиваешь: «Ну в чём во всём? Может, ты лошадей крал?» «Ну, батюшка, Бог и так всё знает. Зачем называть грехи, если Господь всё ведает, а я только преклоняю свою главу и прошу прощения, простите меня, прочитайте надо мной разрешительную молитву».
Но тут нужно помнить, как сказано в Евангелии Иоанна Богослова: «Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся». Итак, апостолам, а через них епископам и священникам в Церкви передана власть прощать те грехи, которые человек озвучит сам.
Недаром священник на исповеди читает молитву и предупреждает человека: «Если ты что-то скроешь от меня, — по-славянски это звучит так, — то сугубый грех имаши, — то есть имеешь двойной грех, — поэтому внемли оба себе, — то есть внимательно послушай себя, — а иначе ты пришёл во врачебницу и уйдёшь неисцелённым».
Поэтому нельзя скрывать свои грехи на исповеди, Господь-то знает всё. Но когда родитель принимает кающегося своего ребенка, он всегда, будучи мудрым педагогом, спрашивает: «А в чём ты виноват? А в чём ты каешься? А вот ты говоришь, сейчас больше не буду, а что ты больше не будешь делать?» И это очень важно сказать. Если человек это говорит, то он как бы отсекает от себя грех и признаёт свою вину. Если же он говорит «каюсь во всём», то это не более чем лукавство.
Все выпуски программы Актуальная тема:
