«Смирение и чувство собственного достоинства». Священник Александр Сатомский

В программе «Светлый вечер» на Радио ВЕРА Марина Борисова беседует со священником Александром Сатомским, настоятелем Богоявленского храма в Ярославле.

Разговор посвящён смирению и чувству собственного достоинства, которые в обыденном сознании кажутся противоположностями. Отец Александр объясняет, что для христианства это не антагонисты: разговор о достоинстве так же христианский, как и о смирении, ведь человек сотворён по образу и подобию Божию. По его словам, святые отцы нередко призывали человека к духовной жизни именно через мысль о его достоинстве как царского сына.

Отдельная тема — чем смирение отличается от бессилия. На контрасте аскетов пустыни и лагерных заключенных, которых описывал Варлам Шаламов, гость показывает: при схожих внешних условиях подвижника держит внутренний стержень и ясная цель, а потерявший всякую цель теряет и себя. Идеальным примером смирения как меры, а не слабости, он называет Христа, страдавшего добровольно.

Собеседники говорят и о том, как отличить покаяние от самоедства.

Отец Александр замечает, что оплакивание собственного несовершенства часто идёт от гордости и ведёт в бесплодное уныние. В завершение он советует меньше сравнивать себя с другими, больше благодарить Бога за Его действие в жизни и, взявшись за дело, продолжать идти, не оборачиваясь назад.

---

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА. Здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова. И наш сегодняшний гость — настоятель Богоявленского храма в Ярославле, священник Александр Сатомский.

Отец Александр

— Добрый вечер.

М. Борисова

— Отец Александр, вот я думаю, что вы помните «Письма Баламута» Льюиса, там упоминается такой филологический отдел ада, который занимается тем, что искажает значения слов, особенно имеющих отношение к христианству. Вот у меня такое ощущение, что мы как-то попали в поле зрения этого отдела, потому что у нас очень многие слова перепутались и зачастую в нашем представлении начинают означать что-то противоположное тому, что вкладывали в эти слова, скажем, святые отцы. И вот в качестве примера можно привести слово «достоинство» и слово «смирение»«. Тут полная путаница у нас, поскольку достоинство — это замечательно, это вот то, чего нам всем не хватает — чувства собственного достоинства, как красивая фраза, к которой мы так стремимся прикоснуться, так или иначе соотнести ее с собой, не очень себе представляя, что это такое. И образ смиренного человека, как правило, в общественном таком сознании сопряжен с картинкой человека, вечно униженного, и в общем-то может он и рад бы из этого унизительного положения как-то выскользнуть, но в силу слабости характера он терпит то, что человек с чувством собственного достоинства терпеть не будет никогда. И в тоже время мы читаем и постоянно слышим в проповедях, читаем у святых отцов, как ценно и велико для христианина смирение и не очень понимаем, что же в этой связи такое достоинство. И как бы нам вообще так устроится в жизни, чтобы не сойти с ума и чтобы у нас эти понятия не перемешались в голове, а главное — чтобы они окончательно не запутали нас в нашей повседневной жизни. Вот давайте попробуем разобраться, что же с точки зрения христианина чувство собственного достоинства, откуда оно берется, со знаком плюса оно, или со знаком минуса, что такое смирение, и как нам не перепутать смирение с самоедством.

Отец Александр

— Вот очень понравился ваш заход про филологический отдел ада. Устойчиво находясь, значит, в эпохе отрицательного роста, я думаю, что наши слушатели уже прекрасно понимают всю соль этого самого отдела и типа его работы. К смирению и достоинству, вот мне кажется, что на самом деле это совершенно не антагонисты. Мы бытово разводим эти вещи ровно потому, что иллюстрация того и другого, возникающая в нас, вот она полностью совпадает с тем, о чем вы сейчас сказали. То есть достоинство — это прямо-таки отпрыск королевского рода, а смирение — это, как сказать, человек формально «третий сорт ни брак». То есть он, конечности все на месте, все вроде парное, где-то работает работу и может быть даже зарплату деньгами получают, ну и достаточно. Вот важно иметь в виду, что если мы к тем же самым отцам возвращаемся, у них есть ведь очень интересный заход, когда очень часто они мотивируют человека к духовной жизни именно через категорию достоинства. У многих аскетических авторов мы встречаем разговор о том, что: ты — царский сын. Да, собственно, сам Христос сравнивает человека, например с потерянной овцой. В стаде нам кажется, что: фу, какая еще, какая низость. Но, например для сельскохозяйственной культуры это вообще-то вот главная драгоценность, то есть это все имущество то и есть. Соответственно, вот Ветхий Завет сравнивает человека с овцой бедняка, например, как делает пророк Нафан, ну и далее. То есть разговор о достоинстве — это разговор точно также, как и разговор о смирении глубоко христианский. Даже, более того, анталогически христианский. Христианство, настаивая на том, что человек есть образ и подобие Бога, ну как бы более в понятных тонах может быть это бы описывало, как то, что человек — это икона Бога в мире , то есть проявление Его в мире. Отсюда, соответственно, и определенного рода пафос святоотеческой мысли, которая говорит, что: ты что, неужели, будучи царским сыном, ты можешь делать, или разменивать себя на вот такие, такие и другие низкие вещи. Ты призван к тому, чтобы владеть вселенной, которая вот преподается тебе твоим Родителем, а ты царствуй и владей, и устрояй, управляй. А ты вместо этого идешь в подчинение, и при чем в подчинение самого, скажем так, низкопошибного свойства вот самого ничтожного характера. Здесь вспоминается, конечно, притча о блудном сыне, о желании наесться от свиной кормушки и о том, что на каком-то этапе в общем-то да, мысль, ну уж если не прям совсем о достоинстве, ну хотя бы какая-то крайне такого рода мысли вернули его в отеческий дом.

М. Борисова

— Знаете, конечно, тут, мне кажется, существуют два пласта наших рассуждений. С одной стороны, мы открываем Евангелие, мы открываем святоотеческую литературу, мы пытаемся применить это каким-то образом к себе, и в общем-то это у нас порой получается. Но, есть другой пласт восприятия этих слов и этой проблемы. Скажем, мы открываем книги Варлама Шаламова о его прибывании в сталинских лагерях. Почему именно его? Потому, что из всех авторов, писавших на эту тему, он наиболее безысходно остро описывает падение просто в прах человека, когда в человеке не остается абсолютно ничего человеческого, и как это происходит в общем-то без особого сопротивления со стороны человека, когда он поставлен в определенные условия. Если сравнить описание, которое дает в своих книгах Варлам Шаламов вот этой жизни лагерных бродяг, фитилей, как их называли и описание смиренных подвижников, там предположим времен рассвета монашества в IV — V веке, которые искали особенных способов смирить себя и находили эти способы. Эти способы давали им какой-то искомый плод. Вот мы сравниваем одну картинку и другую, и мы понимаем, что описание подвигов аскетов, они великолепны, но они не имеют никакого отношения, потому что мы несоразмерны им по своим личным качествам. И скорее всего мы гораздо ближе, соразмернее тем героям, которых описывает Варлам Шаламов. И вот что такое тогда происходило, и что может произойти в любой миг нашей жизни, потому что ну, собственно, такие экстремальные испытания, которые описывает Шаламов, возможно сейчас с нами вряд ли случатся, но нельзя исключать, что на протяжении нашей жизни что-то коррелируемое с этим может произойти. Можно далеко не ходить, а вспомнить 90-е годы и ситуации, в которые совершенно не готовые к этому люди попадали, когда их начинали преследовать какие-то рэкетиры, ну там через запятую можно все это повторить, и я думаю, что наши радиослушатели не забыли еще реалии тех лет. Так вот, где же это смирение, к которому мы хотим прикоснуться и благой плод, которого мы бы хотели получить? И где та грань, которая отделяет одно от другого?

Отец Александр

— Вот мне кажется, очень хороший вы приводите пример с аскетами и узниками лагерей. Потому, что может показаться, что у них примерно одинаковые условия. И в каком-то объеме, говоря чисто о внешней стороне, это действительно похоже: в одном месте много труда и в другом много труда; в одном мало еды и в другом мало еды. Разница может только в температурном режиме. Но, ни там, ни там он не комфортен. То есть, соответственно, у нас ранние аскеты в жуткой жаре в пустыни, сталинская система лагерей у нас ближе к полярному кругу и за ним. Но, тем и отличаются преподобные пустыни от целого ряда, не от всех, конечно , от целого ряда узников сталинских лагерей — это наличием этого внутреннего стержня. А именно вот этого достоинства. То есть они, кроме всего прочего не только понимают, кто они, но и что они делают, зачем. То есть, если сейчас очень пошло это сформулировать, у них огромная мотивация. То есть они понимают, что конечная цель их трудов — это Небесное Царство. Они — те, кто нашли драгоценную жемчужину, как говорит об этом Христос, продали все, что имели, чтобы купить только ее, и обладание ей их полностью устраивает. Они не печалятся ни о чем том, что они оставили ради этого самого обладания. Ничего этого даже близко ни у кого из узников лагерей просто нет. Это просто деморализованные люди, которых вырвали из их обыденности, из их регулярной действительности, которые не планировали записываться ни в какие герои, нести какие-то экстраординарные подвиги ради чего-то невероятного. У них и в целеполагании то ничего нет. И вот когда вдруг оказывается, что у них в целеполагании просто биологически сохранится, выжить, вот здесь и начинается тот самый процесс, о котором автор так очевидно говорит, как бы распада личности. Отсюда важный, мне кажется, крайне важный для сегодняшнего нашего разговора тезис про то, что смирение не равно бессилие. Идеальный для нас в этом пример — это Христос. Он же так и говорит. Вот у меня в свое время при первом чтении Евангелия это вообще очень сильно зацепило , при чем в плохом смысле. Когда Христос говорит: «Придите ко Мне и научитесь от Меня, потому что Я кроток и смирен сердцем. И вы обретете покой душам вашим.». Думаю: ничего себе, как это Он кроток и смирен, и Сам об этом говорит. То есть мы же в культуре привыкли, что кроткий и смиренный о себе никакого доброго слова на пушечный выстрел не подпускает. И только много позже как-то до меня это дошло, что: да, конечно, Христос имеет истинное смирение в смысле мерности, или по-другому сформулирую: соразмерности Себя с ситуацией. То есть когда Он говорит Петру: «Неужели ты думаешь, что Я не мог умолить Отца, чтобы Тот прислал 12 легионов ангелов в Мою защиту.», то есть каждый раз, когда мы с вами оплакиваем страдания Христовы, мы принципиально должны понимать, что: нет, это страдания добровольные. Они этим похожи скорее на страдания аскетов пустыни, а не на страдания узников лагерей. Христос не страдательный элемент своей истории. Он сам говорит: «Я имею власть отдать жизнь Мою и имею власть обратно принять ее.». Т это чистая правда. Поэтому часто, кстати, внутри христианского общества именно категорией смирения мы прикрываем бессилие. То есть я и ничего не могу сделать с ситуацией, и поэтому в бессилии своем говорю, что: я с ней смиряюсь. Ну как бы условно: я бы и затеял драку, да не умею. Поэтому я, конечно, тут же припомню слова Христовы о том, что: «Подставь другую щеку» и счастливо этим удовлетворюсь, да. Как в анекдоте про ежика: «Зато я богаче духовно.». И вот значит из этой категории духовного богатства я буду смотреть на всех остальных. Очевидно, кстати, не из соображения смирения.

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». Мы говорим о смирении, о чувстве собственного достоинства и о том, каким образом нам совместить ощущение собственного достоинства с этим самым вожделенным смирением и не впасть в самоедство. Самоедство — это замечательное занятие, которым мы с превеликим удовольствием занимаемся по большей части, стоит только поставить себе задачей подготовиться к исповеди, как начинается то самое. Но, я начала тут размышлять как-то: почему я не могу смотреть современные сериалы, не касаясь их художественных достоинств, думаю: почему меня так раздражает? А раздражает меня то, что независимо от того, что это за жанр: драма, мелодрама, криминальный какой-то фильм, детектив, но, как правило, сериал строится таким образом, что начинается он с унижения главного героя, так или иначе. То есть явно герой, явно человек достойный и хороший, но в первых сериях он терпит либо целый ряд фатальных неудач, либо его каким-то образом не признают коллеги, родственники, люди, с которыми он пересекается по сюжету и всячески его гнобят. Потом, конечно, как в сказке о Золушке, случается великолепное чудо: там из тыквы получается карета — BMW, ну в общем все-все заканчивается прекрасно. Но, вот этот непременный момент унижения главного героя меня настолько выводит из себя, что я не могу смотреть дальше. Вообще вот эта культура культивирования унижения меня удивляет, потому что это не только в сериалах, это вообще-то последние, ну в общем даже я бы сказала, десятилетия в очень многих проявлениях культуры нашей ярко выраженный тренд, мне так кажется. Я могу ошибаться. Если это так, в чем причина? Почему смакование чужого унижения столь необходимо для того, чтобы провести любую мысль ?

Отец Александр

— Ну вот я, будучи человеком низкокультурным, насмотренностью большой не обладаю, поэтому как бы от конкретики говорить мне сложно, могу только предположить. Ну есть, во-первых, конечно, достаточно базовая установка: что живописать негатив всегда проще и приятней, и объемней, и ярче, чем любое позитивное: что эмоцию, что случай. Но, во-вторых, мне кажется, что в этом есть, скажем так, это попытка мотивационного зерна. То есть нам нужно рассказать, как человек с самого дна жизни достиг в итоге невероятных высот. Ну, конечно, при этом мы уж это дно опишем вот во всем масле красок, это даже не вопрос. Поэтому я бы может быть предположил, что не так, чтобы авторы совсем целеполагают что-то ужасное. Скорее просто тут, наверное, по какому-то самому короткому и удобному пути. Ну а что мы, конечно, понимаем, приводит часто к соответствующим результатам. Но, опять же, как бы к вопросам про то же самое смирение и достоинство, вот, наверное, наверное, для кого-то такие рассказы тоже могут оказаться ну хоть каким-то толчком к какому-то чуть более может быть, я не побоюсь этого слова, оригинальному взгляду на собственную историю. То есть из серии: если вот здесь вот из этих обстоятельств человек вышел, и вон как красиво получилось, так неужели же я из своих, как кажется, более простых хоть чего-то да не смогу. Может быть в этом есть какой-то положительный момент. Ну как бы опять же повторюсь, не смотрю, и мне поэтому, как сказать, все мое рассуждение только сослагательное.

М. Борисова

— Ну если отвлечься от шедевров массовой культуры, можно обратиться к историческим каким-то свидетельствам о том, что, опять-таки к тем временам, если обратиться, к трагическим временам нашей истории XX века, люди, попадавшие в жернова репрессивной машины, свидетельствуют о том, что вначале, первые вот знакомства, когда неготовый человек вдруг оказывается вот внутри: его арестовали и куда-то повезли. И дальше все, кто проходил эту школу жизни, описывают череду унижений, через которую его пропускают на первых порах. То есть прежде, чем начинают его допрашивать, прежде, чем что-то начинает происходить начинает с ним уже внутри, он непременно должен быть унижен в том, как с ним обращаются, в том, что его там лишают каких-то элементарных необходимых человеческих предметов бытовых, предъявляют какие-то абсурдные требования в поведении, то есть всячески первое, что с ним делают — это его унижают. Но, если человек смиренен, разве его можно унизить? Непонятно, где грань. То есть исходя из той логики, в которой вот вы говорили о подвижниках, подвижнику же должно быть все равно. То есть он в принципе не должен эмоционально среагировать на вот эти применяемые к нему психологические методы. Но, человек все равно реагирует. И когда священнику насильственно отрезают полы рясы и овечьими ножницами стригут бороду, он, мне кажется, все равно среагирует как-то. То есть, есть какие-то нюансы, которые непонятно к чему отнести: к области психологии или к области духовной жизни.

Отец Александр

— Ну и вот здесь я тоже, наверное, апеллирую к примеру Христа, как Он ведет себя на суде, как Он ведет себя в таких обстоятельствах. Здесь нет ни капли агрессии, ни капли какой-то позы. Но, Он и не сдает никакую, скажем так, из внутренних позиций. Когда тут в Него плюют, когда Его бьют, когда Ему заявляют: Так, или ты отвечаешь первосвященнику, Его ответ: «Если Я сказал зло, обличи Меня во зле. Если Я сказал правду, что ты бьешь Меня?». Он остается тем, кто Он есть. Наша великая проблема:: что мы, наверное, и в более спокойных обстоятельствах нашей жизни не всегда понимаем, кто мы. Вот это наше метущееся сознание, которое как раз от самоедства до гордости проходит 55 кругов каждый день, оно редко может дать о нас самих нам самим же хоть какой-то положительный ответ. И поэтому, когда из нас просто выдергивают банально немножко комфорта и социального статуса, на что, собственно , все эти и манипуляции в общем-то и нацелены, как бы зачем священнику отрезать полы рясы? Чтобы он, как кажется, перестал им быть, чтобы его расколдовать, чтобы вынуть его из социального статуса. Зачем ему отрезать бороду? Смотри, а ты без нее-то ни от кого не отличаешься. Ну и далее, далее. Но, нет, священство не в рясе и не в бороде. И те, кто это понимали, не теряли себя. У нас же опять из той же самой череды вот этого ужасного примера про сталинские лагеря есть в общем-то две категории людей, которые сохраняли себя как личности наиболее очевидно. Это сидящие по религиозным и по политическим соображениям. То есть те люди, которые понимали, что от них хотят, что им вменяют и почему они здесь. И что при всем при этом они, как сказать, не то, что недостойны такого отношения, такого отношения никто не достоин, то есть это вообще за гранью человеческого. Но, что даже близко они не сделали ничего такого, что могло бы потом за собой подобные вещи повлечь. И вот это было определенным таким как бы водоразделом, который четко оставлял центр их личности незатронутым всеми этими ужасными обстоятельствами. Здесь мы можем вспоминать вот от новомучеников до Королева, которые во всех этих обстоятельствах оказавшись, и на грань гибели подходили, и при всем при том не потеряли себя.

М. Борисова

— Есть еще проблема с достоинством, которое тоже нужно осознать. То есть мы читаем, конечно, что наше ощущение собственного достоинства зиждется на том, что мы — дети Божии. Вот казалось бы, куда выше. Но, ведь на самом деле это зачастую для нас вполне схоластическое ощущение. Ну редко кто настолько глубоко это чувствует и реально живет в этом чувстве, ощущая ответственность. Как правило, это скорее фигура речи, если честно. Есть удивительные люди, для которых эта реальность их духовной жизни, но они редко встречаются в нашей действительности. Мы помним эти встречи, как вот некие такие вехи и как что-то, на что можно ровняться. А в большинстве своем мы — люди простые и, к сожалению великому сравниваем себя скорее с такими же, как мы сами. И наше ощущение нашего достоинства идет от того, что мы лучше или хуже, мы умнее или глупее, мы успешнее с точки зрения социальной, карьерной или финансовой, или мы в пролете, мы лузеры. И вот эти вот, вспомнить хотя бы всю вот эту многовековую историю с дуэлями, или с какой-нибудь кровной местью. Это же абсурд. Ведь люди-то были религиозные, казалось бы и исповедовали себя христианами. При этом совершенно спокойно вызывали друг друга на дуэль, по поводу которой в сознании современного человека вообще не укладывается. То есть это какой-то один сплошной бред. Наши сегодняшние претензии, они может быть не столь трагичны, но столь же абсурдны зачастую. Нам не приходит в голову сравнивать себя с вертикальной частью креста. Мы как-то остаемся в горизонтали и пытаемся выяснять наше положение по отношению к таким же, как мы сами. Вот вырваться из этой дурной бесконечности мы можем, или это проблематично?

Отец Александр

— Нет, мне кажется, не только можем, а вообще предельно к этому и призваны. Ведь вот этот разговор, опять же, с какой стороны не подойди, он будет одинаков, что про смирение, что про достоинство. Он и реализуется через общность. В том смысле, что: если я- царский сын, ну как мне круто повезло, невероятно, но факт, и он, сосед мой — такой же царский сын. И вон тот, и другой, и третий, и пятый. И в этом смысле нам бес толку ровняться. У кого проблемы с таким соотнесением, просто вспомним, что: я- раскаивающийся грешник и он — раскаивающийся грешник, и вон тот, третий такой же. Может быть прямо сейчас не сильно раскаивающийся, а потом точно раскаивающийся грешник. То есть антологически, бытийно мы вообще не отличаемся друг от друга. И как только это к нам придет, целый ряд внутренних проблем нас просто покинет. Потому, что и да, мы сравниваем то себя с другими, скажем так, по одежке, как бы по проявлениям. А ровно еще и потому, что, если заглянуть туда, в абсолютную глубину, то там нет точки сравнения. То есть мы сильно похожи: мы одинаково любим, одинаково ненавидим, одинаково переживаем. В нас сильно много одинаковых процессов, ровно потому, что мы одним и тем же Богом от одних и тех же Адама и Евы и произведены.

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». В студии Марина Борисова. Мы на мгновенье прервемся, тут же вернемся к вам снова, не переключайтесь.

М. Борисова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается. Еще раз здравствуйте, дорогие друзья. В студии Марина Борисова и наш сегодняшний гость, священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле. Отец Александр, хочется взять экстремальный пример. Человек, о котором в Евангелии сказано, что: «Между рожденными нами не было более великого человека.», человек, который сам себя сравнил даже не с живым существом, а с голосом, вот просто: меня нет, есть голос, да еще в пустыни. Человек, с одной стороны не имевший перед собой той перспективы, которую имеет каждый из нас, поскольку жил он до пришествия Христа, он был свидетелем явления Христа, но он не был свидетелем Его воскресения и вознесения. То есть у него этой перспективы не было, он был ветхозаветный пророк. И казалось бы, степень умаления его, она абсолютно максимальная. При этом он вел себя, как человек, имеющий максимум прав на все. Если мы попадаем в ситуацию, когда у нас появляются ну может быть не права, а обстоятельства складываются таким образом, что мы либо обязаны транслировать что-то правильное, может быть не совсем относящееся к нашей жизни, но по крайней мере вот мы были свидетелями, можем передать чей-то опыт, или что-то мы читали, можем пересказать близко к тексту. Или же мы оказываемся в ситуации, когда от нас ждут, что мы будем показывать пример, и мы, чувствуя ответственность, стараемся этот пример ну хотя бы на внешнем уровне показать. Но, это, как правило, очень сильно мешает нашему внутреннему ощущению. При этом мало кто из нас готов искренне сказать, что он голос, что он сам тут вообще ни при чем. Вот когда мы пытаемся наладить свою духовную жизнь, где, что называется, красные линии, где знак «стоп», где нам нельзя делать что-то, очевидно благое, потому что это очевидно благое повредит лично нам? И как решить: делать ли это благое, которое принесет пользу там энному количеству людей, или выбрать то, что принесет пользу лично мне и не делать этого благого?

Отец Александр

— Ну вот смотрите, мне кажется, это как раз идеальная иллюстрация к теме смирения, то есть меры. Есть прекрасная мысль у преподобного Симеона Нового Богослова, который говорит: «Строя чужой дом, наблюдай: не разрушаешь ли ты собственного.». Конечно, ни со всеми типами жизни, ни со всеми типами служения это можно сравнить, но христианину-обывателю, вот обычному, вполне себе среднестатистическому эту вещь хорошо иметь в виду. Потому, что опять же как бы к вопросу о смирении, всему свое время. То есть человек, вставший на путь духовного делания, очень часто хочет получить невероятные результаты: спойлер-спойлер, по гордости: что вот такой невероятный я пришел к Богу, ну Бог, конечно же, должен быть польщен этим визитом. Ну и, наверное, у Него для такого меня заготовлен значит целый ряд плюшек и бонусов. Ну в целом, Господи, я готов, давай. Либо же та же самая гордость проявляется ровно, как кажется, в обратном направлении, когда такой невероятный я вдруг с чем-то не справляется: как же я мог, да как же я сделал, да подумал, да что-то еще, это вот к нашему любимому самобичеванию. То и другое — проявление гордости в чистейшем виде: как мог, вот так, к глубокому сожалению, и мог, семя тли во мне есть, увы, несчастный я человек. «Доброе, чего хочу не делаю, злое, чего не хочу, делаю» — апостол Павел. И поэтому мерность. Мерность — главный в общем-то, то есть не зря же говорится о том, что: если гордость — мать всех грехов, то смирение — мать добродетелей, потому что из мерности мы только и можем возрасти. Ну самые очевидные примеры: вот мы сели изучать иностранный язык, ну и если мы считаем, что через неделю у нас будет в словаре 5000 слов, которыми мы будем спокойно пользоваться, ну мы либо сойдем с ума, либо разочаруемся. Ио есть нет, так не бывает. Или мы пошли в спортзал и считаем, что мы через неделю, там я не знаю, будем приседать с весом 300. Ну может быть 1 раз вниз как бы, на этом вся доблестная история в моменте и закончится. А если мы приходим с четким пониманием своей ограниченности, при этом понимая, что мы имеем некую цель и готовы в долгую к ней идти, скорее всего может быть не на отлично, но на твердую четверку мы достигнем результата. Вот также с поставленным вопросом про духовный путь. Конечно, есть величины, типа Иоанна Крестителя. Конечно, про Моисея Господь говорит, что он был кротчайшим из людей на земле. Но, так и путь, который прошли и тот, и другой, мягко сказать, путь своеобразный, то есть предназначенный для немногих. Это и не базовое учительство. Соответственно, при всем при том есть огромное количество похожих путей святости, но каждый из которых соразмерен ее носителю. Есть идеальная история по этому поводу в древнем патерике. Братья откуда-то там, из-а тридевять земель пришли к преподобному Арсению Великому. А он был человеком своеобразным, у него был сложный жизненный бэкграунд. Он был воспитателем императора Аркадия, он сиял при дворе, потом Аркадий немножко решил его убить. Тот, соответственно, бежал в пустыню и скрывался там. Ну как бы патерик аккуратно говорит об этом: «Из смирения», но мы понимаем, что банально еще и немножко берег собственную жизнь. И это все наложило на него определенный отпечаток. В итоге он стал молчальником, ну в большом смысле этого слова. Не так, что он вообще никогда ни с кем не говорил, но преимущественно он старался вообще держаться как-то так, достаточно на большой дистанции от любых людей. И вот эта братия за духовными наставлениями, не лучше- не хуже пришла именно к нему. Ну как бы он был вынужден открыть им двери. И вот они сидели друг напротив друга. Они смотрят на Арсения, Арсений смотрит на них. Так они нагляделись, братия встала, ушла, а Арсений запер. Братия немножко дестабилизировалась таким подходом. То есть они с ним поделились, что: отец, мы пришли к тебе оттуда-то — сюда-то за духовной пользой. Тот покивал им головой как бы и был таков. По пути они зашли в одну из соседних келий. А там жил многим, наверно, известный Моисей Мурин. И тот принял их, просто как родную семью: кормил, чем Бог послал, вел с ними душеспасительные беседы, уложил их спать, значит с ними тут и молился, и все. И те ушли утешеными-переутешенными. И в итоге у одного из местных монахов, который был свидетелем, значит, одного и второго приема, возник вопрос: то есть а как правильно? То есть как бы сильно по-разному приняли паломников то. И в ночи ему приснилось, как плывут два корабля, одним из которых управляет Арсений, а другим Моисей. И корабль Моисея бодр, весел, стремиться вперед, на корме ангелы потчуют медом. То есть он спасается, да и более того, еще имеет духовное утешение. Но, на корме Арсения великая тишина, а паруса его наполнены самим Святым Духом. И это про то, что в каком-то смысле ну хочется сказать, что: да, конечно, лучше вот это, хуже вот это, или наоборот, да ничего не лучше и не хуже. Под разное устроение, даже, как кажется, при плюс-минус сходных обстоятельствах может быть разный тип жизни, разный тип труда, подвига. Несоизмерение себя с соседом: тот делает так, и я буду, или: он не делает, и мне не надо. Вот они, казалось бы, чего может быть различного. Но, пожалуйста: и тот путь святости, и этот путь святости. И они при этом крайне различны. С нами та же самая история. Мы точно можем поучаться от любого святого и от любого примера Священного Писания, но эта мысль про смирение, то есть соизмеримость этого с моей нынешней конкретной прилежащей мне реальностью, вот только это и приведет в конечном итоге к какому-то результату.

М. Борисова

— Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле проводит с нами сегодня этот «Светлый вечер». Отец Александр, вот мы поговорили очень о многих нюансах и забыли о самом любимом: что такое «уничижение паче гордости»? И вообще каким образом у нас бывает смирение проявлением гордыни?

Отец Александр

— Ну вот да, мы немножко пошли с вами в эту тему, секундно, и, наверное, имеет смысл это чуть-чуть раскрыть. Когда наш покаянный плач по Богу, когда мы оплакиваем свои грехи, как раз из той самой махровой гордости, когда, скажем так, дьявол улавливает нас грехом дважды, а бывает, что и трижды. То есть первый раз он улавливает нас совершением греха: вот ты зарекался курить и курил, не выпивать и выпил, значит еще там чем-то, ну не важно, этот список можно продолжать бесконечно. И второй раз, нам кажется, мы начинаем раскаиваться, он улавливает нас через гордыню и проваливает в уныние. А, соответственно, уныние бездеятельно. Изнутри этой клейкой массы очень сложно подняться обратно: как мог ты, который обещал Богу чистую жизнь, или там чего-нибудь еще, пасть в такое, и одно, другое, третье. И в итоге как бы следующий ход, слава Богу, он не у всех бывает — это ход про в итоге вообще бессмысленности всякой попытке: вот что ты делаешь? Ты делал это раз, два, три, пять, и все безуспешно. Так завязывай. Вот ты ходишь в церковь и результата нет. Вот твой сосед сидит дома, смотрит футбол и смотри, какой красавчик. Так сиди и ты смотри футбол. Тут на самом деле как бы маленькая ремарка: давно ли сатана стал человеколюбцем и начал переживать за наши усилия: что ты, болезный, ты устанешь, полежи отдохни. Как бы невероятно, но факт, Господь нам напоминает: он- отец лжи и человекоубийца изначала. Поэтому в этом смысле любой подобного рода тезис, который нам приходит в голову, можем его смело отметать за ненадобность. То есть никому еще отродясь отец лжи ничего ни правдивого, ни хорошего не посоветовал. Так вот, для того, чтобы, соответственно, не улавляться таким образом, нам и нужно различать печалуемся ли мы о том, что мы согрешили против Бога, или нанесли даже себе вред, что тоже вполне возможно: как же так, я сам себе — образу Божию нанес вот такие-то и такие-то раны. Или же мы печалимся о совершенном себе, который оказался несовершенным. В большинстве случаев это второе. Соответственно, чтобы нам перейти в первую позицию, нам нужно просто принять евангельскую установку: «Взявшись за плуг, не оборачивайся назад.». То есть взялся делать — делай. Вот сколько позволяют тебе силы твои, сколько дает тебе Господь помощи и благодати, вот столько и делай. Продолжай, продолжай и еще раз продолжай. Это точно та дорога, которую осилит идущий. Более того, ты идешь эту дорогу ни один. Христос сам о Себе говорил: «Да, Я путь, истина и жизнь.». То есть Он и цель , Он и путь. Эту дорогу мы уже с Богом и идем. В этом смысле мы как разна Моисея Мурина больше похожи, чем на Арсения Великого. То есть наш корабль не только нас влечет к Царству Небесному, но время от времени кормление от ангелов медом мы тоже получаем. То есть утешение от Бога и помощь, и заступничество видим прямо тут, прямо здесь. Соответственно, поэтому просто меньше дурного самокопания: как я мог. Вот так и мог. Тут всегда есть обратная опасность- попустительство: ну уж коли я так мог, ну что же делать, слаб человек. Или там: «Всяк человек ложь.». Или еще какая-нибудь прилежащая цитата из Священного Писания. И погнали значит делать всякое непотребное. Нет, с этим тоже, это тоже ложь, тоже неправда. Да, я и маленький, и ограниченный, и великих вещей я не могу, но малое то я могу всегда, поэтому вот их и делаю. Могу ли я заречься, что я отныне и впредь никогда не осужу никого? Ну красиво, но бессмысленно. Могу ли я начать день с молитвы: «Господи, мне бы сегодня с помощью Твоей в осуждение не впасть. Пребудь со мной, помоги мне.№». Вот сегодняшний день прошел, слава Богу. Завтрашний день начну с этой же молитвы. И кроме всего прочего, это тоже великий навык, который сильно помогает со смирением, невероятно, но факт, это ни столько плач о грехах, сколько благодарность. То есть когда мы начинаем видеть, как Бог действует в нашей жизни и видеть, что Он действует в ней много. Соответственно, перестаем присваивать все в нашей жизни себе: что это я сделал, я смог, я достиг. А тогда, соответственно, каждое падение — это прям вообще трагедия вселенского масштаба: как же я, сделавший одно, другое и третье, значит прогорел на мелочи. Нет, Господи, спасибо Тебе и за одно, и за другое, и за третье, что Ты являешь в моей жизни каждый день.

М. Борисова

— Тут есть еще, мне кажется, один аспект, который постоянно у нас из поля зрения исчезает. Мы патологически не умеем сравнивать себя с этим вертикальным образцом. Мы читаем молитвы, которые не мы сочинили, и там через слово говорится о том, какой я недостойный. Недостойный чего? Вот понять: чего же именно я недостоин, при том, что я достоин всего, поскольку я, ради меня Христос воплотился, вообще на крест пошел, искупил меня вместе со всеми остальными такими же замечательными людьми. И в тоже время я читаю молитвы, составленные святыми, которые все время твердят про свою недостоинство. Недостоинство чего?

Отец Александр

— Вот здесь тоже важная вещь. Это как раз про то, что ряд, ну скажем так, ходов внутри духовной жизни мы берем несоразмерными. Святой не врет, когда говорит о своем недостоинстве. Это не литературное кокетство, чтобы последующие поколения впечатлялись тем, как я духовно развит. Да ну нет, все, говоримое ими в молитвах, ну понятно, мы имеем в виду, конечно, были специально, спекулятивно как бы придуманные, написанные молитвы, но те, которые относятся к святым, они, как правило, прям из их духовного опыта. То есть они не столько написаны, сколько, скажем так, сформулированы. Так вот, созерцая, то есть имея опыт соприкосновения с присутствием Божиим, человек так поражен чистотой, святостью и красотой, что может спокойно, как Пимен Великий, сказать: «Я не знаю, положил ли я начало покаянию.», и там ремарка автора что: а все знали, что он совершенен. Он ни с собой сравнивает. Он видит славу Господню и понимает: насколько это превосходит что бы то ни было . И вот в свете этого, конечно, говорит о своем недостоинстве, то есть, конечно, понимает, что: нет ничего такого, что он мог бы совершить и через это стать достойным, то есть через это заслужить это себе. То есть требовать по праву. Почему мы, собственно, и говорим обо всем об этом, как о благодати, то есть о даре. От нас есть произволение, от нас есть шаг к свободе. А от благого Бога есть бездна щедрот, из которой не убывает. Она даже как бы шире, чем сокровищница сверх должных заслуг святых длится почти там. А тут можно не считать. Вот Он всем отделяет, замечу: и злым, и добрым. Ну хочется верить, что добрым чуть больше.

М. Борисова

— Вот чем дольше мы размышляем об этом, тем больше хочется спросить: а почему человек пытается найти ответы на вопросы, которые мы сейчас задаем друг другу в кабинете психолога? Ведь, по сути дела, насколько я понимаю, логика психологии обратная духовной жизни в данном случае. То есть психология как раз скорее всего уведет от решения этих проблем. А если задача- решить их таким образом, чтобы все-таки сосредоточится именно на духовной составляющей, а не на том, что человек может впасть в депрессию, а может не впасть в депрессию, вот как бы ему избежать некомфортного состояния, которое его вгонит в болезнь и вынудит пить таблетки?

Отец Александр

— Я предельно не специалист в этой области и поэтому вообще ничего веского по этому поводу сказать точно не могу. Единственное, я могу предположить, что здесь, конечно, стоит разграничивать. Но, это разграничение скорее всего возможно только в опыте. То есть пока человек, например к священнику и к психологу не пойдет, он сам не разграничит, где у него проблемы какого уровня. А в ряде случае они, как правило, идут в совокупности. То ест это сложно запутанный клубок. И как мы понимаем, что несмотря на то, что есть ряд специалистов с корнем «психо», но они занимаются сильно разными вещами: психолог, психотерапевт, психиатр, и это прям совсем ни одно и тоже, вот точно также как бы и душепопечение, оно тоже находится безусловно где-то в этой линейке, но также занимается своей областью. И в каком-то смысле мне даже кается, базовый паттерн психологии, популярной при чем какой-то, серьезно, даже популярной психологии в том, что человеку должно стать комфортно, он может быть и неплох . То есть мы Святого Духа называем Утешитель. То есть по-английски, кстати, comforter, то есть тот, кто дает комфорт. Но, вопрос как бы природы этого комфорта. В конечном итоге у меня есть глубокое внутреннее убеждение что ряд проблем духовной жизни, выведенные в душевную плоскость и решенные душевными способами, будут как бы неправильно вылеченным переломом. То есть оно как будто все срослось, но вы, к сожалению, не сможете нормально действовать этой конечностью, и потом каждую перемену погоды у вас будут боли невероятные. Но, в целом кость наружу не торчит. Ну как-то давайте мы просто привыкнем к этому формату. Но, есть и обратная опасность, когда мы все то, что относится, собственно, к душевной области, пытаемся перетащить в узко духовную. И, собственно, человеку давненько пора принимать препараты под надзором специалиста, а он все ездит по старцам, в общем-то может привести к такому же результату. Почему мне и кажется, что в сложных обстоятельствах в клубке, с которым человек совсем никак не справляется, ему может быть и стоило бы заглянуть в две двери и заняться этим процессом прям в две руки. То есть какую-то ветку развивать в плане духовного процесса, а какую-то в плане в общем-то вполне себе такого психологического, или может быть медицинского.

М. Борисова

— То есть человек, попавший в ситуацию созависимости, я полагаю., что большинство наших радиослушателей понимают, о чем идет речь, должен пойти к психологу проконсультироваться, сходить к священнику, чтобы понять: вообще проблема смирения тут к чему-нибудь прикрепляется, или вообще не имеет никакого отношения, поскольку мы знаем, к чему приводит созависимость. Люди из самых благородных, высоких побуждений гибнут.

Отец Александр

— Считая, в том числе, что они помогают, что они как раз забывая себя, служат ближнему. В то время, как закапывают и его, и себя. Но, опять же это к вопросу, с которого мы начали наш сегодняшний разговор, да, соответствующий департамент ада, он корректно работает. То есть ряд, в том числе христианских добродетелей, криво понятый и криво право применённый, он может привести к ужасным результатам, когда на самом деле человек, считая, что он смиряется, а на самом деле он просто как бы свыкается с разрушением себя, как личности. Или вот он считает, что он бьется за достоинство, а там на самом деле уже совсем другой природы борьба, ну и дальше, дальше. Поэтому мне кажется, что корректная такая соотнесенность подходов, в ряде случаев это Соломоново решение.

М. Борисова

— Можно резюмировать, как бы вспомнив прекрасную формулу: «Блюдите, како опасно ходите!». Это, наверно, то, что нам полезно вспоминать почаще.

Отец Александр

— Ну и при всем при этом важно помнить, что не ходить мы не можем. Хотелось бы, возможно, маме сделать так, чтобы ее ребенок, учась ходить, никогда не падал. Но, так не бывает. Собственно, и в нашей внутренней жизни все утроено ровно таким же способом. Да, плохо, когда у нас есть падения и провалы. Но, вне их не осуществляется никакое движение. А где нет движения, там нет жизни.

М. Борисова

— Спасибо огромное за эту беседу. Священник Александр Сатомский, настоятель Богоявленского храма в Ярославле был сегодня в студии программы «Светлый вечер». С вами была Марина Борисова. До свидания, до новых встреч.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Фольклор московского региона». Елена Боронина
• «Богооставленность». Священник Дмитрий Полещук, Евгения Ульева, Нина Гармаш
• «23-е воскресенье по Пятидесятнице 2026г.». Священник Стахий Колотвин