«Серебряный век русской поэзии». Протоиерей Павел Карташев

У нас в студии был настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы Одинцовского района протоиерей Павел Карташев.

Разговор шел о «Серебряном веке русской поэзии», о его ярчайших представителях и о том, как об этом феномене в нашей культуре размышлял известный православный священник протопресвитер Александр Шмеман.

Этой программой мы завершаем цикл из пяти бесед, отталкивающихся от тем сборника о. Александра Шмемана «Основы русской культуры».

Первая беседа с Егором Агафоновым была посвящена христианству в русской культуры (эфир 06.10.2025)

Вторая беседа с протоиереем Павлам Карташевым была посвящена о месте Л.Н. Толстого и Ф.М. Достоевского в русской культуре (эфир 07.10.2025)

Третья беседа Аллы Митрофановой с Константином Мацаном была посвящена парадоксам развития русской культуры (эфир 08.10.2025)

Четвертая беседа с Тимофеем Верониным была посвящена феномену расцвета русской культуры в 19-м веке (эфир 09.10.2025)

Ведущая: Алла Митрофанова

---

Алла Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА, дорогие друзья, здравствуйте! Продолжаем в нашей студии цикл бесед, посвящённых в свою очередь тоже циклу бесед на одной из американских радиостанций, записанных в 70-е годы протопресвитером Александром Шмеманом, замечательным совершенно мыслителем, богословом, священником Православной Церкви в первую очередь.

прот. Павел (Карташёв)

— Литургистом.

Алла Митрофанова

— Литургистом, да, да, замечательным литургистом. Цикл его бесед называется «Основы русской культуры». И в нашей студии, как, наверное, вы по голосу уже узнали, протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы. Отец Павел, здравствуйте.

прот. Павел (Карташёв)

— Здравствуйте. Я, объявленный, и вставил словечко, простите.

Алла Митрофанова

— Замечательно сделали, прекрасно сделали. Значит, второй раз мы с вами встречаемся здесь по поводу размышлений отца Александра Шмемана, и наша первая с вами встреча была посвящена, собственно, Толстому и Достоевскому, тому месту, которое они занимают в нашей культуре. А вторая встреча будет посвящена Серебряному веку и тем безграничным и выдающимся личностям, которые его перерастают и вырастают в настоящих гигантов, я бы сказала так. Анна Андреевна Ахматова, Борис Леонидович Пастернак, Осип Эмильевич Мандельштам, ну и некоторые другие авторы, которых, наверное, тоже мы сегодня с вами так или иначе помянем. Мне было очень любопытно прочесть ту часть размышлений отца Александра Шмемана, которые касаются как раз рубежа XIX-XX веков и непосредственно Серебряного века. Он, как, в общем-то, вполне закономерно, и многие исследователи на это указывают, пишет о... Вернее, говорит о кризисе, который переживает наша культура. Вот он пишет, например, «Русская культура восемнадцать...», вернее, говорит, поскольку это всё-таки первоначально это беседы, да, его скрипты...

прот. Павел (Карташёв)

— Ну, можно сказать, и пишет, потому что скрипты писал.

Алла Митрофанова

— Скрипты писал, потом озвучивал на радио.

прот. Павел (Карташёв)

— Да, но есть и фотографии, как он это делал, и видео я не видел, но я видел, как он перед микрофоном сидит. То есть он читает, конечно же, и отвлекается, и позволяет себе какие-то устные лирические отступления, и самого себя комментирует, но в целом, как основа, перед ним его скрипт, его текст.

Алла Митрофанова

— Итак, что же он пишет/говорит: «Русская культура XVIII и XIX веков в основе своей была занята проблемами добра и зла. Это не значит, конечно, что она состояла из моральных прописей или занималась проповедью, но это значит, что она безоговорочно мерила себя некоторой абсолютной иерархией ценностей». Что же происходит, как он это обозначает на рубеже XIX-XX веков? «То, что произошло в культуре, в русской культуре в начале XX века, с этой точки зрения было явлением совершенно новым. Русское культурное самосознание не столько разделилось, разделение, как уже говорилось, бывало в ней и раньше в культуре, сколько распалось». Распалась в ней связующая нить. Да. И что это за распад?

прот. Павел (Карташёв)

— Распад. Основываясь на наблюдениях, с которыми совершенно согласен, отца Александра. Была такая сила, это подобно как... она подобна той силе, которая позволяет человеку существовать, внутренняя невидимая духовная сила, когда вся жизнедеятельность человека составляет одно целое. Душа не отлучается, не разлучается с телом, благодаря чему тело живо. Как только разлука наступает, тело возвращается откуда взято " земля еси, и в землю отидиши«. Душа возвращается на суд Божий, то есть приходит на суд Божий. Вот нечто не совсем натянутая параллель с жизненародной и отражением этой жизни в культуре и в литературе в частности. То есть, единство нашей литературы обеспечивалось теми духовно-нравственными ценностями, которые сплачивали, собирали вместе самых разных авторов, иногда очень непохожих, иногда первого ряда, второго ряда, но действительно единые критерии и единые понятия о том, что в жизни есть зло, которое подлежит обличению, в жизни есть добро, которое светит, на которое надо равняться, и которое показывает вообще, как проходить жизненный путь человеку. И, в общем, так или иначе, какого бы автора до определенного рубежа времени мы бы не взяли, все так или иначе в этом, даже без всяких деклараций, без всяких манифестов, без всяких... Будучи между собой часто очень несогласны, как, например, Тругенев и Достоевский, считали себя антиподами, или как славянофилы и западники, но и те, и другие, тем не менее исповедовали, что есть нравственность, есть те понятия фундаментальные, без которых человеческая жизнь уже не жизнь. Подводя некоторый итог, человек, которого называют отцом символизма, он писал, вторя отчасти Достоевскому, народ-то, в конце концов, разбирается, что все новые и модные учения, они так или иначе сводятся к тому, что материя главенствует, и что человек — это развитое утонченное животное, и вся эта скотская философия, она так или иначе будет распознана здоровым народным сознанием. Это некий итог предшествующего периода и той философии и того мировоззрения, которое определило во многом творчество людей конца XIX и начала XX века. То есть действительно произошло какое-то распыление, атомизация, рассеяние на очень многие течения, направления. Но как мы видим, ведь подобные явления они же не возникают вот-вот, вот вдруг по звонку или по какому-то щелчку.

Алла Митрофанова

— Абсолютно точно.

прот. Павел (Карташёв)

— Святитель Филарет, помните, говорил «наше время — наша власть», ему было видение о том, что бесы играют, сидя на музыкальных каких-то струнных инструментах, на ветках деревьев, и поют «наше время — наша власть». То есть как-то наступает что-то какое-то апостасийное, о котором и святитель Игнатий Брянчининов, и святитель Филарет Московский, то есть люди начинают это чувствовать. И вдруг она себя уже обнаруживает, маски сорваны, конец XIX, начало XX века. Вдруг в России появляется, а что появляется? А появляется то, ведь не случайно Серебряный век сравнивают с Ренессансом. А Ренессанс это что за явление такое? Это когда теоцентрический взгляд на жизнь, на культуру, вообще на мир вытесняется антропоцентрическим. То есть человек становится в голове.

Алла Митрофанова

— Ну, то есть, теоцентрический — это когда Бог в центре мира, антропоцентрический — это когда человек в центре мира.

прот. Павел (Карташёв)

— Да, а тут антропос. Антропос — человек стал в центре мира, и образовалась некая пустота, потому что человек-то должен черпать свои творческие силы. Ресурсы у него где? А если он в центре мира, то в себе самом, а в себе самом это очень быстро исчерпывается, и тогда образуется некая пустота, а свято место пусто не бывает, и чем эту пустоту заполнить? И вот рубеж конец XIX и начало XX века, отличительная черта этой эпохи в культуре и в частности в литературе — это гипертрофия эстетического, то есть преувеличение красоты, понятой как что-то самобытное, самоценное, самостоятельное в отрыве от тех истин, что провозглашались в литературе предшествующего периода.

Алла Митрофанова

— Знаете, вот что здесь меня немножечко провоцирует не то, чтобы даже на спор, но на расширение, может быть, определенное. Отец Александр Шмемон пишет или говорит: «Причем надо подчеркнуть, что дело здесь не в каком-то сознательном принципиальном аморализме, не в провозглашении каких-то новых принципов взамен старых, а прежде всего в перемене самой атмосферы, духовной обстановки, развития русской культуры во время её, — того самого возрождения, о котором мы сейчас сказали, — в начале XX века». У меня здесь сразу вопрос возникает в голове, но ведь это же не сугубо российское явление. Западная культура, к которой, безусловно, русская культура естественно относится, мы гораздо в большей степени связаны с Шекспиром, с Гёте, с Гюго, мы ментально к христианской системе смыслом тяготеем, чем к Конфуцию, например, или к индуизму, или к даосизму, или к чему-то ещё.

прот. Павел (Карташёв)

— Конечно, естественно.

Алла Митрофанова

— Поэтому на этом основании, в общем-то, мы нашу культуру, естественно, считаем частью западной культуры. Так вот, для всей западной культуры это же был общий кризис рубежа веков, и меня немножечко удивило, что отец Александр, который, вот я сейчас думаю, он трилингв. Есть билингв, а он трилингв, может быть, даже кватролингв. Потому что у него, понятно, он прекрасно говорит, думает и пишет по-русски, прекрасно говорит, пишет, думает по-французски, по-английски, не исключаю, что еще или немецкий, или итальянский, латынь, что-то вот присутствует из этих языков в его арсенале. Он здесь говорит атомарно о русской культуре. А ведь это процесс...

прот. Павел (Карташёв)

— А нужно понять, почему это.

Алла Митрофанова

— ...общезападный.

прот. Павел (Карташёв)

— Ну, во-первых, это как, знаете, как капля воды отражается, она сферичная, отражается всё окружающее, как в бисере.

Алла Митрофанова

— Согласна, да.

прот. Павел (Карташёв)

— Но у него-то цель вполне определённая и понятная. Во-первых, нужно... Я в прошлой беседе вспоминал, что я где-то в году 74-м или 75-м его слушал, и я понимал, что для нас тогда это был некий такой голос, который какие-то моменты нашей собственной жизни и нашей культуры нам объясняет. И у нас не было такого отторжения, что это ты нас там будешь из-за океана учить. Ну, во-первых, я-то был ещё старшеклассником, у меня не могло такого возникнуть.

Алла Митрофанова

— Какое счастье! Когда вы старшеклассник, услышать такой живой, проницательный голос.

прот. Павел (Карташёв)

— Вот такой густой, бархатный, такой баритон, такой... Я даже не смогу это сымитировать, изобразить, но это голос, который не забывался, кстати, он был такой плотный, такой насыщенный, сама тональность, сам тембр необыкновенно красивый, знаете. Удивительно красивый! Я потом, вот эти голоса, которые, я немножко отвлекусь, митрополита Антония Сурожского.

Алла Митрофанова

— Да, да, да. (Радостно.)

прот. Павел (Карташёв)

— Эти голоса, у которых были какие-то интонации и междометия, и частицы той России русской литературе и поэзии. Это совсем не парадоксально, она, может быть, удивительна. Отца Александра приобщил глава, начальника того корпуса, кадетского, кажется, военного, в котором он учился, с фамилией Римский-Корсаков. Он, увидев, почувствовав в мальчике какое-то расположение, может быть, благодатную почву, он его приглашал иногда в свой кабинет и читал ему русских поэтов. То есть, это прививка, вот эта русская культура. Но я к чему? Почему только русская культура, хотя процесс-то общемировый? Потому что отец Александр, он обращен к нам и в какой-то степени, наверное, сознательно, наверное, скорее всего сознательно, воспринимает свою миссию, как миссию воссоединения времен, связь которых, Шекспир, прервалась. То есть, он какой-то такой челнок, он та нить, которая сшивает это распавшееся. И он нам объясняет многое, рассказывает нам, в какой-то мере произнося, или называя какие-то произведения, или может, это вещание идет на широту нашей Земли, поэтому очень многие люди для себя тогда открывали произведения и имена, и потом вслед за этим тянулись, хотя мы и издавали. И русская культура, я имею в виду именно русская культура советского периода достигала тоже необыкновенных высот и вспомнить только современников всего этого, Сергея Сергеевича Аверинцева и Михайлова, и прочих-прочих, которые были великими мыслителями и до сих пор ими остаются, и которые до сих пор. Но, тем не менее, для массы народа он выполнял очень важную просветительскую функцию, поэтому ему нужно было сейчас говорить не обо всём и не в широком контексте, иначе бы это было растечение мысью по древу, вот, а нужно было как-то сосредоточить конкретно на том, что нас может зацепить, вот не Кнут Гамсун и не Рильке, в первую очередь, которого там и Пастернак и Ахматова любили очень и ценили, а именно русская культура! И поэтому, когда он обращает наше внимание на процессы, происходящие в русской культуре рубежа веков, подразумевается латентно, что, конечно же это — Россия не в отрыве. Россия, она часть европейской культуры и того времени, и до сих пор, но мы, может быть, из-за этого выросли.

Алла Митрофанова

— Протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмые, я, Алла Митрофанова, мы продолжаем беседу об осмыслении протопресвитером Александром Шмеманом XX века в истории русской культуры. «Основы русской культуры», так называется цикл его бесед, который сейчас издан в издательстве Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, и, в общем-то, издан уже не впервые, издание, что называется, расширенное и дополненное, вышло вот сейчас. Отец Павел, чтобы вот некоторые точки над «ё» раставить, мне бы хотелось, чтобы мы с вами сейчас буквально в нескольких словах, максимально кратко, насколько это возможно, потому что я понимаю, что это тема для отдельного огромного разговора или даже для серии бесед, обозначили причины того кризиса, к которому наша культура подходит на рубеже XIX-XX веков. Мне кажется, что причины эти, они лежат в самых разных плоскостях, и в социальном, и в экономическом, и, ну, политическое сейчас измерение трогать не будем, да, и в духовном измерении, безусловно, тоже.

прот. Павел (Карташёв)

— Да, они все связаны между собой. Это, знаете, звенья одной цепи или, вернее, клубок, некий клубок. Попробуй иногда прилипшую ниточку в клубке вытащить отдельно. Рубить гордиев узел!

Алла Митрофанова

— Это да. Знаете, я помню, как меня потрясло, по-моему, на третьем курсе, что ли, мы были в университете, к нам пришла совершенно космического масштаба профессор Марина Прокофьевна Кизима. И она специалист как раз по западной литературе XIX-XX веков, нам она XX век читала, и вот среди причин вот этого кризиса, я помню, она их перечисляла, мы, естественно, всё это записывали, потому что это было как воздух, как будто бы тебе, наконец, объясняют, что происходит с тобой сейчас, ты начинаешь всматриваться в корни, да, и делать открытия, так вот оно откуда всё взялось. Она упомянула среди одной из причин изобретение конвейера Генри Фордом. Меня так удивило, думаю, конвейер, как так, ну мы тут о высоком, а тут какой-то конвейер, и тут до меня начинает доходить, а ведь конвейерное производство, которое безусловно становится мощнейшим прорывом в самых разных сфер человеческой жизни, да, и весь научно-технический прогресс, и то облегчение бытовой жизни, которое мы сегодня имеем, это тоже следствие изобретения конвейера, это, безусловно, всё очень важно, но...

прот. Павел (Карташёв)

— Вспоминается «бытоулучшительная партия», преподобный Серафим так называл... Но это все следствие, при всем уважении.

Алла Митрофанова

— Цена вопроса, да, на что нам Марина Прокофьевна указывает. Это всё хорошо и замечательно, но посмотрите, ведь человек перестаёт быть творцом. Когда человек, это то, что у Чарли Чаплина в гениальном фильме «Новые времена».

прот. Павел (Карташёв)

— Да.

Алла Митрофанова

— Показан человек, как винтик системы. Если раньше он производством занимался от и до, ну или во всяком случае существенное участие принимал в производстве, не знаю, башмачка, кареты, я не знаю, чего угодно, часового механизма.

прот. Павел (Карташёв)

— Всё в отдельности было произведением искусства.

Алла Митрофанова

— И это произведение искусства, и он видит результаты своего труда. То теперь он стоит: «... Все долбим, долбим, долбим/ Сваи забиваем./ А бывал ли ты любим/ И незабываем?», — и я понимаю, что даже в промышленности процессы влияют на человеческое вот это самосознание.

прот. Павел (Карташёв)

— Но откуда они возникли?

Алла Митрофанова

— Хороший вопрос. Ну, естественно, если мы будем говорить о причинах этого кризиса, то поскольку мы на Радио ВЕРА...

прот. Павел (Карташёв)

— А мы уже некоторые назвали же.

Алла Митрофанова

— Да, да.

прот. Павел (Карташёв)

— Мы уже некоторые назвали, что в центре был Бог долгие века, и человек соизмерял всё, что совершается вокруг, с правдой Божьей, которая была ему возвещаема в Евангелии, в Священном Писании, Церковь постоянно об этом проповедовала, и его воспитывали в том ключе, в том аспекте, что ну да, вот надо придерживаться определённых понятий тогда, это первое. Второе, когда она, это правда, уходит, то образуется некая пустота, а человек по-прежнему энергичен, кормят хорошо, деятелен, и ему нужно эту пустоту заполнить. Чем? Естественно, внешним, потому что он сам-то всплыл на поверхности.

Алла Митрофанова

— А почему образовалась пустота, отец Павел?

прот. Павел (Карташёв)

— А образовалась пустота от одной единственной причины, которая уходит не просто в глубину веков, а которая берет свое начало в раю.

Алла Митрофанова

— Гордыня?

прот. Павел (Карташёв)

— Нет. Безбожие. То есть безбожие — отказ от Бога.

Алла Митрофанова

— По сути, гордыня. Себя на место Бога.

прот. Павел (Карташёв)

— Да сама-то гордыня уже это уже качество, которое возникает от того, что человек вдруг подумал, а я ведь и сам-то как? Да, это гордыня уже, как проявление. Но безбожие, оно имеет очень много лиц. Оно по-разному себя проявляет в жизни. И любой порог, он так или иначе, конечно, вырастает из гордыни, но сама гордыня питается тем, что человек оказывается в центре. Он пуп земли! Он центр мироздания.

Алла Митрофанова

— И при этом, смотрите, Ницше говорит, что Бог умер, и ему верят, и целая, я не знаю, плеяда философов, мыслителей начинают исследовать эту тему с самых разных сторон. Ну, кстати, Льва Николаевича Толстого тоже, упомянутого нами в прошлый раз, эта тема стороной не обошла. А если Бог умер, то кто же тогда я? И к чему я стремлюсь? И где вот тот источник, который дает мне жизнь, и к которому хотелось бы возрастать? Получается, что мы такие потерянные отроки во Вселенной.

прот. Павел (Карташёв)

— Ну да, действительно. Ну что же, ведь и опять же, мы вспоминали с вами Достоевского в «Сне смешного человека». Стали появляться люди, которые начали придумывать, как бы всем вновь так соединиться, чтобы каждому, не переставая любить себя больше всех, в то же время не мешать никому другому, и жить таким образом всем вместе, как бы в некоем согласном обществе, и за эту идею стали воевать, разгораться войны и так далее, чтоб другого увидеть. То есть, ну куда, как этот треножник не кинешь, он всё встаёт на три ноги. То есть он все говорит, ну, когда без Бога, то все, ты посмотри, что творится, ты сам с ума сходишь, ты истребляешь себе подобных. И в Серебряном веке ничего такого вот... ! Но это же был Серебряный век — своего рода переходный этап от той поры, когда все-таки еще никто не осмеливался подвергать сомнению фундаментальные ценности и ориентиры, а тут вдруг, в тихомолку, под шумок: а, в общем-то, они особо и не нужны, а можно жить и без Бога.

Алла Митрофанова

— Ну как не осмеливались, ведь Достоевский как раз ведь весь о том, как эти ценности...

прот. Павел (Карташёв)

— Он предупреждает.

Алла Митрофанова

— ... уже подвергнуты сомнению, и к чему это может привести.

прот. Павел (Карташёв)

— И вдруг, смотрите! А в Серебряном веке Достоевских-то не было, почему? А, в общем, уже площадка расчищена, уже не надо никого, а все и так живут без Него, а всем и так хорошо, и все и так заняты ложно понятой красотой.

Алла Митрофанова

— И посмотрите, кстати говоря, мы сказали сейчас о попытке человека стать на место Бога, ведь один за другим человеческое самолюбие начинает получать удары от самого себя.

прот. Павел (Карташёв)

— Да, конечно.

Алла Митрофанова

— Тот же, пожалуйста, технический прогресс: телефоны, телеграфы...

прот. Павел (Карташёв)

— Кинематограф.

Алла Митрофанова

— ... распространение. Скорость распространения информации, которая всё возрастает, а ведь человеческий организм, мозг, он к этому ещё не адаптирован. Когда у нас сейчас, мы идём, у нас мельтешение картинок перед глазами.

прот. Павел (Карташёв)

— Как хорошо Ахматова об этом «бесе времени» писала — о скорости.

Алла Митрофанова

— Да.

прот. Павел (Карташёв)

— Об этом ускорении.

Алла Митрофанова

— Вот, пожалуйста, кстати, да, ускорение. Потом, ну, я не знаю, появление автомобиля, поезда уже есть, да, появление автомобиля, путешествие из Петербурга в Москву, которое раньше давало человеку возможность отрефлексировать то, что с ним происходило, происходит, в какой он точке, почему он здесь. Теперь это расстояние стремительно сокращается, время преодоления этого пути стремительно сокращается, и, в общем-то, опять же, человек, то есть спрессовывание времени, спрессовывание пространства, нарастающий информационный поток, все это нагрузка для...

прот. Павел (Карташёв)

— Мы же говорим с вами, когда мы сейчас с вами, благодаря средствам массовой информации, для нас Земля стала очень маленькой, и у нас самолёты, дистанционное общение с любым континентом — они как бы отменили пространство. Но оборотная сторона этой медали — время, и мы отменили время!

Алла Митрофанова

— О да!

прот. Павел (Карташёв)

— У нас теперь нет ни того, ни другого.

Алла Митрофанова

— Но только это не та вечность, в которую мы призваны, а что-то совсем другое.

прот. Павел (Карташёв)

— А это дыра!

Алла Митрофанова

— Да, ну и естественно, чтобы нам опять же не уходить глубоко в размышления об этом кризисе рубежа XIX-XX веков, скажу лишь, что, конечно же, Первая мировая война, которую называли Великой войной, когда она началась, это тоже серьёзнейший удар и потрясение для всего человечества, для западной культуры в первую очередь, потому что это время, когда впервые применяется оружие массового поражения, и человеческая жизнь обесценивается до предела, она никогда не стоила так мало, как в эту первую проклятую, в эту Первую мировую войну. И, собственно, литература потерянного поколения во многом вырастает оттуда. Поэтому вот почему мне кажется, кризис, который переживает русская культура, это часть большого кризиса западной культуры.

прот. Павел (Карташёв)

— А мне это не кажется, это так и есть, иначе быть не может. Потому что мы уж такими нитями ... да и вообще это одно пространство.

Алла Митрофанова

— Смысловое, да, конечно.

прот. Павел (Карташёв)

— Понятно, но, конечно, иногда у нас появляются в нашей истории такие титаны, как Достоевский, который заранее говорит, за десятилетия, о том, куда приведет развитие тех тенденций, что он наблюдал, что он чувствовал. Но да, вот, и в Серебряном веке возникают фигуры — люди, которые родились, когда не могли не пропитаться всей этой атмосферой, и которые потом дожили до лет, и увидели, что все это привело к торжеству тоталитаризма, к такому времени, когда, как пишет отец Александр «под строгим окриком Сталина». Всякие искания, -измы: футуризмы, эгофутуризмы, акмеизмы, символизмы — всё это просто прекратилось, но и людям этим суждено было, переболев той атмосферой, которая была тогда, атмосфера была ... атмосфера была свойственна и было ещё такое некое преувеличение того, с одной стороны, преувеличение серьёзности тех проблем, которые переживало общество накануне революции, видели зло совсем не там, где оно действительно было. И Блок, о котором пишут, и совершенно справедливо, правомоверно, что он такой символ этого времени, вот в «Возмездии», во второй главе, в прологе он пишет...

Алла Митрофанова

— «Вершина, — говорит отец Александр, — и одновременно синоним Серебряного века». Александр Блок.

прот. Павел (Карташёв)

— Он пишет в 1911-м году: «В те годы дальние, глухие, / В сердцах царили сон и мгла: / Победоносцев над Россией / Простёр совиные крыла, / И не было ни дня, ни ночи, / А только — тень огромных крыл», — я, когда это читаю каждый раз, мне хочется вскрикнуть: Ну да! Победоносцев помешал, Константин Петрович. В принципе, такой, ну, правовед, человек на своем месте. Я к нему не испытываю никаких отрицательных свойств. Тем более, знаю его жизнь, и знаю, какие он замечательные воспоминания о своем детстве оставил. Но дело даже не в Победоносцеве, а в том, что козла отпущение это не надо искать, что при том, что он простёр савиные крыла. Да когда же? при каком же? в какую же пору, чтобы расцвели такие, такое многообразие всех этих самовыражений, которые, всех этих художников и поэтов, которые отождествляли самовыражение со своей миссией? Ну, трагически погибший Гумилёв так и считал, что поэзия, она — самовыражение, которое пользуется самым удобным материалом — словами, что это выражение своего «я», вот это своё выросшее до небес «я». Вот это «Я», «Эго»! И это одна из отличительных черт, потому что все эти дробления, все эти направления, каждый не общался с другим, презирал, иногда иронизировал, высмеивал.

Алла Митрофанова

— Да общались они! Они одно дело декларировали, а другое, что...

прот. Павел (Карташёв)

— Понятно, что ...

Алла Митрофанова

— ... и Блок, и Гумилёв, все они общались.

прот. Павел (Карташёв)

— Я имею в виду, что некой энергетикой для их творчества было то, что обличать акмеистов в заблуждении, что они слишком внимательны к детали, что они слишком основываются на акме, на этом камне земной жизни и так далее. Это тоже входило в программу их деятельности.

Алла Митрофанова

— Но подождите, но ведь акмеисты тоже символистов обличали. Вы помните, как там у Городецкого? «Прости, пленительная влага / И первоздания туман! / В прозрачном ветре больше блага / Для сотворённых к жизни стран. /Просторен мир и многозвучен / И многоцветней радуг он, / И вот Адаму он поручен, / Изобретателю имён», — сейчас до конца не помню, наизусть, но смысл такой, что вот мы наследники Адама, потому что вот в этой чистоте и простоте, в отличие от вашего символистского там тумана, да, туманов, роз и чего-то там...

прот. Павел (Карташёв)

— Но на самом деле тоже требует определённой подготовки восприятия даже и этого стихотворения, оно отмечено вот этой непростотой, непрозрачностью слова. Общая черта всей этой эпохи, что в простоте слово не может сказано быть, потому что оно многозвучно, многогранно, многосмысленно, но оно таит в себе разные грани. И так или иначе, сейчас уже спустя время отсылают к Владимиру Соловьеву, как человеку, который тон задал, который написал несколько «программных» стихотворений.

Алла Митрофанова

— Философ Владимир Соловьев, сын историка Сергея Соловьева.

прот. Павел (Карташёв)

— Сергей Михайлович Соловьёв, Владимир Сергеевич Соловьёв, когда студентов спрашивают, знаете ли вы Владимира Соловьёва? Они говорят: да, конечно.

Алла Митрофанова

— Вот я на всякий случай.

прот. Павел (Карташёв)

— Да, да, да, да, знаем ... Последние новости, шоу там... Или ещё что-нибудь.

Алла Митрофанова

— Нет! Ни в коем случае.

прот. Павел (Карташёв)

— Нет, почему? И этот Владимир Соловьёв, и тот Владимир Соловьёв. Но я говорю, это очень яркая страница в истории русской культуры — Владимир Сергеевич Соловьёв. Поэтому в истории уже сейчас отсылают к его «программному» стихотворению. Оно сейчас называется программным, «Милый друг ... », да?

Алла Митрофанова

— " ... иль ты не видишь, что всё ..."

прот. Павел (Карташёв)

— ... видимое нами -только отблеск, только тени / От незримого очами? / Милый друг, иль ты не слышишь, / Что житейский шум трескучий — / Только отклик искажённый / Торжествующих созвучий?/ Милый друг, иль ты не чуешь, / Что одно на целом свете — / Только то, что сердце к сердцу / Говорит в немом привете?"

Алла Митрофанова

— Протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы проводят с нами этот «Светлый вечер». На пару минут мы сейчас прервёмся, и вернёмся к разговору о Серебряном веке и о тех, кто вырастает из него.

Алла Митрофанова

— «Светлый вечер» на Радио ВЕРА продолжается, дорогие друзья, напоминаю, в нашей студии протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы. Я, Алла Митрофанова, и мы размышляем нас на полях «Основ русской культуры» протопресвитера Александра Шмемана.

прот. Павел (Карташёв)

— Мы сейчас к нему безусловно вернёмся.

Алла Митрофанова

— Цикл его бесед, да.

прот. Павел (Карташёв)

— Но мне хочется тему Соловьёва немножко договорить. Соловьёв, это был человек, он был мыслитель, я с детства считал, что это главный вообще специалист по всей философии мировой, потому что у меня был «Брокгауз и Ефрон» (В 1889 году в Санкт-Петербурге типограф Илья Ефрон при участии немецкого издательства F.A. Brockhaus открывает издательское общество «Ф.А. Брокгауз — И.А. Ефрон», Немецко-российское сотрудничество было направлено на перевод и издание на русском языке энциклопедии Брокгауза. Именно в этих целях и создана типография Ефрона, просуществовавшая до 1930 года, — прим. ред.), и я, ну, не в детстве, конечно, в отрочестве, в юности, когда я листал страницы, любая философская статья подписана — В. Соловьёв. Но Соловьёв был при этом ещё и очень ироничный, и самый ироничный человек. Эпитафию бесподобную, я сейчас не буду её цитировать, суть, которую он сам себе написал, о том, что полезна одна вера. Но когда он столкнулся с этим явлением символизма, а символисты вроде как вот, пожалуйста, «программное» стихотворение «Милый друг, иль ты не видишь/ ... иль ты не слышишь/, ... иль...», — так далее, «... что сердце к сердцу ...», — он хлёстко сначала в нескольких рецензиях на вышедшие символические сборники, просто расчехвостил, размазал символистов! Во-вторых, написал трёхчастное стихотворение, наверное, его все знают, но чтобы нас себя повеселить сейчас: «Горизонты вертикальные/ В шоколадных небесах,/ Как мечты полузеркальные/ В лавровишневых лесах./ Призрак льдины огнедышащей/ В ярком сумраке погас,/ И стоит меня не слышащий/ Гиацинтовый пегас./ Мандрагоры имманентные/ Зашуршали в камышах,/ А шершаво-декадентные/ Вирши в вянущих ушах».

Алла Митрофанова

— Он тролль восьмидесятого уровня. (Смеется.)

прот. Павел (Карташёв)

— Дааа, то есть он их так... вот. «На небесах горят паникадила,/ А снизу — тьма./ Ходила ты к нему иль не ходила?/ Скажи сама!» (Смеется.)

Алла Митрофанова

— Да-да-да.

прот. Павел (Карташёв)

— Вот. И вот этот человек написал несколько удивительных, замечательно глубоких, красивых стихотворений: «Имману-Эль», и другие духовные. Философская лирика Владимира Сергеевича Соловьёва, она, конечно, как бы такой фундамент, но он-то себя символистом не видел, и он-то писал из глубины своего ума, мысли о том, как ему представлялся мир. Он замечательный, безусловно, поэт. Но вот воспитанные в этой среде, как говорит отец Александр, появление Анны Ахматовой в эту пору в русской литературе, в последние годы перед войной и революцией, было фактом, прежде всего, несомненной поэтической удачи. Но тогда эта удача никому, конечно, не показалась глубокой или значительной. А потом уже со временем и Ахматова, и Пастернак, в силу прожитой жизни, но это всё провиденциально, промыслительно, они выросли и преодолели все то, что было тогда когда-то, и уже современники в начале 20-х годов услышали, что тональность поэзии Ахматовой стала совершенно другой, она пережила в себе такие утраты и такие страдания, и не отказалась от своего пути. «Мне голос был. Он звал...» , — он звал как-то, не помню.

Алла Митрофанова

— Утешно.

прот. Павел (Карташёв)

— " ... утешно, /... Оставь ...

Алла Митрофанова

— «Оставь Россию навсегда».

прот. Павел (Карташёв)

— " ...Россию навсегда«. Вот. То есть она остаётся собранной, верной, немногословной и никогда не ..., так знаете, подчёркнуто не заявлявшей о своём мировоззрении, но то, что она оставила нам очень лаконичное и краткое о своём уповании, о своей вере это ... это такие жемчужины, это бриллианты в Русской культуре.

Алла Митрофанова

— Меня знаете, что потрясает в Ахматовой, свою «Поэму без героя», знаменитую в общем-то, её можно сказать вершинное такое произведение. Поэму, я про себя называю поэмой покаяния, поэмой оплакивания и себя в прошлом, и всех тех, кого уж нет рядом с нею. Она же, видите, в 40-м году она садится ее писать, вспоминает 1913 год, 13-й год предвоенный, и 40-й на территории Советского Союза предвоенный, хотя Вторая мировая война в этот момент, конечно же, уже идет. Вот она как будто бы предчувствует катастрофу и спрашивает с себя. А что я, какую я лепту могла бы внести в то, чтобы ее предотвратить? Притом, что я никакая там не сильный мира сего, голоса моего сейчас никто не слышит, и ничего. Вот ну что, что?

прот. Павел (Карташёв)

— Вы совершенно верно, это вот и «Реквием», конечно, но еще больше «Поэма без героя».

Алла Митрофанова

— «Поэма без героя»!

прот. Павел (Карташёв)

— Это своеобразный акт покаяния, и осмысления.

Алла Митрофанова

— И она там, понимаете, вот эти пронзительные строки, как она пишет, что ей по сюжету поэмы к ней приходят призраки из прошлого под маскарадными масками. Она на них смотрит и говорит, ну что ж: " ... Веселиться — так веселиться,/ Только как же могло случиться,/ Что одна я из них жива?" И действительно, в 40-м году кто там рядом с ней? Пастернак? Чуковский? Чуковский Корней Иванович, Лидия Корнеевна Чуковская. Ну, кто, ну, вот из того круга...?

прот. Павел (Карташёв)

— Мандельштама уже нет.

Алла Митрофанова

— Да. Цветаевой уже нет.

прот. Павел (Карташёв)

— Да.

Алла Митрофанова

— Ну, или скоро не станет.

прот. Павел (Карташёв)

— Скоро не станет.

Алла Митрофанова

— Да, скоро не станет. Сын... Муж в могиле, сын в тюрьме.

прот. Павел (Карташёв)

— Да.

Алла Митрофанова

— Вот. И так каждый. Есенина нет, Маяковского нет. Они были. Вот они были. И их нет.

прот. Павел (Карташёв)

— Ну, вот она эти, эти тяжелейшие, эти великие жизненные испытания, они её, безусловно, выковали, заковали. Её мудрость, жизненную внутреннюю силу, она стала способна к духовным прозрениям.

Алла Митрофанова

— Это правда!

прот. Павел (Карташёв)

— Безусловно, и они ей помогли потом в дальнейшем выстоять и сказать и написать те слова, которые она нам оставила, и одновременно одолеть, преодолеть то тёмное, что время от времени в прошлом, как она сама считала, случалось в её творчестве. И вот об этом преодолении, прежде всего, конечно, «Реквием», который она пишет под впечатлением от тех страшных событий, когда арестовывали, уводили, и когда передачи она носила.

Алла Митрофанова

— Она стояла в очереди в тюрьму «Кресты» вместе с другими матерями и женами, и....

прот. Павел (Карташёв)

— Ее спросили, а вы можете это объяснить?

Алла Митрофанова

— «И я сказала: Могу».

прот. Павел (Карташёв)

— Могу.

Алла Митрофанова

— И тогда что-то, я сейчас дословно не помню, но смысл такой, что некоторое подобие улыбки отразилось на том, что некогда было ее лицом.

прот. Павел (Карташёв)

— Но вот ещё больше, я совершенно с вами согласен «Поэма без героя» — это поэма-исповедь или поэма-покаяние. То есть она отображает себя, как вы справедливо заметили, во многих персонажах: Козлоногая, Донна Анна, Коломбина, неясная тень. Поэма — это просто энциклопедия литературных аллюзий и всяких реминесценций. Один там перечень только, кого она вспоминает.

Алла Митрофанова

— А помните, как она там про себя говорит: «... С той, какую была когда-то / В ожерелье чёрных агатов/ До долины Иосафата, /снова встретиться не хочу...» То есть я не хочу возвращаться к себе той, которой я была вот в этой бродячей собаке.

прот. Павел (Карташёв)

— Да, но всё это перечисление, его можно назвать, это такое силовое поле сопряжения, когда сталкиваются отдалённые люди в её памяти, в её душе, в её сердце, и вот замечательное наблюдения Сергея Сергеевича Аверинцева, именно в таких сопряжениях раскрывается смысл этой покаянной исповеди. Аверинцев утверждает, что «Поэма без героя» стала прощанием Ахматовой с двусмысленным миром, то есть с той неопределённую прежде амбивалентностью бытия и творчества, которые отмечали и Эйхенбаум, и Цветаева, и другие. То есть, в «Поэме без героя» она изживает это, она из памяти вытаскивает и преодолевает, безусловно. А и «Реквием», и «Поэма без героя», они уже содержат все те образы, которые мы сейчас... и не только они ... наступает эпоха, когда она о некоторых вещах не может уже не говорить открыто. Раньше она об этом... Она была человеком цельным, в отличие от того же Бориса Леонидовича Пастернака, она не отметилась партийными какими-нибудь или революционными темами и поэмами, то есть она была человеком, который был последователен, который был последователен. Именно Жданов и, кажется, и Сталин потом это повторял: блуднице и монахине. То есть, вспоминая ее ну не блудную, а такую вот жизнь, ну, конечно, жизнь, она молодая, красивая, она талантливая необыкновенно, она пользуется успехом, и эта страница была перевернута. И вот она, они очень четко уловили, что наступила очень строгая пора в ее жизни. Вот в чём застану, в том сужу, она прожила большую часть своей жизни уже во внутренней, посвящённой преданности тому, что она когда-то ей было привито, и она восприняла это. И вот есть такое у неё замечательное стихотворение, у Ахматовой, которое очень о многом говорит в её творчестве. Она пишет о том, что: «Кого когда-то называли люди/ Царём в насмешку, Богом — в самом деле,/ Кто был убит — и Чьё орудие казни /Согрето теплотой моей груди...» Вот это вот это начало этого стихотворения, а конец его: «Ржавеет золото и истлевает сталь,/ Крошится мрамор — к смерти все готово./ Всего прочнее на земле печаль/ И долговечней — Царственное слово». Я много лет назад думал, что такое? Ну, понятно, Екклесиаст, печаль. Конечно, в мире-то, ну что, мир, мы, когда становимся мудрымы, мы видим, что расставаться со всем приходится, что ты не врастешь, что ты не устроишь себе рай на земле, что какой-то грустью все несколько, ну, так покрыто. Человеку, особенно мудрому, который видит, как жизнь уходит. Но это не конечное слово жизни. Долговечнее всего Царственное слово, в 1945 году она это говорит. Слово Царя, Царя Славы! Долговечнее Царственное слово, то есть, а слово Божие, оно переживает и объясняет все.

Алла Митрофанова

— Протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы, проводит с нами этот «Светлый вечер». Помните, как Бродский о ней написал в стихотворении «На столетие Анны Ахматовой»? Он же там взял вот эту строчку из... У Ахматовой эпиграф к «Поэме без героя» — «Deus conservat omnia» — «Бог сохраняет всё». Это девиз из герба Шереметьевского дома, где она жила, собственно, в Петербурге. И Бродский, по-моему, очень точно улавливает вот эту глубинную суть Ахматовой в вот этот последний период ее жизни, ее рефлексии, ее вот этой какой-то глубочайшей трансформации, что ли.

прот. Павел (Карташёв)

— Да. А Шмеман, в свою очередь, очень точно Пастернака и Ахматову называет символическими фигурами, символ соединения двух половинок.

Алла Митрофанова

— Земного и небесного?

прот. Павел (Карташёв)

— И не только, а даже в их собственной биографии предреволюционного, начала пути, и того, к чему в конце концов они пришли, осмыслив и жив, преодолев, объяснив самим себе, что это было. То есть, это действительно связь времен, они осуществили в себе самом, ну, Пастернак так и замысливал «Доктора Живаго», свой роман, чтобы восстановить память в том поколении, которое вступало в жизнь в его время.

Алла Митрофанова

— И описать свой собственный путь. Вот этой революционной молодёжи 1903 года, поклонявшейся Блоку, как он там описывает Юрия Андреевича Живаго, Тоню там и вот весь их кружок.

прот. Павел (Карташёв)

— А как кончается «Доктор Живаго»? Гордон и Дудоров сидят, и помолчав: «Так было уже несколько раз в истории. Задуманное идеально, возвышенно — грубело, овеществлялось. Так Греция стала Римом, так русское просвещение стала русской революцией. Возьми ты это блоковское: „Мы, дети страшных лет России“ — и сразу увидишь различие эпох. Когда Блок говорил это, это надо было понимать в переносном смысле, фигурально». Вот это именно фигурально в Серебряном веке, все еще не сбылось, все еще была игра. «И дети были не дети, а сыны, детища, интеллигенция, и страхи были не страшны, а провиденциальны, апокалиптичны, а это разные вещи. А теперь всё переносное стало буквальным, и дети — дети, и страхи страшны, вот в чём разница», — пишет Пастернак в последних строках своего романа. Страхи стали страшны.

Алла Митрофанова

— И страхи, да, и дети, да, и страхи действительно стали страшны. То есть это не те чудовища, от которых можно спрятаться под одеялом, а это реальность, в которой, да, в которой люди проснулись однажды. И знаете, что поразительно для меня в этом романе, конечно. тот путь, который Пастернак находит ведь и для самого себя. Он же, он очень честно в этом романе описывает свой собственный путь, как мне кажется. «Не надейтеся на князи, на сыны человеческия...».

прот. Павел (Карташёв)

— Вот-вот-вот.

Алла Митрофанова

— Не в них спасение. И он четко понимает, где оно.

прот. Павел (Карташёв)

— И как замечательно. Так это же перекинутый мост в те ценности, в ту атмосферу, в тот дух, который соединял русскую литературу, русскую культуру, делал её целостным явлением.

Алла Митрофанова

— Евангелецентричным!

прот. Павел (Карташёв)

— Евангелецентричным. Целостным явлением! Целостным явлением. То есть вот, а куда же? А в основе-то всех бед, что? Люди забывают. Кстати, преподобный Максим Исповедник вообще считал, что это начало всех вообще грехов и заблуждений — забвение, забвение Бога. Забвение своего происхождения. Забвение о том, откуда мир, и куда он. И вот когда в человеке возникают эти помрачения, разрывы, тогда разрывается и сама жизнь вокруг него, тогда возникают все эти катаклизмы и катастрофы. То есть, сначала все происходит здесь, в голове и в сердце. Вот. Человек отказывается, как некогда прародители, как некогда прародители. А Ахматова, она отличается тем, что она, как все великие художники, она прозревает. «В каждом древе распятый Господь,/ В каждом колосе тело Христово,/ И молитвы пречистое слово/ Исцеляет болящую плоть». Четверостишее! Его можно разбирать ну часа полтора. То есть сначала в каждом древе.

Алла Митрофанова

— Или два раза по полтора часа.

прот. Павел (Карташёв)

— Или два раза по..., в каждом древе! Мы вспомним здесь и Древо познания добра и зла, и крест Христов, и в каждом древе распятый Христос. То есть, с одной стороны, это источник питания, и это красота. И это питание, и эту красоту мы сделали орудием казни. Кто сделал? Кому в голову пришла такая страшная мысль об этой самой мучительной изуверской казни, когда человек под тяжестью собственного тела умирает несколько иногда дней от удушья? Но, в то же время, другой путь в каждом колосе тело Христово, но не в колосе буквально, нужно еще увидеть, как приготовить, как эти зерна превратить в муку, муку в тесто, как это тесто испечь, как это вручить Богу, чтобы Господь это осветил, и мы через этот наш труд возвращения к замыслу Божию соединились с самим Богом. А как соединились? А есть нечто духовное, что уже не столько весомое и очевидно, как дерево или пшеница, но которая исцеляет, то есть делает целой, собирает всё целое, и молитвы пречистое слово, какого оно цвета, запаха, звука, веса — нету, однако же оно делает целым болящую, без этого болящую плоть.

Алла Митрофанова

— Как это всё рифмуется со стихами Бродского «На столетие Анны Ахматовой»? «Страницу и огонь, зерно и жернова, секиры остриё, и усечённый волос — Бог сохраняет всё ...»

прот. Павел (Карташёв)

— Внимательный читатель и прилежный ученик, воздавший благодарность своей учительнице стихотворением, в частности, великолепным шедевром — «Сретенье», да, вот, то есть, ну, а кульминацией, пиком, если можно сказать, а так сказать нельзя, но если бы мы сказали так шаблонно; религиозные грани творчества Анны Андреевны Ахматовой — это те строки из «Реквиема»: «Не рыдай Мене, Мати, во гробе зрящи». Это эпиграф, это ирмос девятой песни канона Великой Субботы.

Алла Митрофанова

— В смысле да, которую она берет эпиграфом к одной из частей своей поэмы, и там всего четыре строчки.

прот. Павел (Карташёв)

— «... Хор ангелов великий час восславил,/ И небеса расплавились в огне./ Отцу сказал, почту меня оставил, А матери, о, не рыдай меня. Наоборот, Отцу сказал: «Почто Меня оставил?»/ А Матери: «О, не рыдай Мене...». А дальше, а дальше ещё глубже, не ещё, но по-другому глубоко. «Магдалина билась и рыдала,/ Ученик любимый каменял,/ А туда, где молча Мать стояла,/ Так никто взглянуть и не посмел». И мне приходилось обращать внимание, насколько художнический взгляд и художественный одновременно человека, воспитыванного в православном христианстве, в данном случае, отличается от католического взгляда на те же самые события. В католицизме — натурализм, станции, прибивание гвоздей — все это подробно расписывается и муссируется. А здесь какое целомудрие! «А туда, где молча мать стояла, так никто взглянуть и не посмел», — то есть, какая-то необыкновенная чуткость и целомудрие Анны Ахматовой, выразившаяся в лапидарных, кратких, чеканных словах. Тут не поэмы, тут не триптихи и диптихи, тут не монументальное искусство. Тут мы иногда сравниваем поэзию, потому что слов немного, но сказано очень много, с инструментом нейрохирурга, который, раздвигая, не раздвигая ткани, проникает в самую глубь и делает укол в сердце, ничего, по видимости, не разрушая. То есть вот эти поэтические... Чем поэзия отличаетс? Поэзия отличается глубиной, точностью и заостренностью. Это не море слов, не течение, а это отобраннейшие слова.

прот. Павел (Карташёв)

— Как вы это точно сравнили с нейрохирургическим вот этим проникновением.

прот. Павел (Карташёв)

— Да.

Алла Митрофанова

— Тончайшей иглы...

прот. Павел (Карташёв)

— Тончайшей иглы.

Алла Митрофанова

— ... которая исцеляет...

прот. Павел (Карташёв)

— Которая исцеляет.

Алла Митрофанова

— ... то есть делает целым, разорванную ткань бытия.

прот. Павел (Карташёв)

— Ты живёшь потом с этими словами, и они в тебе всё прорастают, плодоносят, они все тебя как-то... И ты с этой стороны взглянул, с этой стороны взглянул. Но, прочитав сто страниц прозы, ты так просто... Ты воспримешь дух, ты усвоишь образы. Но чтобы само слово в тебе так точно жило и плодотворно, это только, конечно, преимущество поэзии.

Алла Митрофанова

— Кстати, это очень хороший инструмент тренировки собственной головы. Помните, замечательный Дмитрий Петрович Бак, директор Государственного музея истории российской литературы имени Владимира Даля, он в своё время давал интервью журналу «Фома», и интервью вышло с несколько провокационным, но отражающим стопроцентно суть разговора с ним — «Восемь строк Фета изменит ваш мозг».

прот. Павел (Карташёв)

— Точно.

Алла Митрофанова

— Это правда.

прот. Павел (Карташёв)

— Точно. И Фета, и Тютчева, особенно, для меня даже, хотя я совершенно согласен, не спорю, не спорю, но для меня Тютчево, то есть когда, «Вот от чего нам ночь страшна!», когда перед нами открывается эта бездна, я думаю, так я, так каждый из нас это видел много раз в жизни, но когда нам сказал об этом Тютчев, мы совершенно по-другому всё начинаем видеть. Вот поэт обладает тем великим, могучим средством сказать нам о вроде бы повседневном, но так, что повседневность вдруг расступается, и открывается глубина и смысл.

Алла Митрофанова

— Слушайте, а как Цветаева сказала о бездне, помните: «Уж сколько их упало в эту бездну,/ Разверстую вдали!/ Настанет день, когда и я исчезну/ С поверхности земли...», — и вот этот ее крик, что: " — Послушайте! — Ещё меня любите...«.

прот. Павел (Карташёв)

— Да, да, да.

Алла Митрофанова

— За то что я...

прот. Павел (Карташёв)

— С вами.

Алла Митрофанова

— Да.

прот. Павел (Карташёв)

— Среди вас!

Алла Митрофанова

— Да, и ведь это такой же точно, филигранное нейрохирургическое проникновение в самую сердцевину человеческой природы.

прот. Павел (Карташёв)

— Но, наверное, мы с вами, Алла, согласимся, что, а может быть и нет, может быть, у вас свой на этот взгляд. Для меня, конечно, в монументальном произведении Бориса Пастернака «Доктор Живаго» самое ценное и самое глубокое, как раз это в продолжение разговора о том, чем проза отличается от поэзии.

Алла Митрофанова

— Цикл стихотворений Юрия Андреевича Живаго?

прот. Павел (Карташёв)

— Эти 25 стихотворений Юрия Живаго, и 25-е под названием «Гефсиманский сад», вот и собственно религиозная тема она начинается с 18, она и присутствует и в предыдущих или...

Алла Митрофанова

— А в «Гамлете» как она присутствует.

прот. Павел (Карташёв)

— Конечно, конечно.

Алла Митрофанова

— Там же цитата, практически дословно Пастернак цитирует Евангелие.

прот. Павел (Карташёв)

— Да, и пользуясь словами же Пастернака совсем из другого стихотворения, уже здесь и ... в творчестве в целом, и в первом стихотворении: «... Грунтами несмело/ Творится в тиши/ Великое дело». То есть это как-то из подволь прорастает, чтобы к концу, к восемнадцатому и последующим стеклотворениям уже заговорить в полный голос, не таясь. То есть уже не прибегая к каким-то иносказаниям, к каким-то таким отражениям, а тут уже вот «Рождественская звезда» — классика.

Алла Митрофанова

— У нас буквально одна минута осталась, отец Павел. Понимаю, о чем вы говорите, часто сталкиваюсь с таким взглядом на роман «Доктор Живаго», позвольте, да, немножечко вам прооппонирую, на мой взгляд, безусловно, стихи совершенно гениальны, но лично я бесконечно люблю и прозаическую часть этого романа за ту глубину и тот трепетный взгляд на человеческую природу, который Пастернак там дает. Помните, как там ... есть размышление Симочки Тунцовой, одной из второстепенных, в общем-то, героинь, но как в неё вглядывается Пастернак и какие размышления он ей дарит: «Человек состоит из двух частей. Из Бога и работы». И вся история человечества — это работа по открытию, раскрыванию Бога, по узнаванию Бога. Я сейчас дословно не помню, но смысл.

прот. Павел (Карташёв)

— И бессмертие.

Алла Митрофанова

— Да, да.

прот. Павел (Карташёв)

— Бессмертие — это тема, которая постоянно волнует, и он, вот, наука, литература, что это борьба со смертью.

Алла Митрофанова

— Конечно.

прот. Павел (Карташёв)

— Это стремление к бессмертию. К бессмертию. У Пастернака эти темы, они начинаются уже, в войну он уже чувствует весну, должно что-то измениться, изменилось, но не сразу. И Пастернак, конечно, и в «Ожившей фреске», в стихотворениях о войне, вот тут у меня прижизненное его издание, такая почти истлевшая книга, «Ожившая фреска».

Алла Митрофанова

— Знаете, что мы сделаем, отец Павел?

прот. Павел (Карташёв)

— Я догадываюсь. (Смеется.)

Алла Митрофанова

— Мы с вами посвятим разговор Борису Леонидовичу Пастернаку. И прям разберём и его стихи в цикле Юрия Живаго, и стихи, которые в этот цикл не вошли, да, и стихи о войне. И вот книжки ваши, пожалуйста, принесите их ещё раз. Это же раритетное издание 1934 года и 1945.

прот. Павел (Карташёв)

— Да, это прижизненное издание.

Алла Митрофанова

— Прижизненное издание, да. А сейчас нам пора ставить многоточие и завершать цикл бесед, посвященный, в общем-то, другому циклу бесед по «Основам русской культуры» протопресвитера Александра Шмемана.

прот. Павел (Карташёв)

— А мы благодарим отца Александра Шмимана за...

Алла Митрофанова

— Низкий ему поклон.

прот. Павел (Карташёв)

— За его этот труд и все его великие труды.

Алла Митрофанова

— Да, да. И за его вот эту бесконечную, опять же, любовь к человеку, к Богу, к богослужению, к литургии, и это чудо, что в нашей жизни есть его наследие. «Основы русской культуры» протопресвитера Александра Шмемана, собственно, это цикл бесед, который переиздан Православным Свято-Тихоновским гуманитарным университетом. Пожалуйста, можно найти эти беседы, наверное, и в записи они есть, и вот сейчас они опубликованы.

прот. Павел (Карташёв)

— Записи удивительные. У меня есть так несколько дисков, просто прикоснуться слухом уха. (Смеется.)

Алла Митрофанова

—Да, и спасибо, снова и снова спасибо, конечно, отцу Александру за это чудо. Протоиерей Павел Карташёв, настоятель Преображенского храма села Большие Вязёмы, был в нашей студии. Я, Алла Митрофанова, прощаемся с вами, до новых встреч.

прот. Павел (Карташёв)

— Спасибо большое.

Алла Митрофанова

— Спасибо вам, отец Павел.

---

Все выпуски программы Светлый вечер

• «Радость против уныния». Священник Андрей Щенников
• «Вера и дело». Сергей Поляков
• «Кротость против гнева». Протоиерей Игорь Фомин

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов