«Николай Семенович Тихонов». Сергей Арутюнов

Гостем программы «Исторический час» был доцент Литературного института имени А.М. Горького Сергей Арутюнов.

Разговор шел о творчестве и удивительной судьбе поэта-фронтовика Николая Семеновича Тихонова, как участник Белого движения, стал одним из ярчайших поэтов советского времени.

Ведущий: Дмитрий Володихин

---

Дмитрий Володихин 
— Здравствуйте, дорогие радиослушатели! Это Светлое Радио, Радио ВЕРА. В эфире передача «Исторический час», с вами в студии я, Дмитрий Володихин. Сегодня мы поговорим о человеке, который когда-то считался русским Киплингом; может быть, советским Гумилёвым; может быть, предтечей Константина Симонова — всем на свете. Потом всё это исчезло, но во всяком случае яркий след остался. Бывает так, что на небосклоне литературы появляется комета, которая быстро слетает с него, но у людей ещё долго в глазах остаётся отблеск её шлейфа, такого яркого, такого красивого. Итак, мы поговорим о Николае Семёновиче Тихонове. И в гостях у нас замечательный специалист по истории русской литературы, поэт — Сергей Сергеевич Арутюнов, глава портала «Правчтение». Он занимается просветительством в области литературоведения в охотку и очень живо. Мы его звали, зовём и будем звать. Здравствуйте!

Сергей Арутюнов
— Здравствуйте!

Дмитрий Володихин
— Ну что ж, давайте попробуем от истоков Николая Семёновича. У него первая половина жизни тонет в тумане тайной мистификации. Вот уж действительно человек, у которого не разберёшь, что в судьбе правда, что ложь, а что находится в сфере неотличимого правды от лжи. Интересный человек.

Сергей Арутюнов
— Мы сталкиваемся с тем, что эта биография по крайней мере двойная, если не тройная, уже с первых шагов. Николай Семёнович — сын ремесленника, цирюльника. Несчастного бедного цирюльника, который в Санкт-Петербурге держал небольшую парикмахерскую. (Сразу же рисуется что-то буквально чуть ли не одесское, да?) Но люди у нас ушлые, умные, взяли справочник, который называется «Весь Петроград» на семнадцатый год и нашли там эту строку о Семёне Сергеевиче Тихонове. И оказалось, что не был он цирюльником, а в справочнике обозначен владельцем магазина париков. Почитали стоимость аренды магазина в центре Петербурга...

Дмитрий Володихин
— .... оказалось, он преуспевающий бизнесмен.

Сергей Арутюнов 
— Абсолютно. Это предприниматель, купец весьма крупный. Со слов замечательнейшего поэта, сына его, Николая Семёновича, умер он в Петрограде в 1919 году от сердечного приступа в 65-летнем возрасте. А другие люди говорят: «Да что вы такое говорите? Явственно носились слухи, что во время „красного террора“ погубили крупного воротилу». Вот такие двойничества.

Дмитрий Володихин
— Но Николай Семёнович ведь не только советский поэт, он ещё советский поэт за столом начальника, и поэтому таким его отец быть не может. И в детстве было в помещении темно, средств не хватало...

Сергей Арутюнов 
— ... паутина по углам, спать приходилось на земляном полу — это мы слышали даже от Горького. Кошмар, бедность чудовищная, чаинки считали в чае

Дмитрий Володихин
— И вот он с этих чаинок пошёл в Морское училище.

Сергей Арутюнов 
— Нет, Дмитрий Михайлович, тут была другая история. Он говорит, что пошёл в торговую школу, где среди прочего разные низовые коммерческие науки, товароведение, стенография — в общем, участь наследника дела, приказчика. А на самом деле люди посмотрели и сказали: «Ничего этого не было; как дворянский сын, поступает он не куда-нибудь, а в Морской корпус», а туда с улицы не брали. Это обнаружилось потому, что стали копать его рукописи. Есть такая небольшая повесть «Старатели», опубликованную в 1918 году в журнале «Нива» — не путать с «Невой», — и до 1924 года она не переиздавалась из‑за антибольшевистского содержания. Один из героев носит фамилию Зейман...

Дмитрий Володихин 
— От голландского Zee-man — морской человек, мореплаватель.

Сергей Арутюнов 
— Ну конечно, да. Эта внутренняя кличка для кадетов и гардемаринов Морского корпуса была ему известна, и он её использовал как наименование для такого человека. Все факты говорят о том, что в Корпусе он учился, плата за обучение там подсчитана, его великолепное знание английского. Если бы он великолепно не знал английский на уровне военного переводчика, никакого бы последователя Киплинга из него в тогдашних переводах не получилось никогда.

Дмитрий Володихин
— И знал он не только английский язык, но и английскую культуру.

Сергей Арутюнов 
— О да! И, конечно же, был тайным англоманом, иначе не объяснить его стихотворение «Балладу о гвоздях».

Дмитрий Володихин
— Доберёмся до неё, тут и в творчестве сплошные тайны. Ну вот в Первую мировую он пошёл не моряком, а в кавалерию. Кто-то спорит, что он был гусаром, драгуном, казаком, но точно известно, что в кавалерии и что с немцами он дрался, в боях реально принимал участие; и мало того, этот милый отпрыск предпринимателя добрался до должности командира эскадрона.

Сергей Арутюнов
— Офицерский экзамен сдал блестяще. Вот вы сказали «дрался с немцами» — знаете, тоже в двух смыслах. Вообще-то немцы были враги русского солдата, но есть фотографии, где Николай Семёнович стоит на передовом посту, очевидно являясь его начальником, судя по форме (русской) и знакам различия, а внизу видны из окопов люди в немецких касках, мундирах, и что это такое вообще? От кого это они обороняются? А история такова, что по его собственному утверждению он был гусар и ещё в 1917 году служил в 17-й кавалерийской дивизии, которая стоит вблизи Риги, то есть непосредственно в местах боевого соприкосновения с германской армией. А на самом деле установили, что он служил в 4-й отдельной кавбригаде, а в 17-й кавалерийской дивизии этот полк называли гусарским, но входил он в бригаду и дивизию 20-м драгунским финляндским полком, то есть он был драгун, не гусар.

Дмитрий Володихин 
— Видите ли, если копать документы того полка, в котором он сам себя обозначил, в поисках Тихонова, его там не найдёшь. Но зато и не сунешься искать его в настоящем полку, где он получил офицерский чин и был командиром действующей кавалерии, что делало его социально неблагонадёжным в советских условиях. В тот момент, когда формируется Белое движение, он поддерживает его всей душой. В биографии напишет: «Воевал за красных, останавливал Юденича под Петроградом». А если немного копнуть, выяснится, что он воевал за Юденича и едва с его войсками, с 5-й дивизией Ливена, не дошёл до окраин Петрограда, чуть-чуть не хватило.

Сергей Арутюнов
— Ну да. Есть у него стихотворение под названием «Атака под Роденпойсом» — как будто бы описан эпизод, где он героически воюет за красных. Лирический герой этого стихотворения и его товарищи вынуждены отступать под неприятельскими пулями, такое действительно было. Но бой-то был другой: да, под Роденпойсом, только в 19-м году, а не в 17-м. 24 мая 1919 года белый отряд светлейшего князя Анатолия Павловича Ливена попадает в засаду красных и отходит под пулемётным огнём.

Дмитрий Володихин 
— Ну а что касается немецких касок — часть белого движения обмундировывалась за счёт складов немецкой армии, когда те ликвидировались и переходили во владение белых отрядов.

Сергей Арутюнов 
— Ну надо же было что-то носить, правда? Какая разница? Такой хаос в стране.

Дмитрий Володихин 
— Причём многие белые офицеры освободились из немецкого плена, так что ситуация органична, но вид, конечно, пугающий: одни в немецких касках, офицер при них в русской форме. Армия Юденича была пестра, для неё хороший кавалерийский командир с таким опытом был ещё, пожалуй, подарком. Но проблема в том, что после второго наступления, потерпев поражение, она распалась и почти исчезла. Куда деваться?

Сергей Арутюнов 
— Деваться после разгрома Юденича было куда — в Крым, к Врангелю.

Дмитрий Володихин 
— Но там ещё шла борьба. И, видимо, Тихонов был идейным, потому что мог бы и не вступать в следующий раунд этой борьбы, а он вступил.

Сергей Арутюнов 
— Вступил, оказался в Крыму у Врангеля и там наблюдал вот этот окончательный разгром, видимо, особенно не собираясь продолжать борьбу, как тогда говорили, «из-за моря». Он не вступил в отряды какого-нибудь эсера Савинкова, чтобы тайно проникать на территорию СССР и там всех убивать, грабить и так далее и не покинул России. А уже где-то в 1920 году оказывается в Петрограде.

Дмитрий Володихин 
— Это совершенно естественно: белая борьба в Крыму закончена, надо как-то устраивать жизнь. Причём закончена в конце 20-го года — самое время устраивать свои дела в России, которая уже другая.

Сергей Арутюнов 
— И есть у него товарищ, поэт Всеволод Рождественский, который служит в учебно-опытном минном дивизионе в Петрограде. Тут ему пришлось навестить ЧК (Чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией) и дать объяснения, где он был все эти годы. Тут поводов была масса, потому что когда-то он был в частях как бы красных, вот этого Булак-Балаховича, полубандитском формировании, которое перешло к белым, и красным-то по-настоящему не было.

Дмитрий Володихин 
— Булак-Балахович называл свою армию «красной», но это имело совершенно другое значение, вовсе она не была какой-нибудь революционной или социалистической; и он выступал за Белое дело

Сергей Арутюнов 
— Да, потрясающе. В общем, все были революционеры в той или иной степени. Это первый эпизод, его могли расстрелять пару раз за это, и ещё пару раз — по делу заговора Таганцева, по которому расстреляли учителя Гумилёва. Тихонов тоже каким-то боком был причастен к нему, получается, потому что он давал объяснения. А кто такой Всеволод Рождественский? О, это фигура! Это младший акмеист, солдат Первой мировой, то есть они оба служили с 1915 года, как и Гумилёв. Рождественский — военкор, участник прорыва блокады Ленинграда в будущем. Но мы же понимаем, откуда фамилия Рождественский: отец его, протоиерей Александр Рождественский, преподавал Закон Божий в Царскосельском лицее, и сын его родился там же. Рождественский — участник «Третьего цеха поэтов-акмеистов». Его юношеские стихи — сплошные ундины, пираты, корсары, конкистадоры, санкюлоты, вся эта экзотика. Евгений Шварц, знаменитый драматург, говорил: «Репутация-то у Рождественского очень нехорошая, рассказывают... Впрочем, в эту тёмную область лучше не вносить света» — его боялись. Боялись Всеволода Рождественского, у которого орден Трудового Красного Знамени, орден Красной Звезды, медаль «За боевые заслуги». И вот этот человек бережёт белого офицера, устраивает его на работу, и через несколько месяцев в этом учебно-опытном минном дивизионе развивается литературная карьера.

Дмитрий Володихин
— Вот такие коленца в судьбе: абсолютно белый оказывается в красном Петрограде, учится у Николая Степановича Гумилёва, перенимает у него очень многое, считает себя его учеником (не знаю, что бы сказал на этот счёт Гумилёв). Ну вот насчёт дела Таганцева: Гумилёва расстреляли, Тихонова нет. Бело подполье предполагало, что помимо боевиков, командиров должна быть интеллектуальная составляющая движения, и вот профессор Таганцев и несколько человек, которые представляли гуманитарную интеллигенцию должны были составлять интеллектуальный цвет Белого движения в Петрограде в случае, если удастся всё-таки совершить переворот. По Гумилёву было ясно: это крупная фигура, если большевики его расстреливают — значит, они грозят всей России: «раз Гумилёва не пощадили, то никого не пощадим». Тихонов другой, и он помельче; тот случай, когда расстреляли и никто не заметил. Никто же не знал на тот момент, что он бравый белый офицер, все считали его начинающим поэтишкой, что с него толку-то? Оставили в живых. И он очень быстро, буквально за несколько лет превратился из начинающего поэта в великого. 1921-й — год переломный в его судьбе: он остался жив; а 1922-й — это уже его расцвет.

Сергей Арутюнов 
— Первое стихотворение «На смерть Льва Толстого» он пишет аж в 14 лет. Первая его публикация в 18-м году, в 22 года. Дебютирует он поэмой «Сами» — это вовсе не русское местоимение и ударение может быть другое: «Сами́», — а имя главного героя, маленького индийского мальчика. Сюжет такой: мальчик пропадает из дома белого английского господина на семь дней, потом приходит оборванный, грязный, истощённый. Господин спрашивает: «Где ты был неделю?» И слуга говорит: «Мне было видение — я в пустыне увидел образ вождя, который превыше всех раджей, сагибов и так далее, зовут его Ленни (то есть Ленин)». Господин его человеком не считает, использует как живую машину, бьёт. Окончание поэмы такое:

А Сами стоял на коленях,

Маленький, тихий и строгий,

И молился далёкому Ленни,

Непонятному, как йоги,

Чтоб услышал его малые просьбы

В своём городе, до которого птице

Долететь не всегда удалось бы,

Даже птице быстрей зарницы.

И она б от дождей размокла,

Слон бежал бы и сдох от бега,

И разбилась бы в бурях, как стекла,

Огненная сагибов телега.

Так далёк был этот Ленин,
А услышал тотчас же Сами.
И мальчик стоял на коленях
С мокрыми большими глазами,
А вскочил легко и проворно,
Точно маслом намазали бедра.
Вечер пролил на стан его черный
Благовоний полные ведра,
Будто снова он родился в Амритсаре
И на этот раз человеком,—
Никогда его больше не ударит
Злой Сагиб своим жестким стеком!

— Просоветская поэма на тысячу процентов; это, видимо, был билет в «Индию Духа» тогдашнего.

Дмитрий Володихин 
— Билет в советскую литературу, а заодно ещё лёгкий поклон в сторону романа Кима. «Так если вы, драгоценные соратники по пролетарским цехам поэтов, не поняли — так я ведь и не хотел, чтобы вы поняли». Из тех же времён доходят гораздо более интересные его вещи — поэмы «Орда» и «Брага», это 20-е годы, да?

Сергей Арутюнов 
— 1922 год обе книги; довольно быстро всё это начинает выходить у него. Это сборники стихотворений, где сразу же публикуются все его стихи с 17-го года (например, «Баллада о синем пакете» знаменитая).

Дмитрий Володихин 
— В общем-то, в этих стихах он показал, что, может трижды кланяться советской власти, но при этом человек независимо мыслящий и обладающий большим талантом.

Сергей Арутюнов
— О да. Из «Браги» меня всегда останавливал образ какого-то безбрежья, а может, даже преддверия... Помните, мы записывали программу об Арсении Тарковском — вот этот слог разбросан в лексике. Например, это так звучит:

Огонь, веревка, пуля и топор
Как слуги кланялись и шли за нами,
И в каждой капле спал потоп,
Сквозь малый камень прорастали горы,
И в прутике, раздавленном ногою,
Шумели чернорукие леса.

Неправда с нами ела и пила,
Колокола гудели по привычке,
Монеты вес утратили и звон,
И дети не пугались мертвецов...
Тогда впервые выучились мы
Словам прекрасным, горьким и жестоким.

— Если вспомнить стихотворение Тарковского «Свиданий наших первые мгновенья», там, где идёт перечисление действий: «... И ты держала сферу на ладони, сама ложилась мята нам под ноги...» — разве это не созвучие? Конечно же, да. Перечисление действий, причём очень разнородных.

Дмитрий Володихин 
— Может быть, не только созвучие: Тарковский явно знал Тихонова, поскольку в советской поэзии это было величина, а Тихонов прекрасно знал Гумилёва и его идею адамизма — взгляда поэта на мир глазами человека, видящего суть вещей и дающего им названия в начале мира. «Вот Бог ему дал возможность увидеть суть и назвать каждую вещь, и взгляд его прозрачен, ясен, в нём нет никакой туманности, никаких символов; всё на пределе восприятия: хлеб есть хлеб, молоко есть молоко, солнце есть солнце, небо есть небо, женщина есть женщина, мужчина есть мужчина. Так оно будет вовеки веков и нечего к этому добавлять туманного», — так потом писал Тихонов, после него — Тарковский.

Сергей Арутюнов
— Да, это очень гумилёвский взгляд. Вот послушайте:

Я — одержимый дикарь, я гол.
Скалой меловой блестит балкон.
К Тучкову мосту шхуну привел
Седой чудак Стивенсон.

И лет ему нынче двадцать пять,
Он новый придумал рассказ —
Ночь отменена, и Земля опять
Ясна, как морской приказ.

Пуля дум-дум, стрела, динамит
Ловили душу мою в боях, —
И смеялась она, а сегодня дрожит
Болью о кораблях.

Но я такой, не молод, не сед —
И шхуне, что в душу вросла,
Я не могу прочертить ответ
Соленым концом весла.

Пусть уходит в моря, в золото, в лак
Вонзать в китов острогу,
Я сердце свое, как боксер — кулак,
Для боя в степях берегу.

Дмитрий Володихин 
— «Бой в степях» у него был в 1920 году, а годом раньше — и пули, и динамит, ему был двадцать один год, он наступал на Петроград. Впечатления его собственной жизни диким мёдом втекли в поэзию. Когда мы говорим об этом человеке с точки зрения того, до чего он хитёр — понимаете, гениальность бережёт себя так, что даже высказанное в лоб о том, что было на самом деле превращается в непонимаемое. Вернее, в понимаемое только отчасти.

Сергей Арутюнов 
— Ну вот типичный пример — строфа из стихотворения, напечатанного в 1923 году в Берлине, не в Советской России...

Дмитрий Володихин 
— Это последний год, когда ещё можно было.

Сергей Арутюнов 
— Да, это русский Берлин, и вот альманах «Пчёлы», который тоже, конечно, досматривают, получают в Москве и в Петрограде, и стихотворение: «Да, чужда мне, чужда Нева...» Там такая строфа: «Тело бросили в долгий гон, но нельзя же годами в бреду вместе с кожей срезать погон иль на лбу вырезать звезду...» Это известнейший эпизод: Добровольческая армия Деникина эксгумировала некоторые массовые захоронения своих же офицеров, которые пали под гнётом Красной армии: действительно, у белых офицеров на лбах были вырезаны звёзды, и не видеть этого нельзя, потому что писали не только деникинские, но ещё и врангелевские газеты, да ещё с фотографиями, о расследовании зверств большевиков. Поэтому не видеть очевидного — это особенная какая-то стать молодой советской цензуры.

Дмитрий Володихин 
— Здесь есть и другая сторона: где-нибудь в Праге или в Германии в пивной встречаются два человека, один даёт другому этот текст и говорит: «Слушай, брат, так это наш комвзвода, мы тогда чуть не дошли до Пулковских высот». А другой говорит: «А что ж он живёт в Советской России?» — «Ну надо же где-то жить». — «А почему он печатается у нас?» — «Ну надо же где-то печататься». Это, как ни парадоксально, но такая правда русской жизни: поэту многое прощается, но могут убить за ерунду.

Сергей Арутюнов
— Да, такая вот логика сита: то ячейки то сжимаются, то разжимаются так, что берегов не видно. Советский поэт с такой-то начальной биографией...

Дмитрий Володихин 
— Помнится, там была у него знаменитейшая вещь — «Баллада о гвоздях», которая написана о том, о чём сразу никто не понял.

Сергей Арутюнов 
— Да. Там какие-то моряки получают буквально самоубийственный приказ, идут в атаку. И вот их командир спокойно докуривает трубку до конца и говорит: «Приказ получен. Напишите всем своим, у кого родня есть, что мы не вернёмся» — они идут и погибают все дружно.

Дмитрий Володихин 
— Но выполняют приказ.

Сергей Арутюнов 
— Абсолютно, «и выживших нет» — отстукивают в адрес командования.

Дмитрий Володихин 
— Это как раз концовка: «Гвозди бы делать из этих людей — не было б в мире прочнее гвоздей».

Сергей Арутюнов 
— Знаете, в 80-е годы это двустишие Николая Тихонова было одним из ведущим аргументов против тоталитарной системы: «вот, из людей сделали винты, гвозди, болты, шестерёнки, маховики — что же вы с нами сделали?» А это вовсе не о советских людях, а об английских моряках, которые напали несколькими катерами на красный флот в Кронштадте, и потопили два корабля, их, конечно, тоже самих потопили, но это вообще не о красных героях было, и какой же это аргумент? И как же вы читаете стихотворения?

Дмитрий Володихин 
— Николай Семёнович когда-то (как раз в 1919 году), наверное, написал в своей офицерской записной книжке: «Вот молодцы! Добрались до матросиков, которые недавно резали своих офицеров, и потопили их прямо на якоре».

Сергей Арутюнов 
— Да, прямо на рейде, английские торпедные катера. Между прочим, они штурмовали свою же базу именно своих английских подводных лодок, поскольку она захвачена красными моряками, называется корабль «Память Азова», это учебный артиллерийский корабль, который спокойно себе стоял и не ждал, наверное, такого дерзкого нападения, что его какие-то катера будут топить, но его потопили. Этому предшествовала большая атака с воздуха, то есть англичане подняли свой воздушный флот, устроили бомбардировку, а потом ещё катера это всё завершали.

Дмитрий Володихин 
— Ну и, помнится, тогда красный линкор «Андрей Первозванный» получил торпеду, это был самый большой успех английских катерников. Советское морское командование впоследствии постаралось наделать столько торпедных катеров, чтобы наносить такие точные удары во время Великой Отечественной — отчасти получилось.

Сергей Арутюнов 
— Ну да, об истинном содержании и мотиве своего стихотворения добрейший Николай Семёнович признался только своему другу, Колбасьеву Сергею, которому он, по-моему, его и посвятил. Датировка стихотворения — 19-й год, всё здесь ясно: Белая армия Юденича подступила по суше к Петрограду, с моря их поддерживали англичане, вот этот эпизод.

Дмитрий Володихин
— А тут стихотворение было сделано литературным символом советской власти, советского человека. Какие метаморфозы приносит русскому человеку XX век! Ты можешь быть гениален, но не рассчитывай на то, что тебя поймут.

Дмитрий Володихин (после перерыва)
— Дорогие радиослушатели, это Светлое Радио, Радио ВЕРА, в эфире передача «Исторический час». С вами в студии я, Дмитрий Володихин, у нас в гостях замечательный православный поэт, глава портала «Правчтение» — Сергей Сергеевич Арутюнов. Мы рассказываем вам о необычной, романтической, странной, двоящейся фигуре поэта Николая Семёновича Тихонова. Понимаете, если человек участвовал в войне, это повлияло на него, то впоследствии он может многое написать — и пойди пойми, на какой стороне и в какой войне он участвовал. Через семь лет после своей первой славы, в 22-м, он опубликовал стихи «Собрание друзей», где лётчик и моряк вспоминают о том, как героически воевали, но неясно против кого. А рядом сидят девчонки, и Тихонов говорит: «Но в конце концов, и море ваше, и небо эти хитрые девчонки заберут». Он, вероятно, думал, что на его век войн хватит, а вышло иначе.

Сергей Арутюнов
— Всё шло так, что первая слава дала ему чрезвычайно много, то есть возможность печататься. С первых шагов он примкнул к «Серапионовым братьям», его сразу заметили, притянули. И вспоминали об этом с огромным пиететом, что когда он читал, он сжигал пространство, всем становилось жарко, невыносимо стучали сердца — что бы он ни читал. А после наступил период активного писательства, он начал бесконечные путешествия по стране (будучи беспартийным, кстати говоря, до конца жизни), тем не менее он имел огромный карт-бланш на разъезды. Он буквально изрешетил страну своим присутствием — как пуля метался рикошетом из края в край. Это Новороссийск, Кавказ, Военно-грузинская дорога, Тбилиси и его окрестности — и составляется поэтический цикл «Юг». Потом Армения, и сразу же поэма «Красные на Араксе». Узбекистан, Туркмения, Каракумы, все эти пустыни, горы Копетдага, Азербайджан. Между прочим, к концу жизни он становится заслуженным деятелем искусств именно Узбекистана и Азербайджана, он сделал максимум переводов, вводил местные имена во всесоюзный обиход, вместе с Леонидом Леоновым.

Дмитрий Володихин 
— Леонид Леонов — ровно с такой же судьбой человек, бывший белый офицер, хорошо вписавшийся в советский литературный менеджмент, при этом своих идеалов нигде не предал. Ну, давайте-ка посмотрим на то, что за все эти радости — путешествия, прекрасное сухое красное вино, жаркое солнце, лазурное море — в какой-то момент приходится платить всерьёз, потому что литературу в случае войны мобилизовывали и ставили в строй. Ну вот, собственно, в эпоху Советско-финской войны его впервые после Гражданской и поставили в строй всерьёз.

Сергей Арутюнов
— Была ещё одна история до Финской: он делает большой доклад, когда образуется Союз писателей СССР, и как только он образуется, начинаются чистки. Многие буквально кладутся под топор — молодого тогда Заболоцкого, Корнилова, Тициана Табидзе начинают щемить. Он от них не отрекается, и в глазах высшего менеджмента советской литературы становится несговорчивым, сердитым патриотом. Его начинают не то что побаиваться, но считают личностью по крайней мере. И вот начинается Советско-финская война, и он уходит на фронт точно в те дни, когда его уже треплют обвинениями в связях с зарубежными троцкистами (начинают уже злиться). Начинают какие-то фантастические облака носиться, что «некая контрреволюционная группа писателей в Ленинграде...», а он руководитель писательского сообщества, это вторая по численности организация — Союз писателей СССР. Но тут волшебным образом начинается Советско-финская война 1939 года, и он сматывается, как привык, когда и в Первую мировую смотался и очень удачно. Политуправление, и газета там удивительная. У него выходит книга по первым годам этого противостояния — «Огненный год» 1942 года, в неё вошли и советско-финляндские впечатления: снег, безнадёга и так далее. Но вот в чём дело: мы говорили с вами об Александре Трифоновиче Твардовском, и вы знаете, что оказалось: идею «Василия Тёркина» разработал в редакции вот этой фронтовой, ещё финской газеты не кто иной, как Николай Семёнович. Он задал группе людей, среди которых малоизвестные поэты, но такие военкоры крепкие — Саянов, Щербаков, Вашенцев, Цезарь Солодарь — задание: «а напишите-ка поэму о весёлом русском солдате-богатыре», конкурс такой. И лучше всех это получилось у Твардовского. Я прекрасно помню строки, предваряющие «Василия Тёркина»: «белофинн летит на лыжах», они выходили в этих газетах, как-то попадали в журналы ещё в 1939–1940-м, а всенародным «Василий Тёркин», этот простой четырёхстопный хорей, становится в 1941–1942-м, но идея-то чья была?

Дмитрий Володихин 
— Тихонов был поэт изощрённый, он умел из простоты сделать величие.

Сергей Арутюнов 
— Да! Вот газета «На страже Родины» — буквально узел нервный, из которого столько произошло. И в 1940 году выходит «Вася Тёркин на фронте». А потом война, постоянная работа в газете (северное направление, разумеется, потому что он ленинградец). После окончания войны он опять начинает страшно ездить, но уже за рубеж, потому что в 35-м году участвовал в Конгрессе в защиту мира за рубежом. И вот он навещает страны такой народной демократии: Ближний и Средний Восток, Южная Америка, Индия, Шри-Ланка, примыкающий к ней Афганистан, Пакистан и другое. Посол мира.

Дмитрий Володихин 
— Да, посол мира, доверенный человек. Но возвращаясь к Отечественной войне, тут любопытно: когда-то он был боевым кавалеристом, потом боевым белым офицером, в Великую Отечественную он ведь ещё не старый, на фронте побывал в Советско-финскую, чуть ли не в окружении сидел, было дело.

Сергей Арутюнов 
— Да, положение было так называемого взаимного охвата, и неизвестно было, кто кого охватит в эти недели.

Дмитрий Володихин 
— Ну вот. А вопрос мой: что он, собственно, делал в Великую Отечественную? Да, он сидел в газете, писал много, но выезжал ли он на линию боевого соприкосновения? Был ли он тем журналистом, который фотографировал горящие танки или сидел внутри редакции и на фронт ему не приходилось выезжать?

Сергей Арутюнов 
— Он был организатором этих процессов, а выезжали те, кто был помоложе. Ну сами судите: 1896 год рождения, соответственно, ему от 45 лет, и он не стремится терять голову там, в боях с финнами и немцами. Блокада Ленинграда, фронтовая газета «На страже Родины», он её главный редактор.

Дмитрий Володихин 
— А с другой стороны, если он отсидел Блокаду, то получил порции военной горечи даже и в тылу, это немало.

Сергей Арутюнов 
— Это даже не был тыл, а вторая линия, дальность примерно 15–20 км от передовой, это максимум.

Дмитрий Володихин 
— Сидя в редакции (в землянке) он мог получить и авиабомбу, и артиллерийский снаряд.

Сергей Арутюнов 
— Да, всё что угодно он мог получить и под бомбёжками всё это, конечно, он проходил, как и все. Я не знаю, как он удостаивался... То есть в этой второй линии сидит ленинградец, до войны — глава местной писательской организации, после войны он получает в управление важнейшую область — журнальную ленинградскую.

Дмитрий Володихин
— Но будучи сидельцем в Блокаду, он, в общем, заслужил. Его послевоенная реальность «роскошна». Всякому бы поэту такую жизнь — и он быстро отучится хорошо писать.

Сергей Арутюнов 
— Поездил он за рубеж, но как заканчивается для него 46-й год? Не так уж прямо победно, потому что выходят знаменитые постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», которые он патронирует, а там Ахматова, Зощенко и так далее. В ЦК устанавливают, что правление Союза советских писателей и в частности его председатель, товарищ Тихонов, не приняли никаких мер к улучшению журналов «Звезда и «Ленинград», и не только не вели борьбы с вредными влияниями Зощенко и Ахматовой и им подобных несоветских писателей на советскую литературу, но даже попустительствовали проникновению в журналы чуждых советской литературе тенденций нравов. Это почти приговор — в 46-м году можно было получить лет пять.

Дмитрий Володихин 
— Ну я ведь не напрасно сказал слово «роскошно». Но для Николая Семёновича всё закончилось: а) благодушно и b) опять-таки роскошно.

Сергей Арутюнов 
— В 47-м, в рамках кампании против космополитизма, он обрушивается со страшной критикой на книгу безвестного автора «Пушкин и мировая литература», изданную в 1941 году, находит в авторе ужасного космополита и громит его с кавалерийской мощью: «Как вы могли!..»

Дмитрий Володихин 
— А жив автор или нет?

Сергей Арутюнов 
— Автор этот — И.М. Нусинов, сейчас это уже не так уж важно. Но Тихонов показывает, что он на страже, подкован, не утратил бдительности, и этот билет в счастливое будущее опять-таки срабатывает.

Дмитрий Володихин 
— Помолился божку по имени Ленни.

Сергей Арутюнов 
— Абсолютно, да. Божок по имени Ленни кивнул мальчику Сами, и всё обошлось.

Дмитрий Володихин
— Помнится, там Нусинов пытался показать, что Пушкин — часть европейской литературы.

Сергей Арутюнов 
— А какой там европейский, он наш, он в лаптях родился и в лаптях умер, и нечего тут, понимаете ли!.. В 48-м году заседает комитет, и Константин Симонов вспоминает: «Товарищ Сталин нервно прохаживается по кабинету и говорит, что из списка исчезает „Югославская тетрадь“ — книга товарища Тихонова. Товарищ Сталин объясняет: „Товарищ Тихонов тут ни при чём, у нас претензий к его стихам нет, но премию дать за них мы не можем, потому что в последнее время Тито плохо себя ведёт, очень плохо. Но товарища Тихонова мы не обидим и не забудем. Мы дадим ему премию в следующем году за его новое произведение“».

Дмитрий Володихин 
— Ну, проверенный товарищ.

Сергей Арутюнов 
— Абсолютно! В 49-м году Тихонов получает Сталинскую премию, а получал он её трижды — за книгу «Грузинская весна».

Дмитрий Володихин 
— А что касается товарища Тито, то он до войны получал подготовку подрывного элемента, и люди, которые его готовили, смотрят: «Это же наш агент, почему он пытается делать что-то самостоятельно? Можно ли о таком человеке, который является нашим агентом, но ведёт себя совершенно безобразно, писать книгу стихов?» Это непонимание.

Сергей Арутюнов 
— Это не о нём было написано; «Югославская тетрадь» была написана о том, как свободно и легко прокатывается социализм по этой далёкой, но братской и родной земле...

Дмитрий Володихин 
— А он как-то не так прокатывается (смеётся).

Сергей Арутюнов 
— Надо было, конечно, в стихах сказать, что руководство нужно менять, а так вообще хорошо отстраивается новая Югославия.

Дмитрий Володихин 
— Но тут инструкции запоздали.

Сергей Арутюнов
— Наверное, да. Но ведь такой чуткий человек, как же он не уловил в воздухе это?

Дмитрий Володихин 
— Он уже в возрасте, не так чётко понимает.

Сергей Арутюнов 
— Дмитрий Михайлович, в тридцатых годах, когда он только начал выезжать во Францию, Германию, на Конгресс мира и так далее, он же уснащал всё военными метафорами, он-то большую войну предчувствовал. Должен был держать нос по ветру — и была бы у него Сталинская премия в нужном году, а то отложили на год, ну что это?

Дмитрий Володихин 
— С другой стороны, видимо, притупилось что-то в человеке.

Сергей Арутюнов 
— Ну, бывает и на старуху проруха.

Дмитрий Володихин 
— Просто неприятно стало: был хорошим поэтом, замечательным, блистательным, сел в кресло после войны, в кресле всё опротивело моментально, писать не хочется, писать в точности по указаниям партии тоже не хочется, но через «не хочется» приходится. Я не прав?

Сергей Арутюнов 
— Обороты не сбавляются количественно. У него какая-то своя поэтика рождается помимо Киплинга, Гумилёва и других великих. Но написано-то 162 книги, 162! Свыше 400 изданий на 50 языках народов мира. Так что говорить, что «да, конечно, Тихонов после войны кончился — тоталитарный режим совсем его замял» — слушайте, но это большой государственный деятель. Вы попробуйте от него потребовать беспрестанного творчества.

Дмитрий Володихин 
— Короче говоря, поэт перетёк в государственного деятеля.

Сергей Арутюнов 
— Да, и это совершенно нормально. В 1966 году ему дают Героя Соцтруда — это первый писатель, удостоившийся такой награды, ещё и поэт. Человек прожил больше восьмидесяти лет, писал блистательно! Если кому-то хочется вчитываться в Николая Семёновича — ну так и вчитывайтесь. Это великолепная стать, там и трубку спокойно докуривают до конца, и все что угодно там происходит, но нужно понимать пластику эту. Вы вслушайтесь только, вот стихотворение 1917 года:

Мир строится по новому масштабу.
В крови, в пыли, под пушки и набат
Возводим мы, отталкивая слабых,
Утопий град — заветных мыслей град.

И впереди мы видим град утопий,
Позор и смерть мы видим позади,
В изверившейся, немощной Европе
Мы — первые строители-вожди.

Мы — первые апостолы дерзанья,
И с нами все: начало и конец.
Не бросим недостроенного зданья
И не дадим сгореть ему в огне.

Утопия — светило мирозданья,
Поэт-мудрец, безумствуй и пророчь, —
Иль новый день в невиданном сиянье,
Иль новая, невиданная ночь!

Дмитрий Володихин
— А из 60-х—70-х что-нибудь?

Сергей Арутюнов 
— Вот что пишется его рукой уже в 1967 году...

Дмитрий Володихин 
— То есть в глубоком Брежневе.

Сергей Арутюнов 
— Да, это за двенадцать лет до кончины, в глубокой старости в 83 года; это при всём том, что он пережил в юности и потом. Он пишет так:

Наш век пройдет. Откроются архивы,
И все, что было скрыто до сих пор,
Все тайные истории извивы
Покажут миру славу и позор.

Богов иных тогда померкнут лики,
И обнажится всякая беда,
Но то, что было истинно великим,
Останется великим навсегда.

Дмитрий Володихин 
— Ну, о себе человек пишет?

Сергей Арутюнов 
— Конечно же! Это то, что было с ним всю жизнь: откроются архивы, но истинно великое останется навсегда; вы меня не зачеркнёте, кем бы я ни был. Это гениальная мысль совершенно. Человек прожил оборотнем!

Дмитрий Володихин 
— Я могу быть красным, белым, кем угодно...

Сергей Арутюнов 
— ... любым — я велик именно в слове! Вы попробуйте меня забыть, вычеркнуть — и мы не вычёркиваем.

Дмитрий Володихин 
— Поскольку я здорово пишу, вы всё равно будете меня читать.

Сергей Арутюнов 
— Будете!

Дмитрий Володихин 
— Талантливый циник, что тут скажешь.

Сергей Арутюнов 
— А может быть, даже и не циник...

Дмитрий Володихин 
— Романтик? Ну не знаю, может быть.

Сергей Арутюнов 
— А эти качества споспешествуют друг другу.

Дмитрий Володихин 
— Странная фигура... Любопытно, веровал ли он хоть во что-то? Сложно сказать.

Сергей Арутюнов 
— Не думаю.

Дмитрий Володихин 
— Если даже и веровал, скорее всего такая жизнь из него вышибла всё, что было изначально.

Сергей Арутюнов
— Знаете, есть материализм духовный, а есть его брат-близнец, наоборот: у него был такой духовный материализм, но это лучше, чем материальное духовничество, по-любому лучше.

Дмитрий Володихин 
— Ну что ж, хотелось бы проследить последние годы его жизни, ведь он в тот момент забрался достаточно высоко по чиновной лестнице вверх.

Сергей Арутюнов 
— Да, он после войны действительно начинает быть чиновником, и это не ответственные посты не только в писательской иерархии, он уже зрелый политик. И когда он возглавляет дела по урегулированию мировых проблем, это депутат Верховного Совета СССР с 2-го по 9-й созыв — с 1946 года, депутат Моссовета (в Москву он уже тогда перебирается), заместитель председателя Комитета по Сталинским премиям, то есть ему доверяют вот этот отбор. Потом, председатель Советского комитета защиты мира — ну чего ещё? Да, он обязан был некоторые вещи делать, и он спокойно подписывает в 1973 году общее письмо против Солженицына и Сахарова и заслуживает славу окончательного бурбона. Одна дама, побывав у него дома в 58-м году, говорила: «Господи, да он ярый сталинец — у него в каждой комнате портрет вождя висит!»

Дмитрий Володихин 
— Ох, как сладостно это было говорить при Никите Сергеевиче.

Сергей Арутюнов 
— Да, да, так вот донося фактически. А вы знаете ли, он был обязан жизнью вождю народов.

Дмитрий Володихин 
— А вождь народов ему — тем, что кое-что осталось в советской литературе хорошего. Ну что ж, в 1979 году скончался...

Сергей Арутюнов 
— Но незадолго до смерти он сказал слово истины: «Я старый человек, но знаете, кто был мой учитель? Николай Степанович Гумилёв, расстрелянный в 1921 году по обвинению в заговоре против советской власти. Но это мой учитель, его имя для меня нетленно, незабвенно, и делайте со мной что хотите». А потом взял и умер. А через десять лет, в 88-м году, издали первого Гумилёва в «Библиотеке „Огонька“», это была значительная серия.

Дмитрий Володихин
— Время нашей передачи подходит к концу, надо что-то сказать заключительное. Пойдём от Ивана Солоневича, как он надеялся, что когда-нибудь русский народ избавится от комиссара и позовёт белого штабс-капитана устраивать жизнь. Знал ли он, что два белых штабс-капитана — Леонид Леонов и Николай Тихонов, там было ещё несколько человек такого же свойства — занимались организацией советской литературы, и, может быть, отчасти благодаря им всё вышло относительно неплохо? Что ж, большое спасибо Сергею Сергеевичу Арутюнову за его просветительскую деятельность в наших рядах. Мне остаётся от вашего имени сказать ему спасибо, и до свидания.

Сергей Арутюнов
— Всего доброго.

---

Все выпуски программы Исторический час

• «Куликовская битва. Благословение прп. Сергия Радонежского». Дмитрий Володихин
• «Федор Дубасов: служение Отечеству». Константин Залесский
• «Первые русские гонщики». Александр Музафаров

---

Проект реализуется при поддержке Фонда президентских грантов