«Нечаянная радость»

В этом выпуске ведущие Радио ВЕРА Алексей Пичугин, Марина Борисова, Наталия Лангаммер, а также наш гость — игумен Введенской Макарьевской Жабынской пустыни в Тульской области иеромонах Назарий (Рыпин) — поделились светлыми историями о том, как Господь дарил неожиданную радость, когда, казалось, для этого нет никакой возможности.

Ведущие: Алексей Пичугин, Марина Борисова, Наталия Лангаммер

---

А. Пичугин

— Друзья, здравствуйте! Меня зовут Алексей Пичугин. И это программа «Светлые истории», которую, я напомню, вы можете не только слушать в ваших радиоприёмниках, или через мониторы, и всё равно через радиоприёмник, или через интернет, но ещё и смотреть там, где Радио ВЕРА представлена в видеоформате. Это, конечно же, в первую очередь, наше сообщество во «ВКонтакте». В общем, везде, где вы нас в видеорежиме найдёте, там и смотрите программу «Светлые истории». Здесь мы, ведущие Радио ВЕРА и наши гости, делимся своими, или не обязательно своими, но историями тех людей, которые нам показались очень важными. Истории показались очень важными, и мы хотим и вам рассказать, и здесь, может быть, их обсудить. И эти важные истории — они такие крайне личные, что ли. В общем, сегодня, как и всегда, истории будут очень интересными.

Поприветствуем нашего гостя. В этой студии вместе с нами и с вами сегодня игумен Назарий (Рыпин), наместник Свято-Введенского Макариевского Жабынского мужского монастыря. Здравствуйте.

Игум. Назарий (Рыпин)

— Здравствуйте.

А. Пичугин

— И мои дорогие коллеги, ведущие программ на Радио ВЕРА: Наталия Лангаммер, Марина Борисова. Здравствуйте.

М. Борисова

— Добрый вечер.

Н. Лангаммер

— Добрый вечер.

А. Пичугин

— Ну, по традиции, мы начинаем с гостя. Отец Назарий, предлагаем вам историю, тему. Тема такая: история о том, как Господь подарил неожиданную радость, когда, казалось бы, что для этого нет никакой возможности — ну, вот про нечаянную радость наши истории. Итак, отец Назарий.

Игум. Назарий (Рыпин)

— Хотелось бы, во-первых, упомянуть о том, что само словосочетание «нечаянная радость» связано с иконой Божией Матери такой. И мне мой первый духовник и старец в Оптиной пустыни в первый же год моего прихода в монастырь посоветовал молиться именно этой иконе Божией Матери. Говорит: молитесь «Нечаянной Радости», она очень помогает — перед этой иконой. И эту заповедь я, по мере сил, всегда старался выполнять. И хотелось бы один такой случай рассказать. Их много, конечно, очень разных, но мне вспомнился случай моей такой необычной болезни. Она была связана с одним духовным искушением для меня, которое длилось около 10 месяцев. В конце 2012-го, в середине 2013 года это всё прекратилось. Я, будучи на святой горе Синай, на горе Екатерины, очень неудачно упал, травмировал себе руку. Через несколько недель она очень сильно, в России уже, начала болеть. И постепенно рука просто обездвижилась, я не мог её поднимать.

А. Пичугин

— Рука правая?

Игум. Назарий (Рыпин)

— Правая. Вперёд она поднималась и чуть назад, а в сторону вообще не поднималась. И было тяжело служить отчасти, управлять автомобилем было непросто. И она просто болела по ночам. Какие-то бессонницы, какие-то врачи и МРТ. Все говорили разное, никто ничего не мог понять.

А. Пичугин

— А перелома не было?

Игум. Назарий (Рыпин)

— Перелома не было. Был какой-то ушиб. И в итоге меня тогда направили на подворье, в Санкт-Петербург, где-то на полгодика. Там в институт Вредена я попал. Пришёл к хорошим врачам, к которым мне рекомендовали обратиться. Они что-то поразводили руками и ничего не сказали. Я для себя подумал: наверное, 10 месяцев это всё длилось, какое-то искушение, 10 месяцев, наверное, я буду так же мучиться. И я даже забыл об этом. К исходу 10 месяца я думаю: попробую-ка я ещё раз во Вредена съездить, через другого врача зайти туда. И оказалось, что два коллеги, один из них, который меня осматривал, а потом оперировал — он тогда первый раз не нашёл, — а его товарищ, с которым они вместе тоже меня оперировали, как раз был на месте. И он вдруг стал меня спрашивать: а что, а как, а почему? И сразу же поставил диагноз — просто по моим рассказам. Он говорит: давайте проверим, сделаем снимок МРТ. Я говорю, что я уже делал. Говорит: нет, давайте у нас сделаем прицельно — у нас всё-таки специализированное лечебное заведение. Снимок сделали, и он в точности подтвердил его диагноз.

Н. Лангаммер

— И что это было?

Игум. Назарий (Рыпин)

— Это был ушиб плечевой сумки, манжеты — там она так устроена манжетой.

А. Пичугин

— Это так просто бы не прошло само?

Игум. Назарий (Рыпин)

— Не прошло бы само, да. Потому что там уплотнилась ткань, воспалилась, она обжала сустав. Поэтому любое движение вызывало мучительную боль. Он говорит, что можно было бы это разрабатывать год или полтора, или два, через искры из глаз.

А. Пичугин

— И потом всё равно это было бы какой-то хроникой, возвращалось на протяжении жизни? 

Игум. Назарий (Рыпин)

— Скорее всего, да. Поэтому они говорят: учитывая, что XXI век, тем более это была лапрохирургия, то есть через надрезики, через манипулятор, через глазок — всё это они очень хорошо и быстро сделали. Но для меня это было таким чудом, что вот ровно 10 месяцев искушения, ровно 10 месяцев какого-то мучения — и совершенно неожиданно... я молился, как мог. Вдруг одни и те же врачи в том же самом кабинете, где они сперва сказали, что не знают, что со мной, развели руками, и вдруг они говорят, что у вас то-то и то-то — давайте оперироваться. И в течение четырёх дней всё это прошло. Меня выписали уже на третий день после операции. Такая была для меня нечаянная радость — рука двигалась, и двигается по сю пору.

А. Пичугин

— А почему вам кажется, что это как-то увязано с духовным состоянием?

Игум. Назарий (Рыпин)

— Потому что для меня это было такой ошибкой. Я это осознавал очень чётко — что я совершал неправильные поступки на протяжении какого-то времени.

А. Пичугин

— А, это стало как бы таким духовным следствием?

Игум. Назарий (Рыпин)

— Да, совершенно верно. Я эту параллельно очень чётко осознал, провёл её в своей жизни. И слава Богу, что Господь дал понести крест такой.

А. Пичугин

— В данном случае то, что я хочу рассказать, наверное, с духовным состоянием... Ну, хотя как знать? Я не знаю, что у этого человека было. Ну, вряд ли связано. Но в храме, в который я когда-то давным-давно ходил, с которым у меня там до сих пор очень тёплые отношения и связи остались, в Подмосковье, у нас был прихожанин. Он и есть — мы там иногда видимся. И он сам врач. Это было уже, не знаю, лет 12-13 назад, наверное. И как-то раз я приезжаю, как обычно, на службу и смотрю, а он в гипсе. Говорю: «Что случилось?» Он говорит: «Ты не поверишь. Руку сломал, но ты не поверишь, как». Я говорю: «Как?» — «Не знаю». Человек не пьёт, то есть он не мог, по крайней мере, забыть о том, что он сломал руку накануне. Вот упал, очнулся — гипс. Он говорит: «Я пошёл с ребёнком гулять на площадку, поднял руку, и вдруг она очень сильно заболела. Я сам врач. Подумал, что растяжение какое-то, может быть, неудачно дёрнул. Пошёл к врачу — перелом». Это, наверное, самый странный перелом руки, который я в своей жизни видел. Не верить ему, естественно, не было никаких причин, потому что он в гипсе, потому что он сам врач и потому что у него явно перелом.

Н. Лангаммер

— У меня, знаешь, Лёша, была такая же ситуация. Я шла, поворачивала по асфальту в нормальной обуви, даже без каблука. И вдруг я аккуратно так, медленно припала на правое колено. Встаю, а нога не держит — она так болтается. Я ещё каким-то образом доползла до машины, доехала до травмпункта.

Сделали снимок. Замечательный врач, такой позитивный, сказал: «Ой, не переживайте, это ерунда — у вас перелом надколенника. Это всё быстро ремонтируется — там два шурупчика ввинчивают». В общем, вылилось это в операцию, в то, что две части вот этой надколенной кости, которая три сантиметра толщиной — как можно было припасть на колено и вот так его буквой Z расколоть?

А. Пичугин

— Очень просто. Колени — это такая штука. Я в футбол играл в 2013 году с друзьями, с коллегами, и неудачно повернул, до сих пор мучаюсь. Я даже не понял, как это произошло. Просто мне мячик передали, я его ногой поймал — и всё. И она даже не дёрнулась сильно. Я вдруг почувствовал сильную боль — и всё. И с тех пор прошло 13 лет, и до сих пор мучаюсь.

Н. Лангаммер

— Там надколенник, или что у тебя?

А. Пичугин

— Ну вот что-то, что... У нас сейчас программа превращается...

Н. Лангаммер

— В медицинскую. Но мы говорили про духовные смыслы. И я тогда тоже долго анализировала, что просто так это не происходит. То есть это для чего-то очень здорово сработало. Я знаю тоже, для чего мне это было. И потом лежание три месяца, когда ты не можешь ходить. Это всё происходит не просто так. То есть внешне кажется, что случайность, а внутренне — нет.

А. Пичугин

— А как вы думаете, отец Назарий? Мы в Писании читаем, что и волос с головы не упадёт. А, с другой стороны, всегда ли мы должны увязывать физические, физиологические состояния с нашими духовными состояниями и с какими-то проблемами нашей жизни?

Игум. Назарий (Рыпин)

— Ну, иногда что-то остаётся тайной. То есть не надо так прям копаться. Что-то прямо очевидно на поверхности лежит, и даже понимаешь, почему с тобой так случилось, как правило. А иногда ты задумываешься, не знаешь, с чем конкретно связано. Ну, может быть, за какую-то беспечность внутреннюю, так бывает, что-то попущено. Но, в любом случае, не однозначно и не обязательно что-то может быть.

М. Борисова

— Я вот ваши истории слушаю про членовредительство.

Н. Лангаммер

— Как твоя нога, Марина? (Смеётся.)

М. Борисова

— У меня в голове вертится история, перпендикулярная совершенно. Но она связана как раз с духовным состоянием. Потому что мы очень долгое время не могли уговорить моего старшего брата покреститься. Это долгая история нашей семьи — все очень сложно приходили к вере. И вот он остался один, взрослый уже — ему 40+. И, собственно, мы поехали крестить его сына. А ребёнок был ужасно вредный — он соглашался быть на руках только у отца, и никак иначе. В общем, получилось так, что мы в одной купели покрестили их обоих. И поехали отметить это событие к ним в гости. И в метро мы выходим из поезда, и у меня нога попадает между перроном и поездом.

А. Пичугин

— Ой-ой-ой, я всегда боюсь.

М. Борисова

— И я дёргаю-дёргаю — никак не могу вытащить. Я думаю, что сейчас поезд поедет, и я останусь без ноги. Но как-то я извернулась, ухитрилась и вытащила оттуда эту ногу. Естественно, пока мы сидели в гостях, она у меня стала синяя, распухла — в общем, прекрасная картинка. Но дело в том, что у меня на следующий день были взяты билеты на поезд. Это ещё в советские времена было. И я должна была ехать в Пюхтицы. Во-первых, я взяла благословение поехать в монастырь — я очень хотела. Мне все говорили, что я сумасшедшая, что нужно идти к врачу, вместо того, чтобы идти на вокзал. Я сказала, что нет-нет, пошла на вокзал и поехала в Пюхтицы с этой ногой. И, что удивительно, она, конечно, была синяя и опухшая какое-то количество дней, но никаких последствий таких, которые, в принципе, могли бы и должны были быть, не было. И я с этой ногой проходила всю свою жизнь, до сих пор хожу, и ничего не случилось. Я подумала, что всё-таки наши толкования и духовные смыслы физических событий какие-то очень несовершенные. Понять, что почему бывает, где начало, где конец этих рассуждений, нам не всегда дано.

Игум. Назарий (Рыпин)

— Безусловно, бывает не всё так линейно, как нам кажется иногда. Где-то испытывается, опять-таки, наша вера. Если бы вы, может быть, побоялись... То есть вспоминается случай: мы ездили в Оптину в девяностых, как раз из Петербурга. У нас был один начальник овощебазы, благочестивый такой человек, Дмитрий Михайлович. И, уже возвращаясь назад, мы заехали в Тихонову пустынь под Калугой. Была середина декабря, уже такой морозец, минус 10. Я говорю: давайте искупаемся. И все сказали: да, давайте.

А. Пичугин

— А там Ока?

Игум. Назарий (Рыпин)

— Это прям купель — там источник. Нас было пятеро в машине. И послушник пошёл купаться. Я понимаю, что я кашу заварил, и мне как-то надо тоже идти — уже отступать поздно. А эти трое говорят: нет-нет, мы воздержимся. И он потом мне рассказывает — а я искупался благополучно, для меня это такой был тоже опыт, не так часто я зимой купался. И он говорит: «Батюшка, представляете, вот за моё маловерие я потом заболел гриппом и три недели провалялся, пролежал пластом», — вот он для себя так это осознал, Дмитрий Михайлович. А мы, как огурчики, приехали свеженькие и ничем, слава Богу, не заболели. Но вот так тоже иногда бывает — тоже в обратную сторону. Ну, по крайней мере, он так для себя связал с этим — за его маловерие такая вот с ним немощь случилась.

А. Пичугин

— Я напомню, дорогие друзья, что это программа «Светлые истории». Здесь мы рассказываем истории, свои собственные, или истории наших знакомых, или, может быть, даже где-то узнанные нами, но они отвечают какой-то одной теме, на которую мы сегодня рассуждаем. В этой студии мои коллеги, Наталия Лангаммер, Марина Борисова, и наш гость — игумен Назарий (Рыпин), наместник Свято-Введенского Макариевского Жабынского мужского монастыря. И сегодня у нас истории про нечаянную радость — про то, как в жизни произошло что-то, чего, по идее, может быть, и не должно было случиться; или должно было, но ты не ожидал, или ждал когда-нибудь потом, или очень хотел и надеялся, но не верил, что так произойдёт. Но вот оно случилось — и ты видишь в этом помощь от Господа. Марина, вы начали рассказывать истории. Не уверен, что вы будете говорить именно об этом, но давайте уже тогда мы вам слово и передадим.

М. Борисова

— Я об этом точно не буду говорить. На самом деле, чтобы вернуться к теме нечаянной радости, я думаю, что надо напомнить нашим радиослушателям историю, связанную как раз непосредственно с иконой. Там ведь история эта произошла с грешником, который, будучи крещёным христианином, каждый раз, отправляясь делать какие-то гадости, крестился и просил Господа благословить. Не знаю, как в жизни, но, по крайней мере, в кинематографе 90-х годов российском можно встретить такие фильмы про бандитов, которые, отправляясь на какие-то нечестивые дела, произносят эту фразу, ритуальную для них. И, в общем, что потом последовало, когда он обнаружил, что каждым своим таким деянием он вскрывает раны Спасителя. Я думаю, что таких историй у каждого из нас тоже в таком близком окружении случалось немало, когда человек, вроде как и церковный, вроде как и исповедуется, причащается, и в то же время это не накладывает неизгладимого отпечатка на его повседневную жизнь. А потом происходит нечто, что переворачивает всё абсолютно под иным углом. Но поскольку «нечаянная радость» — это можно вообще само словосочетание трактовать по-разному, то и просто примеров такого вот, как говорится, Боженька поцеловал вдруг совершенно неожиданно, то есть ты идёшь за одним, а получаешь совершенно другой результат. У меня была такая очень показательная история в давние времена, опять-таки в советские времена. В Абхазии, в Новом Афоне, была турбаза. Там не было, конечно, ни монастыря, ни действующего храма никакого. Там была турбаза, и помещение какое-то, достаточно подсобное — я даже не могу себе представить, что там было, когда был монастырь. Всё это было похоже на барак такой, разгороженный на небольшие клетушки, в которых жили какие-то люди. И поскольку я проводила отпуск у православной женщины, которая пускала священнические семьи, которые хотели детей вывезти на юг, и вот каких-то ещё людей знакомых, она нам очень много показала на побережье, потому что сама она там выросла.

А. Пичугин

— А ещё раз — где это было?

М. Борисова

— Это был посёлок Приморский — между Гудаутой и Новым Афоном. А в Новом Афоне, собственно, вся эта история происходила. И как-то она мне сказала: «Давай съездим, там мои знакомые живут. Они не очень здоровые. Давай им гостинчик отвезём, так вот навестим просто». Я не знала, к кому мы едем. И, да, действительно надо — как-то по заповедям. И с ней мы приехали в этот барак. Там такая маленькая клетушка с одним маленьким окошком, где живут две пожилые женщины. Это были 80-е годы. Причём одна из них уже несколько лет была прикована к кровати. Я не спрашивала диагноза, но я так понимаю, что у неё были очень сильные боли. Она не была парализована, но просто ей было сложно очень двигаться. И даже с тем, чтобы сесть, у неё было к спинке кровати привязано полотенце, и она его использовала, как рычаг, чтобы сесть на кровати. И мой внутренний настрой был, что мы идём посетить болящую. Мы пришли. Я думала, что минут 15-20 мы там побудем. Мы еле-еле ушли оттуда часа через два. Это было счастье, которое я помню до сих пор. Это две женщины, которые вот... как великого святого из египетской пустыни Ангел послал поучиться праведности у двух женщин, которые жили в соседнем селе, так и тут. Это поразительная история жизни двух молодых женщин, которые в голодные годы, в 20-е, в поисках какого-то более хлебного места перекочевали. И они оказались в Абхазии.

А. Пичугин

— А откуда перекочевали?

М. Борисова

— Они, как ни странно, с Кубани, но учитывая продразвёрстку и прочие все «прелести» советской власти, они попали в совершенно голодную ситуацию.

А. Пичугин

— Я так понимаю, они и на Кубани были православными?

М. Борисова

— Да, они из православных семей.

А. Пичугин

— Там, на Кубани, и вообще на юге России ведь была ещё очень интересная история во времена обновленчества. Юг России вообще в целом стал весь обновленческим. И было всего лишь несколько священников, которые, в том числе на Кубани, сопротивлялись обновленчеству. Так вот, люди просто, кто не хотел уходить в обновленчество принципиально, кто понимал разницу, потому что далеко не все понимали эту разницу, они разъезжались. Может быть, вот и эти женщины.

М. Борисова

— Возможно. Мы тогда так подробно их не расспрашивали именно об этом. Потому что они потрясающе интересно рассказывали об истории Ново-Афонского монастыря в тот момент, когда на него начались сначала гонения, а потом его закрыли. Но, разогнав основную братию, оставили монахов, которые могли управлять. Там был кирпичный завод и маслобойня. И местных жителей — это нужно знать специфику Абхазии, где с ремёслами не очень здорово всё обстоит. Они оставили монахов обслуживать вот эти какие-то необходимые для сменившейся власти такие предприятия. Ну и, соответственно, раз остались хоть кто-то из монашествующих, там была продолжена и богослужебная жизнь, и духовная жизнь. И они познакомились с дочерью абхазского князя, которому принадлежала земля, на которой потом был построен Ново-Афонский монастырь. И он подарил эту землю афонским монахам, чтобы они здесь устроили обитель. Они очень подружились с его дочерью. И они показывали нам фотографии высадки афонских монахов на побережье Абхазии, когда они первый раз туда приехали. А потом потихонечку гайки стали закручиваться. И окончательно к середине 30-х годов монахов там выгнали, увезли — в общем, след их теряется. Но жизнь поскольку уже была, такая полуподпольная, полукатакомбная, она продолжилась и продолжалась на протяжении всей советской власти. Они стали проводницами к старцам, которые находили приют в Абхазских горах, поскольку там всё очень было сложно организовано — действительно, как в партизанском отряде. Они рассказывали, что пожертвования, которые собирали верующие для отшельников... только избранным людям было доверено знать путь. То есть там были какие-то на полпути площадки, на которых можно было собрать — это какие-то хижины, кто-то там за этим приглядывал. Но были проводники, которые знали дорогу непосредственно к кельям.

А. Пичугин

— У меня есть крестик нательный, который был вырезан одним из таких отшельников абхазских, но я его не ношу, потому что боюсь потерять. Он у меня дома лежит.

М. Борисова

— И эти женщины были как раз такими проводницами. И потом уже годы, болезни. И вот последние несколько лет перед тем, как я с ними познакомилась, одна из них была прикована к постели, а другая за ней ухаживала. Причём, я подчёркиваю, это всё происходило практически в бараке, без каких-то условий минимального даже комфорта. Всё это в очень таком жёстком, я бы сказала, монашеском варианте. И, вы знаете, я до сих пор помню такое ощущение, что это я больная, а вот меня посетили. И у меня такое счастье от того, что они, вот это всё рассказывая, выливают какие-то потоки любви на человека, который первый раз переступил порог их жилища.

А. Пичугин

— Марина, скажите — вот, действительно, в Абхазию в советские годы ездили, почему-то была такая долгая традиция от послевоенного времени до Перестройки, многие священнические семьи с детьми отдыхать, как вы уже в начале сказали. А почему, как вы думаете, в Абхазию? Это связано с Новым Афоном, с отшельниками? И вообще, какую роль играл Новый Афон, Ново-Афонский монастырь, закрытый, безусловно, в такой вот духовной советской жизни и в жизни семей, которые в Абхазию приезжали отдыхать?

М. Борисова

— Пещера Симона Кананита — она оставалась, её не разрушили. Более того, я считаю, что это такой тихий, незаметный подвиг верующих православных людей. В те времена, когда заходили в эту пещеру, там было всё приготовлено для того, чтобы, если зайдёт священник, можно было полноценно отслужить молебен. Там были иконочки, там были свечки, там даже коробочек со спичками всегда лежал. Там всегда было всё убрано, всё как-то так обихожено, насколько можно обиходить пещеру. Почему я говорю, что это подвиг? Потому что пещера эта находится в ущелье — с двух сторон горы. И эти горы считались пограничной территорией, то есть там были пограничные посты. Сойти на железнодорожной станции Псырцхе можно было только после шести часов утра. Потому что там был комендантский час, всё побережье проходили пограничники с собаками. И вот мы приезжали первой электричкой, чтобы в шесть часов там выйти, пройти по ущелью, зайти в пещеру. И то — это было в 1986 году, там был такой месячник борьбы с православием, очередной. Представьте себе: курортная зона, разгар лета. Естественно, мы все в каких-то сарафанах, в лёгких каких-то одеждах. Шесть часов утра — мы поднимаемся в пещеру, начинаем петь акафист. И в этот момент появляется милиционер и просит предъявить паспорта. Это просто я рассказываю, чтобы было понятно. Когда говорят про гонения, совершенно непонятно, что имеется в виду.

А. Пичугин

— Потому что у нас есть чёткое представление, что гонение — это когда забирают и расстреливают, или в лагерь сажают. А когда приходит милиционер и спрашивает паспорта во время акафиста в советское время, то это как бы и не гонение.

М. Борисова

— Да, но в тот же год они устраивали милицейские рейды. Они летали на милицейских вертолётах, выискивая площадки, где стояли кельи. Если находили, то они спускались, келью разрушали, а отшельника они забирали в милицию и потом по этапу отправляли на место постоянной прописки.

А. Пичугин

— Если она была. Ну, она явно была когда-то. Но так же и в 60-е годы, во времена хрущёвской кампании: не сажали особо, не забирали никого, разрушали, бульдозером сносили святые места, куда люди привыкли ходить, причём ходили с дореволюционных времён крестными ходами, часовни на источниках, оцепления выставляли. Гонение? Ну да, мы можем, верующие люди, назвать это гонением.

Игум. Назарий (Рыпин)

— Не пускали молодёжь на Пасху.

А. Пичугин

— Ну, и не только на Пасху — и на крупные праздники, например.

М. Борисова

— Почему любили ездить в Абхазию? Во-первых, потому что там верующие люди с удовольствием принимали эти семьи. Там были такие остановки, вот как та, где проводила отпуск я. Это дикий пляж. Там нет надзора, что ли. И плюс рядом огромное количество святынь, которые сохранились. Вот Гудаута, чуть вверх, там село под названием Лыхны — там потрясающий Успенский храм XII века, где сохранились фрески за алтарной апсидой. То есть рядом там, от Сухуми на автобусе немножко вверх поднимаешься, в Каманы, там тоже большое ущелье, где сразу три для православного святыни в одном месте: третья обретение главы Иоанна Предтечи, мученическая кончина святого Василиска и первое захоронение Иоанна Златоуста — когда он возвращался из ссылки, он там скончался.

А. Пичугин

— Да, это известная история. Никогда не был в Абхазии. Всегда все привозят красивые картинки и истории, но вот я как-то пока не побывал. Это программа «Светлые истории». Дорогие друзья, здесь, в студии Радио ВЕРА мы собираемся и рассказываем истории на разные темы. Всегда это каждый раз одна, но люди разные, и мы друг с другом их обсуждаем, вам рассказываем. И сегодня вместе с нами здесь наш гость — игумен Назарий (Рыпин), наместник Свято-Введенского Макариевского Жабынского мужского монастыря. И мои коллеги: Марина Борисова, Наталия Лангаммер. Я — Алексей Пичугин. Тема наша «Нечаянная радость» — истории о том, как мы чего-то, может быть, и не ждали, но очень хотели, или даже не задумывались, но вот получили и понимаем, что от Бога — то, что нас наполняет, то, чего мы очень бы хотели, но вот даже не ждали, что оно произойдёт, а оно случилось. Продолжим буквально через минуту.

А. Пичугин

— Возвращаемся в студию Светлого радио. Друзья, я напомню, что это программа «Светлые истории». Здесь вы нас можете не только слушать, но и смотреть — там, где Радио ВЕРА представлена в видеоформате. В первую очередь это наша группа во «ВКонтакте». И сегодня светлые истории рассказывают: наш гость — игумен Назарий (Рыпин), наместник Свято-Введенского Макариевского Жабынского мужского монастыря, — мои коллеги, Наталия Лангаммер, Марина Борисова, я, Алексей Пичугин. А истории на тему того, как мы, или, может быть, это какая-то чужая история, тут не так важно, но получили то, что очень хотелось, но о чём, может быть, даже и не мечталось, или мечталось, но было непонятно, когда оно случится. Но вот мы в этом видим какое-то проявление такой Божией милости, что ли. Наташа, твоя история.

Н. Лангаммер

— Вы знаете, я слушаю батюшку и Марину и думаю: что же у меня такого было духовного, вот что же такое надо рассказать, когда Господь подарил духовно правильное что-то такое. Наверное, самое духовно правильное было, когда я молилась иконе Богородицы «Трёх радостей», и у меня накрылись сразу три проекта, в которые я верила, в которые вкладывала силы. Это, в общем, были мои три пути дальнейшей жизни, так скажем. И вот когда они у меня все свернулись, я пришла в храм. Наверное, это самая большая радость, которую мне Божия Матерь подарила. А мысль у меня следующая, что вот эти радости меня сопровождают каждый день. Они маленькие, мне даже смешно о них рассказывать, но они всё время рядом. Вообще, как-то радостно от этого. Например, вот буквально на днях мы переезжали на дачу. Так получилось, что я переезжала одна, и мне помогала только пожилая родственница. А я, поскольку занимаюсь созданием украшений из камней, у меня этих камней очень много. Ну, в таких коробках пластиковых они хранятся. И вот таких коробочек, не знаю, штук 30, полных камней. Каждая весит, можете себе представить,сколько. Это вот как в анекдоте: у тебя что, камни в сумке? Да, у меня в сумке именно камни. И вот мы их как раз сложили в сумку и пытаемся перенести в машину. До лифта мы их волоком, из лифта мы их вытащили, а дальше надо по лестнице спускать — и в машину. Ночь. Мы переезжали ночью, чтобы пробок не было, пока собрались.
В общем, ночь. И я так в сердцах, извините за просторечие, говорю: «Господи, да пошли нам мужика уже!» И вдруг открывается дверь и входит парень-киргиз, который живёт над нами. Они меняются, всё время ротируются — здесь снимают квартиру. Он так проходит мимо, потом оборачивается и говорит: вам помочь? Мы говорим: если можно. Вот он перетащил всё в машину, всё поставил. Мы приехали на дачу — там появился такой же, который всё перенёс в дом. Это такая мелочь, но для женщин это ощутимо, когда мужчина просто берёт на плечо то, что мы вдвоём не можем поднять — так как-то Господь устроил. Вот такие мелкие радости. А если продолжать тему Марины и путешествий, то, знаете, у меня дважды было, когда мы путешествовали на машине, что называется, дикарём. И, не очень понимая, куда мы едем, сначала мы объезжали Крым вдоль берега. И вот уже вечер, и усталые, и жара. И мы понимаем, что вечер субботы — завтра надо попасть на Литургию. Куда? И вот мы едем, и вообще не понимаем, где остановиться. Уже, знаете, одну посмотрели какую-то гостиницу, что-то другое — всё не то. И уже хочется где-нибудь, но хоть как-нибудь упасть. И мы вот так поднимаемся по дороге, и вдруг оказываемся на вершине какого-то холма, и оттуда открывается вид. И мы видим шикарный, красавец храм-маяк. Я не помню, как называется это поселение.

А. Пичугин

— Я понимаю, о чём ты говоришь — он новый.

Н. Лангаммер

— Он новый, да. И он так освещён, и это, правда, был, как маяк, для нас. Мы спускаемся туда, чуть-чуть ниже.

А. Пичугин

— Вид фантастический оттуда.

Н. Лангаммер

— Да, вид фантастический. И мы попадаем на какую-то площадку, где есть магазины, спросить хоть какое-нибудь пристанище нам. И какие-то местные люди, то ли грузины, то ли армяне, говорят нам: пойдёмте. И они нас куда-то везут. И мы понимаем, что надо смириться. Мы хотели с красивым видом пожить. А тут нас куда-то везут, какими-то закоулками между домиками, куда-то вдаль от моря. Мы едем, едем, приезжаем. Значит, там маленькие-маленькие домики и застолье большое, какой-то пир. Мы проходим сквозь это застолье хозяев домика. Нас ведут через какие-то непонятные двери. В общем, дают нам комнатку с разбитым окном, мы говорим: и на том спасибо — кости куда-то положить. И нам говорят: вот хотите — там есть веранда, можно там поужинать, там вода есть и стол. И мы идём на эту веранду. И мы просто вот открываем рты, потому что с этой веранды, завешенной виноградом, если сесть лицом к краю веранды — она стоит на обрыве горы, — и с этого обрыва вот этот маяк, вот это Чёрное море, вот это море огней посёлка, где мы как раз и остановились, в нижней его части. Вот это было совершенно потрясающе для меня.
И второй эпизод нечаянной радости тоже был связан с поиском: а где же завтра пойти на Литургию? Это такой ключевой вопрос. То есть ты со всем можешь смириться, но с тем, чтобы не было храма в воскресенье, смириться сложно. Мы поехали отдыхать в другую сторону, в сторону Кавказа, и тоже искали место. А я знаю, что там есть место, где познакомились мои родители. Называется оно Якорная Щель. Собственно, это первопричина моего вообще существования на этом свете. И мы очень тоже хотели около моря остановиться. Если вы знаете, то как раз Кавказ, если ехать от Нового Афона в сторону Москвы, или вдоль моря ехать к Новому Афону, там от моря дальнейшие поселения отделяет железная дорога. То есть, чтобы попасть на пляж, нужно перейти эту железную дорогу. С нами был пожилой человек. Мы понимали, что он устанет ходить, он просто не будет ходить к морю. Ну, соответственно, мы ехали, молились. И вот вдруг мы видим, что дорога в каком-то месте, поскольку речка впадает в море, дорога немножко отходит от моря, чтобы автомобильная дорога и железнодорожная тоже могли подняться на мост. Он не прямо у моря, а чуть-чуть поодаль. И образуется вот такая вилочка, где дорога отходит, небольшое пространство. И там мы заглянули, спустились, и, на наше счастье, там стоит отель, в названии которого что-то про любовь. Мы останавливаемся. Посёлок называется Головинка.
Это как раз Якорная Щель, где познакомились родители. Мы счастливы, потому что это в отеле — выход прямо на пляж, вот прямо на гальку. И мы, ложась спать, начинаем мониторить уже через интернет: где же? И оказывается, что именно здесь рядом есть храм, и храм святой Нины. У меня маму зовут Нина. И мои родители как раз там познакомились. И вот это для меня тоже была такая вот радость путешествия в тех местах, о которых как раз Марина и рассказывала. Удивительные места. Новый Афон — тоже я там была, Марина. Я была в детстве, и я не понимала тогда, что такое Иверская гора, куда мы поднимаемся. Она такими дорожками, ступеньками вверх идёт. И все взрослые шли по ней, а я карабкалась, за корни держась, напрямую. Ну, там Иверская гора.

М. Борисова

— Да. Там напрямую ходят только исключительные животные, которые водятся, по-моему, только на Кавказе — это горные коровы. Ну, потому что их никто не пасёт — там нет лугов, там нет... Их выпускают, и они ходят, ищут корм. И по Иверской горе они поднимаются именно таким образом.

Н. Лангаммер

— Ну, видишь, я повторила путь ново-афонских коров. Монастырь тогда не работал, но воспоминания остались. И когда второй раз я туда приехала, я уже, конечно, осознанно... Ну, на гору я уже не взлезла, извините, но в пещеру Симона Кананита мы попали. И там рядом же храм, да, Марин? Или над пещерой сейчас храм?

М. Борисова

— Нет, храм тогда был на территории турбазы, поэтому он, естественно, был недействующим. 

Н. Лангаммер

— Сейчас он действует. И мы попали на службу. И удивительное было пение — один голос, но какой он был красивый. Вот эти кавказские какие-то ноты и греческое пение. И мы просто заслушались. И снова мы попали на службу. То есть путешествующих Господь всё-таки ведёт и приводит туда, куда нужно — и на ночлег, и для духовной пользы, если с молитвой и святитель Николай с нами, то мы действительно на этой службе. Я помню, время вообще потерялось. Мы стояли и слушали. Потрясающий совершенно был вечер уже вот осознанного моего посещения Нового Афона.

А. Пичугин

— «Светлые истории» на Радио ВЕРА, которые вы можете не только слушать, но и смотреть. В этой студии Наталия Лангаммер, Марина Борисова, я, Алексей Пичугин, и наш гость — игумен Назарий (Рыпин), наместник Свято-Введенского Макариевского Жабынского мужского монастыря. Тут, по идее, я должен историю рассказать. Но мы во время перерыва выяснили, что у отца Назария есть история про Абхазию. Давайте мы сейчас быстренько вам слово передадим, а потом уже я под занавес свою небольшую историю расскажу.

Игум. Назарий (Рыпин)

— Это курьёзная история. Как раз возле Ново-Афонского монастыря был такой хутор, назывался Анухва — туда, за Иверской горой. И я там познакомился с духовными чадами схиархимандрита Симеона, который в Гудауте раньше служил, а потом переехал после войны в Сочи. Под Сочи он жил со своей монашеской общиной женской. Чада у него эти остались. И, как оказалось, рядом с ними, через дорожку, в этом же хуторе жила пожилая монахиня Вера. Она была такой келейницей иеромонаха Филиппа, который был духовным чадом Феодосия Кавказского. И после закрытия монастыря в Одессе, Балтского, и женского монастыря, они сообща решили спасаться в Абхазии, что она будет ему помогать, он будет служить, и что он иногда делал втайне. И она доходила его до самой его смерти — он упокоился. Ездила в Трускавец, на своих плечах ему привезла воды — у него там большие проблемы с почками были. Но это отдельная история.
Курьёз в чём? Ещё в советские годы повадились отдыхающие из Ново-Афонского монастыря, где был пансионат, ходить туда и немножко хулиганить, шуметь, в этот хутор, и вели себя не очень там хорошо и прилично. А рядом там было кладбище. И мать Вера была с живым чувством юмора, живой человек, хотя она и случаи прозорливости проявляла, но при этом была совершенно простым, открытым человеком. Она в темноте забралась на это кладбище, уже вечерком, когда эти гуляли. И она так оттуда, с кладбища, таким стонущим голосом, с придыханием: «Ой, не душите, ой, отпустите!» И вот так она постенала-постенала. Отдыхающие это услышали, напряглись, их как ветром сдуло. Соответственно, распространился этот слух по пансионату, и больше там отдыхающие не... Нечаянная радость, да, вот такая, с чувством юмора. Она так нашлась. Царствие Небесное ей.
А. Пичугин

— У меня история под занавес нашей программы, такая действительно светлая, для меня светлая, простая, но духовная. Потому что я своё пребывание в этих местах всегда считаю, хотя, может быть, я уже слушателям, конечно, немного надоел с этими местами, они у меня стандартные всегда, но я своё пребывание в этих местах считаю вполне духовным, в том смысле, что они меня очень сильно духовно насыщают. Это Суздаль. Это не какие-то святые места в привычном смысле слова. А я совершенно уверен, что святые места могут быть очень разные. Это не обязательно какое-то место, где кто-то подвязался, спасался, где крест. Это могут быть места, которые тебя почему-то держат и не отпускают — вот как у меня Суздальское Ополье. В последние дни, месяцы постоянно мне, когда смотришь какие-то короткие видео, они попадаются с критикой Суздаля, потому что с каждым годом, конечно, всё дороже становится Суздаль, всё сложнее туда приехать. Сложнее припарковаться, если ты приехал на день, сложнее остановиться, если ты приехал на несколько дней, потому что всё дорого, всё там забито туристами. Хотя на самом деле, если приехать в Суздаль, по крайней мере, выкроить такую возможность где-то в будни, в середине недели, там никого не будет. Особенно если никаких фестивалей не проходит.
Но у меня такое место силы — это само Ополье, вот эти бескрайние суздальские поля, которые вот уже тысячу лет существуют. Они всё-таки в том виде, в котором есть, появились, благодаря человеческому вмешательству. Нечаянная радость, наверное, состоит в том, что каждый раз, уезжая из Суздаль, из меня что-то вот вырывается просто из груди. Даже если я знаю — много раз такое было, — что я уезжаю в девять вечера, а в девять утра на следующий день я из Москвы сюда вернусь, если зачем-то мне надо в Москве с утра побывать, вечером накануне. И всё равно из меня как будто вот что-то... Я каждый раз еду, и у меня полное ощущение, что я туда не вернусь, что всё — вот я уезжаю и не вернусь. Не знаю, всю жизнь, вот сколько я туда езжу, 25 почти лет, у меня каждое моё покидание Суздальского Ополья всегда вот как-то меня так выворачивает, за редким исключением.
Недавно мы с супругой туда поехали буквально на день, без ночёвки, вдвоём. Потому что она любит Суздаль, и я, понятно. И мы оставили ребёнка бабушке, и поехали в Суздаль на один день. И вот для меня это прям нечаянная радость. Потому что вот любое посещение этих полей для меня абсолютно духовно. Если туда привязать такую привычную духовную составляющую — да, там погибает, к сожалению (это не парадная история, мы про это даже фильмы снимали), огромное количество храмов, памятников. Тут кто как волен их считать. Кто-то это может назвать погибающей святыней, кто-то погибающим памятником архитектуры, для кого-то это неразрывно всё. Для меня это неразрывно.
И, пользуясь уж случаем, хочу сказать, что там несколько таких совершенно, казалось бы, безнадёжных памятников, на них постоянно... я вот 20 с лишним лет наблюдаю, как они разрушаются. И вроде ты смотришь, каждый раз приезжаешь: о, ещё стоит, ещё на месте, ещё не рухнул, ещё есть. А вот эта вот роспись — меня отучили говорить «фреска», потому что фреска — это всё-таки конкретная техника. Вот этот сюжет в этом храме, когда приезжаешь, он ещё на своём месте. И в 2004 году он был на своём месте. А потом смотришь фотографии 2004 года и прошедшего 2025 года и видишь, насколько катастрофичны эти разрушения. Я какой-то такой миссией важной считаю чаще об этом напоминать. Есть такой прекрасный проект, который мы всецело поддерживаем, с которым мы делаем совместные программы — «Консервация». Это проект Всероссийского общества охраны памятников истории и культуры. Они консервируют, в основном, храмы по всей России, в разных областях, республиках, и с Суздальским Опольем, с Владимирской, Ивановской областями, где оно находится. Вот во Владимирской области есть три храма потрясающих, которые, на первый взгляд, практически невозможно восстановить.
Но это, правда, святыни. На них обратили внимание — это Воскресенская Слободка между Владимиром и Суздалем, это храм в селе Кибол, прямо рядом с Суздалем (на него даже, кажется, мы на радио какой-то сбор проводили), это храм Михаила Архангела в селе Весь. И ещё одна усадьба в селе Черниж. Вот просто даже ради того, что мы очень часто говорим здесь про Суздальское Ополье, про Суздаль, и, наверное, даже кого-то, может быть, этими историями утомили — но мне кажется, чем больше говоришь, тем всё равно больше ты кого-то подбиваешь на то, чтобы зайти на сайт «Консервации», посмотреть, если есть возможность, то поддержать эти начинания. Просто потому, что не будет замечательного усадебного дома в селе Черниж. А очень не хотелось бы, потому что в этой части Владимирской области практически нет частновладельческих усадеб, а вот в селе Черниж одна есть. Это даже для дореволюционного времени уникально было. Но вот она сохранилась до наших дней и может ещё прожить сколько-то. Храм в селе Кибол, храм в селе Весь, храм в селе Воскресенская Слободка между Владимиром и Суздалем.
Ну вот хоть как-то можно, обращая внимание, надеяться, что люди обратятся и поддержат. Для меня это, правда, нечаянная радость, если удастся эти памятники законсервировать. Я в своём отношении к ним прошёл какой-то очень длинный путь. Мне долгое время казалось, что, наверное, не надо их даже консервировать и трогать, поскольку они несут на себе вот такой отпечаток тех людей, которые их создавали. Прошло сто лет, когда к ним никто не прикасался. И вот всё, что я вижу: остатки побелки, затирки, кресты, росписи, кирпичи — всё это вот точно так же на своём месте, как это туда определили люди, которых давным-давно нет, и даже могил их уже не найти. И для меня это было очень ценно. Но теперь с каждым годом я вижу, как конец их приближается. Они, конечно, может быть, ещё и сто, и двести лет простоят, разрушаясь, но всё-таки, если есть возможность как-то это прекратить... Вот это, правда, нечаянная радость, потому что этого не ожидаешь. И ты даже не думаешь, что кто-то ими займётся. И очень важно, что займётся профессионально.

Вдвойне приятно, что хотя бы на какие-то из них обращают внимание профессиональные реставраторы, которые не просто там что-то по сырой кладке помажут. Такие храмы, к сожалению, тоже есть в Суздале. Их восстанавливали общины, в них начинались службы. А потом прекращались, потому что оказывалось, что это было не восстановление, а просто вот такое внешнее подновление, которое вело к дальнейшим разрушительным последствиям. Я каждый раз боюсь за Суздальское Ополье, что вот я вернусь туда... бывает, что я там месяцами не появляюсь. Понятно, что очень много всего, и всё не успеешь, но месяцами там порой не появляешься и очень боишься, и едешь туда: вот всё-таки у меня получилось — я ещё раз сюда вернусь. Но ты очень боишься, что что-то там навсегда изменилось.

М. Борисова

— А наоборот: нечаянная радость, когда ты уже думал, что там всё развалилось, а ты приехал, а там вдруг восстанавливается — такое было?

А. Пичугин

— Тут страх сразу: кто восстанавливает? А вдруг там сейчас так напортят, что лучше бы не восстанавливали? Я поэтому говорю про те места, которыми профессионалы именно начинают заниматься — я за этим слежу.

Н. Лангаммер

— Давайте помолимся тогда перед иконой «Нечаянная Радость» Пресвятой Богородицы, чтобы сохранились такие дивные места.

А. Пичугин

— Я всех призываю приезжать в Суздаль и смотреть не только парадную часть, но и всё Ополье, потому что оно очень большое. Ты ощущаешь там какую-то вековую... Далеко не у всех это получается, но так как всё-таки опыт поездок в археологические экспедиции, четверть века в эти места, он никуда не может деться, ты понимаешь, как они здесь жили, где, что видели. Ты в какой-то момент ощущаешь с ними совершенно точно установившуюся связь. И вот ты хочешь об этом рассказывать, говорить, возить, показывать. Но всё в один Суздаль не упирается. Там есть Гаврилов Посад, Юрьев-Польский и другие славные места. Ну, вот такая у меня, наверное, нечаянная радость, связанная с Опольем, которой мне всегда хочется делиться с нашими слушателями. Нечаянная радость.

Н. Лангаммер

— У тебя много нечаянных радостей. Когда ты возвращаешься каждый раз, ты чему-то радуешься — что хотя бы вернулся, получается.

М. Борисова

— А когда ты видишь, что на месте чего-то разрушенного воссоздано то, что там было, по каким-то старым чертежам, по каким-то фотографиям, тебя это радует?

А. Пичугин

— А это отдельный разговор. Да, скорее радует. Это даже не связано с конкретным местом. Когда говоришь с профессиональными реставраторами, они говорят, что есть вот конвенция, которая запрещает воссоздавать памятники. То есть, когда памятники воссоздаются, это всё на свой страх и риск, и никакого отношения к наследию этот новодел уже не имеет. Но в том же Суздале, например, я абсолютно уверен, что нужно воссоздать, тем более всё сохранилось, обмеры, чертежи Троицкого собора, самого большого храма в Суздале, который был когда-то снесён. А с ним город приобретёт вид, который никто не наблюдал последние почти сто лет. Но есть фотографии, и ты, глядя на них, понимаешь, что это ценно. Я бы вернул в Москву, безусловно, это прямо моя мечта всей жизни, храм Успения на Покровке. Мы столько людей получили, которые восторгались им и поэтому начинали творить. Достоевский говорил, что ему очень хочется писать, глядя на храм Успения на Покровке, который он называл русским Нотр-Дамом. Лихачёв говорил, что он отчасти начал заниматься русской культурой после того, как увидел храм Успения на Покровке. А мы не можем его увидеть, и фотографии не передадут. Но есть все обмеры.
Я считаю, что тут это просто нужно вернуть Москве. И как Никола Большой Крест, как Сухареву башню, как Красные ворота, как много всего того, что, кстати, и сейчас исчезает. Но это вот то, что формирует такой вот облик Москвы. Рустам Рахматуллин, знаменитый наш исследователь Москвы, москволюб — его краеведом даже не назовёшь, наверное, он всё-таки сам бы не хотел, — он когда-то придумал такой термин «облюбование Москвы». Вот это правда. Чтобы мы могли в полной мере наслаждаться какими-то местами. Они сиротски выглядят без этих зданий. Можно не считать их памятниками. Но они памятник уже самим себе. Вот в Ополье, например, я знаю много мест, где стоят храмы. Их в траве не видно — там их снесли практически до середины стен. Ну, на полтора метра они торчат, и всё. Но хотя бы какие-то стенды, хотя бы какое-то вот... Они должны быть памятниками себе и тем людям, которые на этих местах жили, молились, верили, сеяли, пахали, обрабатывали эту землю, были её частью, а теперь вот нет. Это чёрные дыры наши.

Н. Лангаммер

— Когда-то Москва считалась самым красивым городом Европы. Да?

А. Пичугин

— Ну, отчасти, наверное, одним из самых красивых. Она в XVII веке была вторым по величине городом Европы некоторое время. Но сейчас она тоже один из самых больших городов мира. Но, кстати, далеко не самый большой.

М. Борисова

— Какое счастье!

Игум. Назарий (Рыпин)

— И очень красивый город, один из красивейших городов Европы.

Н. Лангаммер

— Но просто те объекты, о которых говорит Алексей, они, конечно, вернут, наверное, если они восстановлены будут, вернут облик той Москвы, которой любовались ещё тогда, в Золотой век.

М. Борисова

— По крайней мере, если искать в своей памяти нечаянную радость на эту тему, то у меня, наверное, самая большая нечаянная радость была, когда я увидела на Красной площади воссозданный Казанский собор.

А. Пичугин

— И Воскресенские ворота?

М. Борисова

— Последнее, что было на этом месте при советской власти — это был общественный туалет.

А. Пичугин

— Даже я его помню.

М. Борисова

— В Москве их было мало. Это был один из самых известных.

Н. Лангаммер

— Китай-город радует, когда он стал появляться. Потому что в советское время я не слышала про саму стену.

А. Пичугин

— Я бы и стену восстановил, честно говоря. Был проект когда-то её воссоздания. Хотя профессиональные реставраторы, историки архитектуры, искусствоведы категорически не согласны с этим, потому что если утрачено, то, к сожалению, утрачено. Но тут есть о чём подискутировать. А в эфире были «Светлые истории», которые вы и смотрели, и слушали. Здесь, в этой студии, вместе с нами и с вами был игумен Назарий (Рыпин), наместник Свято-Введенского Макариевского Жабынского мужского монастыря. Мои коллеги, Наталия Лангаммер, Марина Борисова, я, Алексей Пичугин, прощаемся с вами. До новых встреч. Всего доброго.

М. Борисова

— До свидания.

Игум. Назарий (Рыпин)

— До свидания.

Н. Лангаммер

— До свидания.

---

Все выпуски программы Светлые истории

• «Истории из монастырей». Протоиерей Александр Дьяченко
• «Проводник»
• «Жизнь по воле Божией»